Интеллигенция была счастлива: наконец-то она была вместе с народом! На митингах «чистая» публика, затаив дыхание, слушала выступления малограмотных рабочих; профессора интересовались политическими взглядами своих кухарок; казалось, наступило всеобщее братство. Теоретические споры между партиями отошли на второй план – в 1905 году все они объединили свои усилия в борьбе против главного врага.
Каждая партия вносила свой вклад в общее дело.
Эсеры резко усилили террор; политические убийства следовали одно за другим. В феврале 1905 года был убит давно ненавидимый революционерами дядя Николая II – московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович. Назначение на губернаторскую должность в годы революции расценивалось чиновниками почти как смертный приговор.
Социал-демократы, продолжая повсеместно организовывать забастовки в промышленности, стремились внушить рабочим, что единственный путь к свободе – это всеобщее вооруженное восстание, которое позволит свергнуть царя и установить в России республику. Началом такого восстания должна была послужить всеобщая политическая забастовка, а «то, что не доделано стачкой, должно быть дополнено непосредственным, планомерно организованным разрушением – порчей полотна дороги, телефонных и телеграфных проводов, мостов и т.п. Специально в городах … может потребоваться разрушение газовых и электрических проводов и, наконец, при известных условиях большое значение может иметь даже перерыв водоснабжения».
Либеральные организации не прибегали и не призывали к насильственным действиям, предпочитая «моральное давление» – петиции, демонстрации, политические стачки. Но в то же время они не только не осуждали своих «друзей слева», считавших вооруженное насилие лучшим способом борьбы, но и активно их поддерживали (характерная карикатура тех дней: почтенный профессор обращается к царю: «Ваше Величество, дайте конституцию, а то эсеры стрелять будут!»).
Лидеры Союза освобождения старались организовать и объединить все оппозиционные силы, создать «единый фронт» давления на правительство. Весной-летом 1905 года возникло множество профессиональных объединений (союзы адвокатов, журналистов, врачей, учителей, почтовых и телеграфных служащих и т.д. и т.п.), которые активно и громогласно требовали политических свобод и проведения всеобщих выборов в Учредительное собрание. В конце концов все эти союзы объединились в «Союз союзов», к нему примкнули и земства. Возможности согласованных антиправительственных действий разных слоев населения после этого резко возросли.
Петербургский генерал-губернатор Дмитрий Трепов, которого Николай II наделил «диктаторскими полномочиями» для подавления беспорядков, так и не решился применить эти полномочия и умолял царя дать «бунтовщикам» все, что они хотят. Других желающих стать «диктаторами» в окружении Николая не нашлось, а великий князь Николай Николаевич пригрозил покончить с собой, если император прикажет ему принять на себя такую роль. Выход оставался один – отказываться от самодержавной власти и «даровать» конституцию.
Сделать это царю посоветовал Витте, он же написал и текст царского манифеста, опубликованного 17 октября 1905 года.
В столицах манифест вызвал почти всеобщее ликование, но в провинции реакция была иной. Там многие были возмущены тем, что царь под давлением каких-то «смутьянов» отказался от полноты власти.
Защитники неограниченной монархии – «черносотенцы» – при активной поддержке или попустительстве местного начальства и полиции нападали на участников митингов и демонстраций, жгли помещения демократических организаций, устраивали еврейские погромы. Они останавливали на улицах прохожих, заставляя их петь гимн «Боже, царя храни», и зверски избивали тех, кто отказывался. Поводом для расправы, убийства могли стать короткие волосы у женщин и длинные – у мужчин, очки или неславянская внешность.
По оценкам современников, в сотне городов за две-три недели было убито до четырех тысяч человек и искалечено около десяти тысяч.
Премьер-министр Сергей Витте серьезно готовился к работе с «крестьянской» Думой: по его указанию был подготовлен проект закона о принудительном выкупе части помещичьих земель в пользу крестьян.
Кроме того, премьер еще до созыва Думы пытался добиться взаимопонимания с ее вероятными лидерами – кадетами, предлагая им министерские посты. Однако ни то, ни другое не удалось: царь не одобрил земельный законопроект, а кадеты не пожелали терять «доброе имя», идя работать в правительство.
Поняв, что сработаться с Думой не удастся, Витте накануне ее открытия подал в отставку. Вместо него на пост главы правительства был назначен вовсе не желавший этой должности петербургский бюрократ «старой закалки» Иван Горемыкин.
Эта партия организовалась за несколько дней до выхода Манифеста 17 октября, вобрав в себя большинство либерального Союза союзов.
Здесь был весь цвет российской интеллигенции, воодушевленной «выбитой» из правительства конституцией и желавшей продолжать борьбу до полной победы над самодержавием. Центральный комитет этой «партии профессоров» наполовину состоял из известнейших в стране ученых, а ее признанным лидером был историк, ученик Ключевского, Павел Милюков.
Кадеты шли в Думу исключительно ради того, чтобы использовать ее как удобный и легальный инструмент борьбы с правительством. Главным в их предвыборной программе было требование немедленного созыва Учредительного собрания (чтобы оно вместо «дарованной», и потому непрочной, конституции демократически приняло бы новый Основной закон).
Смиряться с теми ограниченными полномочиями, которые были предоставлены Думе, кадеты во всяком случае не собирались и надеялись, что при поддержке народа Дума сумеет «добить» самодержавие и отобрать оставшуюся в его руках власть.
За кадетов проголосовали не только 19 из 20 крупнейших российских городов, но и значительная часть крестьян – партия «из тактических соображений» включила в свою программу и требование принудительного выкупа помещичьих земель.
Новый премьер заслужил всеобщую ненависть «левых» своими жесткими мерами против революционного насилия и террора. Участников вооруженных выступлений в городах и деревнях теперь стали судить специально созданные военно-полевые суды, состоящие из офицеров, и приговоры их были беспощадны. Такого масштаба правительственного насилия Россия до тех пор не знала.
С середины 18 века в России не применялась смертная казнь за уголовные преступления; в 19 веке казни революционеров резко осуждались образованным обществом и лишь усиливали симпатии к «несчастным юношам». Поэтому начатый Столыпиным «террор против террористов» был по российским понятиям неслыханной жестокостью (хотя казненных по приговорам военных судов было значительно меньше, чем убитых террористами в 1906-07 годах государственных служащих).
Решающей силой третьей Думы стали «октябристы» — они были единственной партией в стране, которую удовлетворяла сложившаяся после революции компромиссная политическая система: все более левые партии были недовольны сохранившейся реальной властью царя, более правые – ограничением самодержавия. Вся программа этой партии, собственно, выражалась в ее названии — «Союз 17 октября» — октябристы считали необходимым поддерживать власть, пока она выполняет положения царского Манифеста. Лидер партии Александр Гучков готов был выдать Столыпину «кредит доверия» под обещанные правительством реформы и даже, жертвуя собственной репутацией, одобрить военно-полевые суды.
Если абсолютное большинство населения страны лишено права свободно распоряжаться даже собственной жизнью, как можно сразу позволить им распоряжаться судьбой всего государства? Если даже самые образованные люди в стране не испытывают уважения к закону и готовы оправдывать террор, как можно обходиться без «военно-полевой» юстиции? Логика Столыпина была такова: сначала в России должны появиться сознательные граждане, а потом они сами обеспечат твердое соблюдение своих прав и свобод.
Такой взгляд на вещи был противоположен традиционной вере большинства российской интеллигенции, убежденной, что сначала необходимо дать всему народу права и свободы, и только тогда население превратится в ответственных и законопослушных граждан. Не удивительно, что Столыпин сразу прослыл в этих кругах «реакционером», хотя его программа имела отчетливо либеральную направленность.
Либеральный премьер-министр Коковцов не допустил роспуска Думы, объяснив царю, что без Думы будет гораздо труднее получать иностранные займы, но вскоре поплатился за свое заступничество отставкой.
В начале 1914 года председателем правительства вновь был назначен уже окончательно одряхлевший Горемыкин. 75-летний премьер вполне самокритично отозвался о своем назначении: «Я напоминаю старую енотовую шубу, которая уложена в сундук и засыпана камфарою, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился»…
В Москве социал-демократы и эсеры усиленно вооружали боевые дружины, обучали их стрельбе и тактике городских боев. 7 декабря Московский совет организовал в городе всеобщую забастовку, а 10-го дружинники завязали уличные бои с полицией, кольцо баррикад опоясало центр города. Московские власти, чувствуя ненадежность городского гарнизона, были не в состоянии справиться с 8 тыс. боевиков. По единственной действовавшей железной дороге из Петербурга была переброшена часть царской гвардии – Семеновский полк, который и решил дело – очаги восстания были ликвидированы один за другим.
Дольше всех держался рабочий район Пресни, но и он в конце концов был разбит артиллерией. После подавления восстания начались массовые расстрелы всех подозреваемых, но большинство боевиков и партийных организаторов заблаговременно скрылись из города.
Примерно в то же время Советы в целом ряде городов (в Красноярске, Чите, Новороссийске, Харькове, Ростове-на-Дону и др.) попытались поднять такие же восстания, но и они были подавлены войсками.