Родился в 1879 году. Отец – судья. Учился в Петербургском университете – арест, тюрьма, эмиграция. Один из основателей и организаторов партии социалистов-революционеров и ее Боевой организации. Своей революционной профессией сделал террор. Террорист он был действительно прирожденный – осторожный, абсолютно бесстрашный, жесткий, артистичный, удачливый. И в то же время – писатель, повести которого интересно читать и сегодня («Конь блед» и др.).

С большевистской революцией боролся до конца, идя на любые союзы со своими вчерашними «мишенями»: «Почему же я тогда пошел к Каледину и Корнилову? Что мне было делать: один бороться не мог. В эсеров я не верил, потому что видел их полную растерянность, полное безволие, отсутствие мужества… А кто боролся? Да один Корнилов! И я пошел к нему».

Уехал в Европу в 1918 году представителем Колчака за границей, выбивал у бывших союзников помощь «белым» армиям. После встречи с ним Уинстон Черчилль записал свои впечатления: «Вся жизнь Савинкова прошла в конспирации. Без религии, как ее учит церковь; без морали, как ее предписывают люди; без дома и страны; без друзей, без страха; охотник и преследуемый; непреклонный, непобедимый, один…»

Продолжал воевать с большевиками и после поражения «белого» дела – в Польше организовал отряды из русских офицеров, которые совершали кровавые рейды по Белоруссии.

В 1924 году советская контрразведка заманила его на территорию СССР и там он был арестован. Состоялся суд, приговоривший его к расстрелу, но в ответ на его покаяние и отказ от дальнейшей борьбы было объявлено о замене казни 10-летним заключением. Через несколько месяцев Савинков выбросился с пятого этажа во внутренний двор тюрьмы.

Это официальная версия, хотя некоторые чекисты в доверительных беседах признавались, что сами выбросили «кавалергарда революции» из окна. Место захоронения — неизвестно…

 

 

 

1862 – 1911

Родился в генеральской семье, владевшей несколькими поместьями в разных губерниях. Детство и юность провел в Литве. Закончил физико-математический факультет Петербургского университета. Ещё будучи студентом, женился на невесте убитого на дуэли старшего брата, сам стрелялся с его убийцей и был ранен.

Проведя почти сорок лет в западных губерниях, он часто бывал в Германии и восхищался образцовыми фермерскими хозяйствами немецких крестьян. Этот образ семейного богатого и ухоженного хутора остался у него на всю жизнь, как идеал крестьянской жизни. Назначенный в 1902 году саратовским губернатором, внимательно изучал устройство русской деревенской жизни, мечтал о её переделке по западному образцу. Во время крестьянских волнений 1905 года ездил по губернии с военными отрядами, подавляя бунты и изымая в деревнях награбленное помещичье имущество.

Весной 1906 года Столыпин был неожиданно вызван в столицу и назначен министром внутренних дел, а затем и главой правительства. Честолюбивый и решительный провинциал понадобился в Петербурге, чтобы противостоять «левой» Думе. Он был чуть ли не единственным среди высших сановников, умевшим публично выступать не только в своём кругу, но и перед бурлящим и протестующим собранием народных избранников. Депутаты невольно затихали, когда на трибуне появлялся мрачный Столыпин с бледным лицом и черной бородой, его металлический голос доносил чеканные фразы до самых дальних рядов зала.

Первое время Столыпин имел почти неограниченное влияние на Николая II, но вскоре выяснилось, что царю он был нужен только как щит против революции, но не как преобразователь России. Он подавил массовые выступления в стране, подчинил правительству Думу, начал реформировать деревню и – оказался более не нужным. Все настойчивее и грубее ему давали понять, что он сам должен уйти со сцены. Характерный эпизод: накануне гибели, приехав в Киев вместе с царём и его многочисленной свитой, Столыпин остался один стоять на вокзальной площади – ему «забыли» подать экипаж!

Полиция заранее знала о подготовке покушения на Столыпина, но охрана главы правительства усилена не была. Агент-провокатор, сообщивший о готовящемся убийстве, был допущен во время спектакля в театральный зал и, подойдя к Столыпину, выстрелами из револьвера смертельно ранил его.

Как такое могло случиться, не ясно до сих пор. Очевидно лишь одно – в 1911 году жизнью Столыпина более не дорожили. Николай II уклонился от участия в похоронах своего премьер-министра.

 

 

 

1862-1936

Московский промышленник, купеческий сын, внук и правнук. Окончив исторический факультет университета и отслужив в армии, продолжил учебу в университетах Германии, входил в кружок очень известных впоследствии молодых экономистов, историков, юристов. Но теоретические занятия были все же не по нему – его кипучей натуре постоянно требовалось живое, конкретное дело.

В короткий срок он стал популярным в Москве общественным деятелем – избирался судьей, заместителем городского головы, был организатором помощи голодающим. Но и этой будничной работы ему было мало.

Он вновь вступает в армию и служит в Маньчжурии, а после этого срывается в Южную Африку, чтобы вместе с бурами воевать против англичан. Через несколько месяцев боев, в которых он показал себя человеком храбрым до безрассудства, Гучков был ранен в ногу и попал в плен. Вернувшись в Россию, он вновь едет на войну – русско-японскую – как руководитель Красного Креста. Там, видя как отступающая армия оставляет в Мукдене на произвол судьбы госпитали, принимает решение остаться с ранеными и требовать от японцев гуманного к ним отношения. Его поведение произвело впечатление и на японское командование – через месяц Гучкова перевели через линию фронта в расположение русских войск.

Романтический авантюризм этого человека сказывался, однако, только на его личной жизни – политический разум его всегда оставался трезвым и взвешенным. Очутившись в бурной круговерти событий 1905 года, Гучков объединяет вокруг себя людей из торгово-промышленных кругов, понимавших, что дальнейшее (после царского Манифеста) продолжение революции грозит развалом государства с непредсказуемыми последствиями. Созданный им «Союз 17 октября» активно содействовал проведению столыпинских реформ, а сам Гучков был избран председателем III Думы.

Но партнерские и дружеские отношения со Столыпиным начали быстро портиться, когда лидер «октябристов» стал подозревать, что премьер ради сохранения своего кресла готов идти на слишком большие уступки «твердолобым» реакционерам. После убийства Столыпина и усиления власти дворцовых кругов Гучков встал в резкую оппозицию к Николаю II и его окружению. В это время он становится чуть ли не самым ненавистным человеком для царского двора (и особенно для царицы).

Чувствуя приближение новой революции, Гучков вместе со своими единомышленниками организует в конце 1916 года заговор с целью совершить дворцовый переворот, но стихийный Февраль опередил их планы. Гучков лично принял из рук Николая акт отречения от престола.

Во Временном правительстве Гучков стал военным министром, но, осознав, что не в силах справиться с растущей анархией в армии, сам ушел в отставку. В гражданскую войну он был одним из самых деятельных организаторов «белого» движения.

Жизнь в эмиграции была для такого человека, как Гучков, временем мучительного и безнадежного угасания («… тускло, неуютно, холодно, голодно…»). Горем последних лет его жизни была его дочь, ставшая ярой сталинисткой (и, как выяснилось позже, тайным агентом-террористкой НКВД).

 

 

 

БАЛАГАНЧИК

 

Вот открыт балаганчик

Для веселых и славных детей,

Смотрят девочка и мальчик

На дам, королей и чертей.

И звучит эта адская музыка,

Завывает унылый смычок.

Страшный черт ухватил карапузика,

И стекает клюквенный сок.

 

Мальчик

Он спасется от черного гнева

Мановением белой руки.

Посмотри: огоньки

Приближаются слева…

Видишь факелы? видишь дымки?

Это, верно, сама королева…

 

Девочка

Ах, нет, зачем ты дразнишь меня?

Это – адская свита…

Королева – та ходит средь белого дня,

Вся гирляндами роз перевита,

И шлейф ее носит, мечами звеня,

Вздыхающих рыцарей свита.

 

Вдруг паяц перегнулся за рампу

И кричит: «Помогите!

Истекаю я клюквенным соком!

Забинтован тряпицей!

На голове моей – картонный шлем!

А в руке – деревянный меч!»

 

И заплакали девочка и мальчик,

И закрылся веселый балаганчик.



 

 

***

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у царских врат,

Причастный тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.



 

 

***

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

О Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Наш путь – степной, наш путь в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о Русь!

И даже мглы – ночной и зарубежной –

Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснет святое знамя

И ханской сабли сталь…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Лети, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца!

Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

Покоя нет! Степная кобылица

Несется вскачь!

 

 

***

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?

Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!

Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…

Вольному сердцу на что твоя тьма?

Знала ли что? Или в Бога ты верила?

Что там услышишь из песен твоих?

Чудь начудила, да Меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых…

Лодки да грады по рекам рубила ты,

Но до Царьградских святынь не дошла…

Соколов, лебедей в степь распустила ты –

Кинулась из степи черная мгла…

За море Черное, за море Белое

В черные ночи и белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни…

Тихое, долгое, красное зарево

Каждую ночь над становьем твоим…

Что же маячишь ты, сонное марево?

Вольным играешь ты духом моим?



 

***

Когда вы стоите на моем пути,

Такая живая, такая красивая,

Но такая измученная,

Говорите все о печальном,

Думаете о смерти,

Никого не любите

И презираете свою красоту —

Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,

Не обманщик и не гордец,

Хотя много знаю,

Слишком много думаю с детства

И слишком занят собой.

Ведь я — сочинитель,

Человек, называющий все по имени,

Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Все же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные

Речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как — только влюбленный

Имеет право на звание человека.

 

 

***

Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов,

Звонким голосом

И совсем неуважительной к занятиям

Болтовней.

Она немедленно уронила на пол

Толстый том художественного журнала,

И сейчас же стало казаться,

Что в моей большой комнате

Очень мало места.

Все это было немножко досадно

И довольно нелепо.

Впрочем, она захотела,

Чтобы я читал ей вслух «Макбета».

Едва дойдя до пузырей земли,

О которых я не могу говорить без волнения,

Я заметил, что она тоже волнуется

И внимательно смотрит в окно.

Оказалось, что большой пестрый кот

С трудом лепится по краю крыши,

Подстерегая целующихся голубей.

Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,

И что прошли времена Паоло и Франчески.



 

В РЕСТОРАНЕ

 

Никогда не забуду (он был, или не был,

Этот вечер): пожаром зари

Сожжено и раздвинуто бледное небо,

И на желтой заре — фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.

Где-то пели смычки о любви.

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко

Взор надменный и отдал поклон.

Обратясь к кавалеру, намеренно резко

Ты сказала: «И этот влюблен».

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,

Исступленно запели смычки…

Но была ты со мной всем презрением юным,

Чуть заметным дрожаньем руки…

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,

Ты прошла, словно сон мой легка…

И вздохнули духи, задремали ресницы,

Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала

И, бросая, кричала: «Лови!..»

Монисто бренчало, цыганка плясала

И визжала заре о любви.



 

***

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.  



 

***

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.



 

***

Была ты всех ярче, верней и прелестней,

Не кляни же меня, не кляни!

Мой поезд летит, как цыганская песня,

Как те невозвратные дни…

Что было любимо — все мимо, мимо,

Впереди — неизвестность пути…

Благословенно, неизгладимо,

Невозвратимо… прости!



 

Зинаиде Гиппиус

 

Рожденные в год глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота — то гул набата

Заставил заградить уста.

В сердцах, восторженных когда-то,

Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье, —

Те, кто достойней, боже, боже,

Да узрят царствие твое!



 

***

 

О доблестях, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Перед мной сияло на столе.

 

Но час настал, и ты ушла из дому.

Я бросил в ночь заветное кольцо.

Ты отдала свою судьбу другому,

И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем…

Вино и страсть терзали жизнь мою…

И вспомнил я тебя пред аналоем,

И звал тебя, как молодость свою…

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла…

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в сырую ночь ушла…

 

Уж не мечтать о нежности, о славе,

Все миновалось, молодость прошла!

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.



 

***

Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,

    Молодеет душа.

И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,

    Не дыша.

Снится — снова я мальчик, и снова любовник,

    И овраг, и бурьян.

И в бурьяне — колючий шиповник,

    И вечерний туман.

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,

    Старый дом глянет в сердце мое,

Глянет небо опять, розовея от краю до краю,

    И окошко твое.

 

Этот голос — он твой, и его непонятному звуку

    Жизнь и горе отдам,

Хоть во сне, твою прежнюю милую руку

    Прижимая к губам.



 

***

 

Превратила всё в шутку сначала,

Поняла — принялась укорять,

Головою красивой качала,

Стала слезы платком вытирать.

 

И, зубами дразня, хохотала,

Неожиданно всё позабыв.

Вдруг припомнила всё — зарыдала,

Десять шпилек на стол уронив.

 

Подурнела, пошла, обернулась,

Воротилась, чего-то ждала,

Проклинала, спиной повернулась,

И, должно быть, навеки ушла…

 

Что ж, пора приниматься за дело,

За старинное дело свое.

Неужели и жизнь отшумела,

Отшумела, как платье твое?



 

В ДЮНАХ

 

Я не люблю пустого словаря

Любовных слов и жалких выражений:

«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «Навеки твой».

Я рабства не люблю. Свободным взором

Красивой женщине смотрю в глаза

И говорю: «Сегодня ночь. Но завтра —

Сияющий и новый день. Приди.

Бери меня, торжественная страсть.

А завтра я уйду — и запою».

 

Моя душа проста. Соленый ветер

Морей и смольный дух сосны

Ее питал. И в ней — всё те же знаки,

Что на моем обветренном лице.

И я прекрасен — нищей красотою

Зыбучих дюн и северных морей.

 

Так думал я, блуждая по границе

Финляндии, вникая в темный говор

Небритых и зеленоглазых финнов.

Стояла тишина. И у платформы

Готовый поезд разводил пары.

И русская таможенная стража

Лениво отдыхала на песчаном

Обрыве, где кончалось полотно.

Так открывалась новая страна —

И русский бесприютный храм глядел

В чужую, незнакомую страну.

 

Так думал я. И вот она пришла

И встала на откосе. Были рыжи

Ее глаза от солнца и песка.

И волосы, смолистые как сосны,

В отливах синих падали на плечи.

Пришла. Скрестила свой звериный взгляд

С моим звериным взглядом. Засмеялась

Высоким смехом. Бросила в меня

Пучок травы и золотую горсть

Песку. Потом — вскочила

И, прыгая, помчалась под откос…

 

Я гнал ее далёко. Исцарапал

Лицо о хвои, окровавил руки

И платье изорвал. Кричал и гнал

Ее, как зверя, вновь кричал и звал,

И страстный голос был — как звуки рога.

Она же оставляла легкий след

В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,

Когда их заплела ночная синь.

 

И я лежу, от бега задыхаясь,

Один, в песке. В пылающих глазах

Еще бежит она — и вся хохочет:

Хохочут волосы, хохочут ноги,

Хохочет платье, вздутое от бега…

Лежу и думаю: «Сегодня ночь

И завтра ночь. Я не уйду отсюда,

Пока не затравлю ее, как зверя,

И голосом, зовущим, как рога,

Не прегражу ей путь. И не скажу:

«Моя! Моя!» — И пусть она мне крикнет:

«Твоя! Твоя!»



ГАМАЮН, ПТИЦА ВЕЩАЯ

(картина Васнецова)

 

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет,

Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..



 

РОССИЯ

 

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы росписные

В расхлябанные колеи…

 

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые,-

Как слезы первые любви!

 

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

 

Пускай заманит и обманет,-

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

 

Ну что ж? Одно заботой боле —

Одной слезой река шумней

А ты все та же — лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

 

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..



 

СКИФЫ

 

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

 

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!

 

Века, века ваш старый горн ковал

И заглушал грома, лавины,

И дикой сказкой был для вас провал

И Лиссабона, и Мессины!

 

Вы сотни лет глядели на Восток

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

 

Вот — срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет — не будет и следа

От ваших Пестумов, быть может!

 

О, старый мир! Пока ты не погиб,

Пока томишься мукой сладкой,

Остановись, премудрый, как Эдип,

Пред Сфинксом с древнею загадкой!

 

Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!…

 

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжет, и губит!

 

Мы любим все — и жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно всё — и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

 

Мы помним всё — парижских улиц ад,

И венецьянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кельна дымные громады…

 

Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

 

Привыкли мы, хватая под уздцы

Играющих коней ретивых,

Ломать коням тяжелые крестцы,

И усмирять рабынь строптивых…

 

Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные обьятья!

Пока не поздно — старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем — братья!

 

А если нет — нам нечего терять,

И нам доступно вероломство!

Века, века вас будет проклинать

Больное позднее потомство!

 

Мы широко по дебрям и лесам

Перед Европою пригожей

Расступимся! Мы обернемся к вам

Своею азиатской рожей!

 

Идите все, идите на Урал!

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!

 

Но сами мы — отныне вам не щит,

Отныне в бой не вступим сами,

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами.

 

Не сдвинемся, когда свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!…

 

В последний раз — опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!



ДВЕНАДЦАТЬ

 

1

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!

Завивает ветер

Белый снежок.

Под снежком — ледок.

Скользко, тяжко,

Всякий ходок

Скользит — ах, бедняжка!

От здания к зданию

Протянут канат.

На канате — плакат:

«Вся власть Учредительному Собранию!»

Старушка убивается — плачет,

Никак не поймет, что значит,

На что такой плакат,

Такой огромный лоскут?

Сколько бы вышло портянок для ребят,

А всякий — раздет, разут…

Старушка, как курица,

Кой-как перемотнулась через сугроб.

— Ох, Матушка-Заступница!

— Ох, большевики загонят в гроб!

Ветер хлесткий!

Не отстает и мороз!

И буржуй на перекрестке

В воротник упрятал нос.

А это кто?— Длинные волосы

И говорит в полголоса:

— Предатели!

— Погибла Россия!

Должно быть, писатель —

Вития…

А вон и долгополый —

Стороночкой и за сугроб…

Что нынче не веселый,

Товарищ поп?

Помнишь, как бывало

Брюхом шел вперед,

И крестом сияло

Брюхо на народ?

Вон барыня в каракуле

К другой подвернулась:

— Уж мы плакали, плакали…

Поскользнулась

И — бац — растянулась!

Ай, ай!

Тяни, подымай!

Ветер весёлый.

И зол и рад.

Крутит подолы,

Прохожих косит.

Рвет, мнет и носит

Большой плакат:

«Вся власть Учредительному Собранию!»

И слова доносит:

…И у нас было собрание…

…Вот в этом здании…

…Обсудили —

Постановили:

На время — десять, на ночь — двадцать пять…

…И меньше ни с кого не брать…

…Пойдем спать…

Поздний вечер.

Пустеет улица.

Один бродяга

Сутулится,

Да свищет ветер…

Эй, бедняга!

   Подходи —

Поцелуемся…

   Хлеба!

Что впереди?

   Проходи!

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба

Кипит в груди…

Черная злоба, святая злоба…

Товарищ! Гляди

В оба!

 

2

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни

Кругом — огни, огни, огни…

В зубах цигарка, примят картуз,

На спину надо бубновый туз!

  Свобода, свобода,

Эх, эх, без креста!

Тра-та-та!

Холодно, товарищи, холодно!

— А Ванька с Катькой в кабаке…

— У ей керенки есть в чулке!

— Ванюшка сам теперь богат…

— Был Ванька наш, а стал солдат!

— Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,

Мою, попробуй, поцелуй!

  Свобода, свобода,

Эх, эх, без креста!

Катька с Ванькой занята —

Чем, чем занята?..

Тра-та-та!

Кругом — огни, огни, огни…

Оплечь — ружейные ремни…

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

Товарищ, винтовку держи, не трусь!

Пальнём-ка пулей в Святую Русь —

  В кондовую,

  В избяную,

В толстозадую!

Эх, эх, без креста!

 

3

Как пошли наши ребята

В Красной Армии служить —

В Красной Армии служить —

Буйну голову сложить!

Эх ты, горе-горькое,

Сладкое житьё!

Рваное пальтишко,

Австрийское ружьё!

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи благослови!

 

4

Снег крутит, лихач кричит,

Ванька с Катькою летит —

Елекстрический фонарик

На оглобельках…

Ах, ах, пади!

н в шинелишке солдатской

С физиономией дурацкой

Крутит, крутит черный ус,

Да покручивает,

Да пошучивает…

Вот так Ванька — он плечист!

Вот так Ванька — он речист!

Катьку-дуру обнимает,

Заговаривает…

Запрокинулась лицом,

Зубки блещут жемчугом…

Ах ты, Катя, моя Катя,

  Толстоморденькая…

 

5

У тебя на шее, Катя,

Шрам не зажил от ножа.

У тебя под грудью, Катя,

Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!

Больно ножки хороши!

В кружевном белье ходила —

Походи-ка, походи!

С офицерами блудила —

Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!

Сердце ёкнуло в груди!

Помнишь, Катя, офицера —

Не ушел он от ножа…

Аль не вспомнила, холера?

Али память не свежа?

Эх, эх, освежи,

Спать с собою положи!

Гетры серые носила,

Шоколад Миньон жрала.

С юнкерьем гулять ходила —

С солдатьем теперь пошла?

Эх, эх, согреши!

Будет легче для души!

 

6

…Опять навстречу несётся вскач,

Летит, вопит, орет лихач…

Стой, стой! Андрюха, помогай!

Петруха, сзаду забегай!..

Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах!

Вскрутился к небу снежный прах!..

Лихач — и с Ванькой — наутёк…

Ещё разок! Взводи курок!..

Трах-тарарах! Ты будешь знать,

. . . . . . . . . . . . . . .

Как с девочкой чужой гулять!..

Утек, подлец! Ужо, постой,

Расправлюсь завтра я с тобой!

А Катька где?— Мертва, мертва!

Простреленная голова!

Что, Катька, рада?— Ни гу-гу…

Лежи ты, падаль, на снегу!

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

 

7

И опять идут двенадцать,

За плечами — ружьеца.

Лишь у бедного убийцы

Не видать совсем лица…

Всё быстрее и быстрее

Уторапливает шаг.

Замотал платок на шее —

Не оправится никак…

— Что, товарищ, ты не весел?

— Что, дружок, оторопел?

— Что, Петруха, нос повесил,

Или Катьку пожалел?

— Ох, товарищи, родные,

Эту девку я любил…

Ночки черные, хмельные

С этой девкой проводил…

— Из-за удали бедовой

В огневых её очах,

Из-за родинки пунцовой

Возле правого плеча,

Загубил я, бестолковый,

Загубил я сгоряча… ах!

— Ишь, стервец, завел шарманку,

Что ты, Петька, баба, что ль?

— Верно душу наизнанку

Вздумал вывернуть? Изволь!

— Поддержи свою осанку!

— Над собой держи контроль!

— Не такое нынче время,

Что бы нянчиться с тобой!

Потяжеле будет бремя

Нам, товарищ дорогой!

И Петруха замедляет

Торопливые шаги…

Он головку вскидавает,

Он опять повеселел…

Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Запирайти етажи,

Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба —

Гуляет нынче голытьба!

 

8

Ох ты горе-горькое!

Скука скучная,

           Смертная!

Ужь я времячко

Проведу, проведу…

Ужь я темячко

Почешу, почешу…

Ужь я семячки

Полущу, полущу…

Ужь я ножичком

Полосну, полосну!..

Ты лети, буржуй, воронышком!

Выпью кровушку

За зазнобушку,

Чернобровушку…

Упокойся, господи, душу рабы твоея…

   Скучно!

 

9

Не слышно шуму городского,

Над невской башней тишина,

И больше нет городового —

Гуляй, ребята, без вина!

Стоит буржуй на перекрестке

И в воротник упрятал нос.

А рядом жмется шерстью жесткой

Поджавший хвост паршивый пес.

Стоит буржуй, как пес голодный,

Стоит безмолвный, как вопрос.

И старый мир, как пес безродный,

Стоит за ним, поджавши хвост.

 

10

Разыгралась чтой-то вьюга,

  Ой, вьюга, ой, вьюга!

Не видать совсем друг друга

  За четыре за шага!

Снег воронкой завился,

Снег столбушкой поднялся…

— Ох, пурга какая, спасе!

— Петька! Эй, не завирайся!

От чего тебя упас

Золотой иконостас?

Бессознательный ты, право,

Рассуди, подумай здраво —

Али руки не в крови

Из-за Катькиной любви?

— Шаг держи революционный!

Близок враг неугомонный!

Вперед, вперед, вперед,

  Рабочий народ!

 

11

…И идут без имени святого

Все двенадцать — вдаль.

Ко всему готовы,

Ничего не жаль…

Их винтовочки стальные

На незримого врага…

В переулочки глухие,

Где одна пылит пурга…

Да в сугробы пуховые —

Не утянешь сапога…

В очи бьется

Красный флаг.

Раздается

Мерный шаг.

Вот — проснётся

Лютый враг…

И вьюга пылит им в очи

Дни и ночи

Напролет!…

Вперёд, вперёд,

Рабочий народ!

 

12

…Вдаль идут державным шагом…

— Кто ещё там? Выходи!

Это — ветер с красным флагом

Разыгрался впереди…

Впереди — сугроб холодный.

— Кто в сугробе — выходи!

Только нищий пёс голодный

Ковыляет позади…

— Отвяжись ты, шелудивый,

Я штыком пощекочу!

Старый мир, как пёс паршивый,

Провались — поколочу!

…Скалит зубы — волк голодный —

Хвост поджал — не отстаёт —

Пёс холодный — пёс безродный…

— Эй, откликнись, кто идет?

— Кто там машет красным флагом?

— Приглядись-ка, эка тьма!

— Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?

— Всё равно, тебя добуду,

Лучше сдайся мне живьем!

— Эй, товарищ, будет худо,

Выходи, стрелять начнем!

Трах-тах-тах!— И только эхо

Откликается в домах…

Только вьюга долгим смехом

Заливается в снегах…

Трах-тах-тах!

Трах-тах-тах!

…Так идут державным шагом —

Позади — голодный пёс.

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой неведим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос.

 

Январь 1918

 

«Двенадцать» остались последним, что написал Александр Блок — он умер в августе 1921 года.

 

 

 

Мои читатели

 

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне черного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов.

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память свои стихи.

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, веселой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными намеками

На содержание выеденного яйца,

Но когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться.

И уйти и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры,

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю,

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно Его суда.

 



Капитаны

 

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель;

Чья не пылью затерянных хартий, –

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт.

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так, что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса, –

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,

Этот острый, уверенный взгляд,

Что умеет на вражьи фелуки

Неожиданно бросить фрегат,

Меткой пулей, острогой железной

Настигать исполинских китов

И приметить в ночи многозвездной

Охранительный свет маяков?



 

Жираф

 

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.



 

Волшебная скрипка

 

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое тёмный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял её однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,

И когда пылает запад и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервётся пенье,

И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть,

Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи

В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,

В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.

И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело,

И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!



 

Шестое чувство

 

Прекрасно в нас влюбленное вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится,

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

Но что нам делать с розовой зарей

Над холодеющими небесами,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами?

Ни съесть, не выпить, не поцеловать.

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Осуждены идти все мимо, мимо.

Как мальчик, игры позабыв свои

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Все ж мучится таинственным желаньем;

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья;

Так, век за веком – скоро ли, Господь?

Под скальпелем природы и искусства,

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

 

В ночь на 26 августа 1921 года Николай Гумилев был казнен в Петрограде вместе с несколькими десятками других противников большевистской власти.

 

 

 

***

Заплаканная осень, как вдова

В одеждах черных, все сердца туманит…

Перебирает мужнины слова,

Она рыдать не перестанет.

И будет так, пока тишайший снег

Не сжалится над скорбной и усталой…

Забвенье боли и забвенье нег –

За это жизнь отдать не мало.

В каждых сутках есть такой

Смутный и тревожный час.

Громко говорю с тоской

Не раскрывши сонных глаз,

И она стучит, как кровь,

Как дыхание тепла,

Как счастливая любовь,

Рассудительна и зла.

 

 

***

Соблазна не было. Соблазн в тиши живет,

Он постника томит, святителя гнетет

И в полночь майскую над молодой черницей

Кричит истомно раненой орлицей.

А сим распутникам, сим грешницам любезным

Неведомо объятье рук железных.

Долгим взглядом твоим истомленная,

И сама научилась томить.

Из ребра твоего сотворенная,

Как могу я тебя не любить?

Быть твоею сестрою отрадною

Мне завещано древней судьбой,

А я стала лукавой и жадною

И сладчайшей твоею рабой.

Но когда замираю, смиренная,

На груди твоей, снега белей,

Как ликует твое умудренное

Сердце – солнце отчизны моей!

 

 

***

Да, я любила их, те сборища ночные,–

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

 

 

***

Настоящую нежность не спутаешь

Ни с чем, и она тиха.

Ты напрасно бережно кутаешь

Мне плечи и грудь в меха.

И напрасно слова покорные

Говоришь о первой любви,

Как я знаю эти упорные

Несытые взгляды твои!



 

***

Не будем пить из одного стакана

Ни воду мы, ни сладкое вино,

Не поцелуемся мы утром рано,

А ввечеру не поглядим в окно.

Ты дышишь солнцем, я дышу луною,

Но живы мы любовию одною.

 

Со мной всегда мой верный, нежный друг,

С тобой твоя веселая подруга.

Но мне понятен серых глаз испуг,

И ты виновник моего недуга.

Коротких мы не учащаем встреч.

Так наш покой нам суждено беречь.

 

Лишь голос твой поет в моих стихах,

В твоих стихах мое дыханье веет.

О, есть костер, которого не смеет

Коснуться ни забвение, ни страх.

И если б знал ты, как сейчас мне любы

Твои сухие, розовые губы!



 

***

Заболеть бы как следует в жгучем бреду

Повстречаться со всеми опять,

В полном ветра и солнца приморском саду

По широким аллеям гулять.

Даже мертвые нынче согласны прийти,

И изгнанники в доме моем.

Ты ребенка за ручку ко мне приведи,

Так давно я скучаю о нем.

Буду с милыми есть голубой виноград,

Буду пить ледяное вино

И глядеть, как струится седой водопад

На кремнистое влажное дно.

 

 

***

Мальчик сказал мне: «Как это больно!»

И мальчика очень жаль.

Ещё так недавно он был довольным

И только слыхал про печаль.

 

А теперь он знает всё не хуже

Мудрых и старых вас.

Потускнели и, кажется, стали уже

Зрачки ослепительных глаз.

 

Я знаю: он с болью своей не сладит,

С горькой болью первой любви.

Как беспомощно, жадно и жарко гладит

Холодные руки мои.



 

***

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,

Так странен дымок над ней.

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:

Что там, изморозь или гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду.

 

 

***

У меня есть улыбка одна:

Так, движенье чуть видное губ.

Для тебя я ее берегу –

Ведь она мне любовью дана.

Все равно, что ты наглый и злой,

Все равно, что ты любишь других.

Предо мной золотой аналой,

И со мной сероглазый жених.



 

***

Ты знаешь, я томлюсь в неволе,

О смерти господа моля,

Но все мне памятна до боли

Тверская скудная земля.

 

Журавль у ветхого колодца,

Над ним, как кипень, облака,

В полях скрипучие воротца,

И запах хлеба, и тоска.

 

И те неяркие просторы,

Где даже голос ветра слаб,

И осуждающие взоры

Спокойных загорелых баб.

 

 

***

Лучше б мне частушки задорно выкликать,

А тебе на хриплой гармонике играть,

И, уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,

Потерять бы ленту из тугой косы.

Лучше б мне ребеночка твоего качать,

А тебе полтинник в сутки выручать,

И ходить на кладбище в поминальный день

Да смотреть на белую божию сирень.



 

***

У кладбища направо пылил пустырь,

А за ним голубела река.

Ты сказал мне: «Иди в монастырь

Или замуж за дурака…»

Принцы только такое всегда говорят,

Но я эту запомнила речь, –

Пусть струится она сто веков подряд

Горностаевой мантией с плеч.

 

 

***

Я с тобой не буду пить вино,

Оттого что ты мальчишка озорной.

Знаю я – у вас заведено

С кем попало целоваться под луной.

                      А у нас – тишь да гладь,

                      Божья благодать.

                      А у нас светлых глаз

                      Нет приказу подымать.

 

 

 

АДИЩЕ ГОРОДА

 

Адище города окна разбили

На крохотные, сосущие светами адки.

Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,

Над самым ухом взрывая гудки.

…

В дырах небоскребов, где горела руда

И железо поездов громоздило лаз –

Крикнул аэроплан и упал туда,

Где у раненого солнца вытекал глаз.

 

И тогда уже – скомкав фонарей одеяла –

Ночь излюбилась, похабна и пьяна,

А за солнцами улиц где-то ковыляла

Никому не нужная дряблая луна.

 

 

СКРИПКА И НЕМНОГО НЕРВНО

 

Скрипка издергалась, упрашивая,

и вдруг разревелась,

так по детски,

что барабан не выдержал:

«Хорошо, хорошо, хорошо!»

А сам устал,

Не дослушал скрипкиной речи,

шмыгнул на горящий Кузнецкий

и ушел.

Оркестр чужо смотрел, как

выплакивалась скрипка

без слов,

без такта,

и только где-то

глупая тарелка

вылязгивала:

«Что это?»

«Как это?»

А когда геликон –

меднорожий,

потный,

крикнул:

«Дура,

плакса,

вытри!» –

я встал,

шатаясь полез через ноты,

сгибающиеся под ужасом пюпитры,

зачем-то крикнул:

«Боже!»

Бросился на деревянную шею:

«Знаете что, скрипка?

Мы ужасно похожи:

Я вот тоже ору –

а доказать ничего не умею!»

Музыканты смеются:

«Влип как!

Пришел к деревянной невесте!

Голова!»

А мне – наплевать!

Я – хороший.

«Знаете что, скрипка?

Давайте –

будем жить вместе!

А?!»

 

 

НАДОЕЛО

 

Не высидел дома.

Анненский, Тютчев, Фет.

Опять,

тоскою к людям влекомый,

иду

в кинематографы, в трактиры, в кафе.

За столиком.

Сияние.

Надежда сияет сердцу глупому.

А если за неделю

так изменился россиянин,

что щеки сожгу огнями губ ему.

Осторожно поднимая глаза,

роюсь в пиджачной куче.

«Назад,

наз-зад,

н а з а д!»

Страх орет из сердца.

Мечется по лицу, безнадежен и скучен.

Не слушаюсь.

Вижу,

вправо немножко,

неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,

старательно работает над телячьей ножкой

загадочнейшее существо.

Глядишь и не знаешь: ест или не ест он.

Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он.

Два аршина безлицего розоватого теста:

хоть бы метка была в уголочке вышита.

Только колышутся спадающие на плечи

мягкие складки лоснящихся щек.

Сердце в исступлении,

рвет и мечет.

«Назад же!

Чего еще?»

Влево смотрю.

Рот разинул.

Обернулся к первому, и стало иначе:

для увидевшего вторую образину

первый –

воскресший Леонардо да-Винчи.

Нет людей.

Понимаете

крик тысячедневных мук?

Душа не хочет немая итти,

а сказать кому?

Брошусь на землю,

камня корою

в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.

Истомившимися по ласке губами тысячью поцелуев

покрою

умную морду трамвая.

…

Для истории.

Когда все расселятся в раю и в аду,

земля итогами подведена будет – помните:

в 1916 году

из Петрограда исчезли красивые люди.

 



О ДРЯНИ

 

Слава. Слава, Слава героям!!!

Впрочем,

им

довольно воздали дани.

Теперь

поговорим

о дряни.

Утихомирились бури революционных лон.

Подернулась тиной советская мешанина.

И вылезло

из-за спины РСФСР

мурло

мещанина.

(Меня не поймаете на слове,

я вовсе не против мещанского сословия.

Мещанам

без различия классов и сословий

мое славословие.)

Со всех необъятных российских нив,

с первого дня советского рождения

стеклись они,

наскоро оперенья переменив,

и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,

крепкие, как умывальники,

живут и поныне

тише воды.

Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером

та или иная мразь,

на жену.

за пианином обучающуюся, глядя,

говорит,

от самовара разморясь:

«Товарищ Надя!

К празднику прибавка —

24 тыщи.

Тариф.

Эх, заведу я себе

тихоокеанские галифища,

чтоб из штанов

выглядывать

как коралловый риф!»

А Надя:

«И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем

сегодня

буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!»

На стенке Маркс.

Рамочка ала.

На «Известиях» лежа, котенок греется.

А из-под потолочка

верещала

оголтелая канареица.

Маркс со стенки смотрел, смотрел…

И вдруг

разинул рот,

да как заорет:

«Опутали революцию обывательщины нити.

Страшнее Врангеля обывательский быт.

Скорее

головы канарейкам сверните —

чтоб коммунизм

канарейками не был побит!»



 

СТИХОТВОРЕНИЕ О МЯСНИЦКОЙ, О БАБЕ И О ВСЕРОССИЙСКОМ МАСШТАБЕ

 

Сапоги почистить — 1 000 000.

Состояние!

Раньше 6 дом купил —

и даже неплохой.

Привыкли к миллионам.

Даже до луны расстояние

советскому жителю кажется чепухой.

Дернул меня черт

писать один отчет.

«Что это такое?» —

спрашивает с тоскою

машинистка.

Ну, что отвечу ей?!

Черт его знает, что это такое,

если сзади

у него

тридцать семь нулей.

Недавно уверяла одна дура,

что у нее

тридцать девять тысяч семь сотых температура.

Так привыкли к этаким числам,

что меньше сажени число и не мыслим.

И нам,

если мы на митинге ревем,

рамки арифметики, разумеется, узки —

все разрешаем в масштабе мировом.

В крайнем случае — масштаб общерусский.

«Электрификация?!» — масштаб всероссийский.

«Чистка!» — во всероссийском масштабе.

Кто-то

даже,

чтоб избежать переписки,

предлагал —

сквозь землю

до Вашингтона кабель.

Иду.

Мясницкая.

Ночь глуха.

Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.

Сзади с тележкой баба.

С вещами

на Ярославский

хлюпает по ухабам.

Сбивают ставшие в хвост на галоши;

то грузовик обдаст,

то лошадь.

Балансируя

— четырехлетний навык!-

тащусь меж канавищ,

канав,

канавок.

И то

— на лету вспоминая маму —

с размаху

у почтамта

плюхаюсь в яму.

На меня тележка.

На тележку баба.

В грязи ворочаемся с боку на бок.

Что бабе масштаб грандиозный наш?!

Бабе грязью обдало рыло,

и баба,

взбираясь с этажа на этаж,

сверху

и меня

и власти крыла.

Правдив и свободен мой вещий язык

и с волей советскою дружен,

но, натолкнувшись на эти низы,

даже я запнулся, сконфужен.

Я

на сложных агитвопросах рос,

а вот

не могу объяснить бабе,

почему это

о грязи

на Мясницкой

вопрос

никто не решает в общемясницом масштабе?!



ПРОЗАСЕДАВШИЕСЯ

 

Чуть ночь превратится в рассвет,

вижу каждый день я:

кто в глав,

кто в ком,

кто в полит,

кто в просвет,

расходится народ в учрежденья.

Обдают дождем дела бумажные,

чуть войдешь в здание:

отобрав с полсотни —

самые важные!-

служащие расходятся на заседания.

Заявишься:

«Не могут ли аудиенцию дать?

Хожу со времени она».-

«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —

объединение Тео и Гукона».

Исколесишь сто лестниц.

Свет не мил.

Опять:

«Через час велели прийти вам.

Заседают:

покупка склянки чернил

Губкооперативом».

Через час:

ни секретаря,

ни секретарши нет —

голо!

Все до 22-х лет

на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на ночь,

на верхний этаж семиэтажного дома.

«Пришел товарищ Иван Ваныч?» —

«На заседании

А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

Взъяренный,

на заседание

врываюсь лавиной,

дикие проклятья дорогой изрыгая.

И вижу:

сидят людей половины.

О дьявольщина!

Где же половина другая?

«Зарезали!

Убили!»

Мечусь, оря.

От страшной картины свихнулся разум.

И слышу

спокойнейший голосок секретаря:

«Оне на двух заседаниях сразу.

В день

заседаний на двадцать

надо поспеть нам.

Поневоле приходится раздвояться.

До пояса здесь,

а остальное

там».

С волнением не уснешь.

Утро раннее.

Мечтой встречаю рассвет ранний:

«О, хотя бы

еще

одно заседание

относительно искоренения всех заседаний!»



 

ЮБИЛЕЙНОЕ

 

Александр Сергеевич,

      разрешите представиться.

                       Маяковский.

Дайте руку!

     Вот грудная клетка.

Слушайте,

  уже не стук, а стон;

тревожусь я о нем,

     в щенка смиренном львенке.

Я никогда не знал,

        что столько

              тысяч тонн

в моей

  позорно легкомыслой головенке.

Я тащу вас.

  Удивляетесь, конечно?

Стиснул?

  Больно?

     Извините, дорогой.

У меня,

  да и у вас,

     в запасе вечность.

Что нам

  потерять

     часок-другой?!

Будто бы вода —

        давайте

           мчать, болтая,

Будто бы весна —

           свободно

              и раскованно!

В небе вон

        луна

           такая молодая,

что ее

  без спутников

        и выпускать рискованно.

Я

теперь

     свободен

        от любви

           и от плакатов.

Шкурой

  ревности медведь

        лежит когтист.

Можно

  убедиться,

     что земля поката,—

сядь

  на собственные ягодицы

                    и катись!

Нет,

 не навяжусь в меланхолишке черной,

да и разговаривать не хочется

                       ни с кем.

Только

  жабры рифм

        топырит учащенно

у таких, как мы,

     на поэтическом песке.

Вред — мечта,

  и бесполезно грезить,

надо

  весть

     служебную нуду.

Но бывает —

        жизнь

           встает в другом разрезе,

и большое

  понимаешь

        через ерунду.

Нами

  лирика

     в штыки

        неоднократно атакована,

ищем речи

     точной

        и нагой.

Но поэзия —

     пресволочнейшая штуковина:

существует —

     и ни в зуб ногой.

Например

     вот это —

        говорится или блеется?

Синемордое,

  в оранжевых усах,

Навуходоносором

        библейцем —

«Коопсах».

Дайте нам стаканы!

              знаю

                способ старый

в горе

  дуть винище,

но смотрите —

            из

выплывают

     Red и White Star’ы

с ворохом

  разнообразных виз.

Мне приятно с вами,—

                   рад,

              что вы у столика.

Муза это

     ловко

        за язык вас тянет.

Как это

    у вас

        говаривала Ольга?..

Да не Ольга!

        из письма

Онегина к Татьяне.

— Дескать,

     муж у вас

           дурак

              и старый мерин,

я люблю вас,

  будьте обязательно моя,

я сейчас же

  утром должен быть уверен,

что с вами днем увижусь я.—

Было всякое:

     и под окном стояние,

письма,

  тряски нервное желе.

Вот

  когда

     и горевать не в состоянии —

это,

  Александр Сергеич,

           много тяжелей.

Айда, Маяковский!

        Маячь на юг!

Сердце

  рифмами вымучь —

вот

  и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.

Нет,

  не старость этому имя!

Тушу

  вперед стремя,

я

с удовольствием

     справлюсь с двоими,

а разозлить —

        и с тремя.

Говорят —

  я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!

Entre nous..

     чтоб цензор не нацыкал.

Передам вам —

        говорят —

              видали

даже

  двух

     влюбленных членов ВЦИКа.

Вот —

  пустили сплетню,

        тешат душу ею.

Александр Сергеич,

        да не слушайте ж вы их!

Может,

     я

      один

        действительно жалею,

что сегодня

     нету вас в живых.

Мне

  при жизни

        с вами

           сговориться б надо.

Скоро вот

        и я

           умру

              и буду нем.

После смерти

          нам

           стоять почти что рядом:

вы на Пе,

      а я

        на эМ.

Кто меж нами?

     с кем велите знаться?!

Чересчур

  страна моя

     поэтами нища.

Между нами

     — вот беда —

           позатесался Надсон.

Мы попросим,

     чтоб его

        куда-нибудь

                 на Ща!

А Некрасов

                Коля,

                   сын покойного Алеши,—

он и в карты,

       он и в стих,

               и так

                 неплох на вид.

Знаете его?

       вот он

           мужик хороший.

Этот

  нам компания —

               пускай стоит.

Что ж о современниках?!

Не просчитались бы,

               за вас

                   полсотни отдав.

От зевоты

       скулы

           разворачивает аж!

Дорогойченко,

       Герасимов,

           Кириллов,

                 Родов —

кар он

   однаробразный пейзаж!

Ну Есенин.

       мужиковствующих свора.

Смех!

   Коровою

       в перчатках лаечных.

Раз послушаешь..

       но это ведь из хора!

Балалаечник!

Надо,

   чтоб поэт

       и в жизни был мастак.

Мы крепки,

   как спирт в полтавском штофе.

Ну, а что вот Безыменский?!

                       Так…

ничего…

   морковный кофе.

Правда,

   есть

       у нас

           Асеев

               Колька.

Этот может.

   Хватка у него

               моя.

Но ведь надо

   заработать сколько!

Маленькая,

       но семья.

Были б живы —

           стали бы

               по Лефу соредактор.

Я бы

  и агитки

       вам доверить мог.

Раз бы показал:

       — вот так-то, мол,

и так-то…

Вы б смогли —

           у вас

               хороший слог.

Я дал бы вам

       жиркость

           и сукна,

в рекламу б

       выдал

           гумских дам.

(Я даже

   ямбом подсюсюкнул,

чтоб только

       быть

          приятней вам.)

Вам теперь

   пришлось бы

       бросить ямб картавый.

Нынче

   наши перья —

             штык

               да зубья вил,—

битвы революций

   посерьезнее «Полтавы»,

и любовь

   пограндиознее

           онегинской любви.

Бойтесь пушкинистов.

       Старомозгий Плюшкин,

перышко держа,

        полезет

           с перержавленным.

— Тоже, мол,

       у лефов

           появился

               Пушкин.

Вот арап!

   а состязается —

               с Державиным…—

Я люблю вас,

   но живого,

       а не мумию.

Навели

   хрестоматийный глянец.

Вы

 по-моему

       при жизни

           — думаю —

тоже бушевали.

       Африканец!

Сукин сын Дантес!

       Великосветский шкода.

Мы б его спросили:

   — А ваши кто родители?

Чем вы занимались

       до 17-го года?—

Только этого Дантеса бы и видели.

Впрочем,

   что ж болтанье!

           Спиритизма вроде.

Так сказать,

   невольник чести…

           пулею сражен…

Их

и по сегодня

       много ходит —

всяческих

   охотников

       до наших жен.

Хорошо у нас

   в Стране Советов.

Можно жить,

   работать можно дружно.

Только вот

       поэтов,

           к сожаленью, нету —

впрочем, может,

       это и не нужно.

Ну, пора:

   рассвет

       лучища выкалил.

Как бы

   милиционер

       разыскивать не стал.

На Тверском бульваре

       очень к вам привыкли.

Ну, давайте,

       подсажу

           на пьедестал.

Мне бы

  памятник при жизни

           полагается по

чину.

Заложил бы

       динамиту

            — ну-ка,

                дрызнь!

Ненавижу

   всяческую мертвечину!

Обожаю

   всяческую жизнь!

 



ТОВАРИЩУ НЕТТЕ, ПАРОХОДУ И ЧЕЛОВЕКУ

 

Я недаром вздрогнул.

                   Не загробный вздор.

В порт,

      горящий,

              как расплавленное лето,

разворачивался

             и входил

                     товарищ «Теодор

Нетте».

Это — он.

        Я узнаю его.

В блюдечках-очках спасательных кругов.

— Здравствуй, Нетте!

                  Как я рад, что ты живой

дымной жизнью труб,

                  канатов

                          и крюков.

Подойди сюда!

            Тебе не мелко?

От Батума,

         чай, котлами покипел…

Помнишь, Нетте,-

                в бытность человеком

ты пивал чаи

           со мною в дип-купе?

Медлил ты.

         Захрапывали сони.

Глаз

   кося

       в печати сургуча,

напролет

       болтал о Ромке Якобсоне

и смешно потел,

              стихи уча.

Засыпал к утру.

              Курок

                    аж палец свел…

Суньтеся —

          кому охота!

Думал ли,

        что через год всего

встречусь я

          с тобою —

                    с пароходом.

За кормой лунища.

                Ну и здорово!

Залегла,

       просторы надвое порвав.

Будто навек

          за собой

                  из битвы коридоровой

тянешь след героя,

                 светел и кровав.

В коммунизм из книжки

                    верят средне.

«Мало ли,

        что можно

                 в книжке намолоть!»

А такое —

         оживит внезапно «бредни»

и покажет

        коммунизма

                  естество и плоть.

Мы живем,

        зажатые

               железной клятвой.

За нее —

       на крест,

                и пулею чешите:

это —

    чтобы в мире

                без Россий,

                           без Латвий*,

жить единым

           человечьим общежитьем.

В наших жилах —

              кровь, а не водица.

Мы идем

      сквозь револьверный лай,

чтобы,

     умирая,

            воплотиться

в пароходы,

          в строчки

                    и в другие долгие дела.

Мне бы жить и жить,

                  сквозь годы мчась.

Но в конце хочу —

                 других желаний нету —

встретить я хочу

                мой смертный час

так,

   как встретил смерть

                       товарищ Нетте.

 

СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ

 

Пустота…

       Летите,

             в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

            ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,

         это

            не насмешка.

В горле

     горе комом —

                 не смешок.

Вижу —

     взрезанной рукой помешкав,

собственных

         костей

              качаете мешок.

— Прекратите!

           Бросьте!

                  Вы в своем уме ли?

Дать,

   чтоб щеки

           заливал

                 смертельный мел?!

Вы ж

   такое

      загибать умели,

что другой

       на свете

               не умел.

Почему?

    Зачем?

        Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

               — Этому вина

то…

    да се…

          а главное,

                 что смычки мало,

в результате

         много пива и вина.—

Дескать,

      заменить бы вам

                    богему

                          классом,

класс влиял на вас,

               и было б не до драк.

Ну, а класс-то

            жажду

                заливает квасом?

Класс — он тоже

             выпить не дурак.

Дескать,

     к вам приставить бы

                       кого из напостов —

стали б

     содержанием

              премного одаренней.

Вы бы

  в день

       писали

            строк по сто,

утомительно

          и длинно,

                  как Доронин.

А по-моему,

       осуществись

               такая бредь,

на себя бы

        раньше наложили руки.

Лучше уж

      от водки умереть,

чем от скуки!

Не откроют

        нам

           причин потери

ни петля,

       ни ножик перочинный.

Может,

    окажись

         чернила в «Англетере»,

вены

   резать

        не было б причины.

Подражатели обрадовались:

                        бис!

Над собою

    чуть не взвод

               расправу учинил.

Почему же

       увеличивать

                 число самоубийств?

Лучше

    увеличь

           изготовление чернил!

Навсегда

       теперь

             язык

                 в зубах затворится.

Тяжело

     и неуместно

             разводить мистерии.

У народа,

     у языкотворца,

умер

  звонкий

        забулдыга подмастерье.

И несут

     стихов заупокойный лом,

с прошлых

       с похорон

               не переделавши почти.

В холм

    тупые рифмы

            загонять колом —

разве так

      поэта

         надо бы почтить?

Вам

  и памятник еще не слит,—

где он,

   бронзы звон

            или гранита грань?—

а к решеткам памяти

                  уже

                    понанесли

посвящений

      и воспоминаний дрянь.

Ваше имя

      в платочки рассоплено,

ваше слово

        слюнявит Собинов

и выводит

      под березкой дохлой —

«Ни слова,

      о дру-уг мой,

                ни вздо-о-о-о-ха».

Эх,

 поговорить бы иначе

с этим самым

        с Леонидом Лоэнгринычем!

Встать бы здесь

           гремящим скандалистом:

— Не позволю

           мямлить стих

                       и мять!—

Оглушить бы

           их

             трехпалым свистом

в бабушку

      и в бога душу мать!

Чтобы разнеслась

          бездарнейшая погань,

раздувая

      темь

          пиджачных парусов,

чтобы

   врассыпную

            разбежался Коган,

встреченных

         увеча

              пиками усов.

Дрянь

   пока что

           мало поредела.

Дела много —

           только поспевать.

Надо

  жизнь

       сначала переделать,

переделав —

           можно воспевать.

Это время —

          трудновато для пера,

но скажите,

         вы,

           калеки и калекши,

где,

  когда,

       какой великий выбирал

путь,

  чтобы протоптанней

                   и легше?

Слово —

     полководец

               человечьей силы.

Марш!

  Чтоб время

           сзади

               ядрами рвалось.

К старым дням

         чтоб ветром

                  относило

только

   путаницу волос.

Для веселия

       планета наша

                мало оборудована.

Надо

  вырвать

        радость

             у грядущих дней.

В этой жизни

          помереть

                 не трудно.

Сделать жизнь

         значительно трудней.



 

ПИСЬМО ТОВАРИЩУ КОСТРОВУ ИЗ ПАРИЖА О СУЩНОСТИ ЛЮБВИ

 

Простите

       меня,

            товарищ Костров,

с присущей

       душевной ширью,

что часть

       на Париж отпущенных строф

на лирику

       я

        растранжирю.

Представьте:

        входит

              красавица в зал,

в меха

      и бусы оправленная.

Я

эту красавицу взял

                  и сказал:

— правильно сказал

                  или неправильно? —

Я, товарищ,-

          из России,

знаменит в своей стране я,

я видал

       девиц красивей,

я видал

       девиц стройнее.

Девушкам

       поэты любы.

Я ж умен

       и голосист,

заговариваю зубы —

только

     слушать согласись.

Не поймать меня

             на дряни,

на прохожей

           паре чувств.

Я ж

   навек

        любовью ранен —

еле-еле волочусь.

Мне

   любовь

          не свадьбой мерить:

разлюбила —

           уплыла.

Мне, товарищ,

            в высшей мере

наплевать

        на купола.

Что ж в подробности вдаваться,

шутки бросьте-ка,

мне ж, красавица,

                не двадцать,-

тридцать…

           с хвостиком.

Любовь

     не в том,

             чтоб кипеть крутей,

не в том,

       что жгут угольями,

а в том,

      что встает за горами грудей

над

   волосами-джунглями.

Любить —

      это значит:

                в глубь двора

вбежать

       и до ночи грачьей,

блестя топором,

           рубить дрова,

силой

   своей

        играючи.

Любить —

   это с простынь,

            бессоннницей

                       рваных,

срываться,

     ревнуя к Копернику,

его,

 a не мужа Марьи Иванны,

считая

    своим

       соперником.

Нам

  любовь

      не рай да кущи,

нам

  любовь

       гудит про то,

что опять

       в работу пущен

сердца

   выстывший мотор.

Вы

  к Москве

         порвали нить.

Годы —

    расстояние.

Как бы

    вам бы

         объяснить

это состояние?

На земле

      огней — до неба…

В синем небе

         звезд —

                до черта.

Если бы я

      поэтом не был,

я б

  стал бы

        звездочетом.

Подымает площадь шум,

экипажи движутся,

я хожу,

    стишки пишу

в записную книжицу.

Мчат

   авто

       по улице,

а не свалят наземь.

Понимают

      умницы:

человек —

       в экстазе.

Сонм видений

           и идей

полон

     до крышки.

Тут бы

      и у медведей

выросли бы крылышки.

И вот

   с какой-то

             грошовой столовой,

когда

   докипело это,

из зева

     до звезд

            взвивается слово

золоторожденной кометой.

Распластан

        хвост

             небесам на треть,

блестит

     и горит оперенье его,

чтоб двум влюбленным

               на звезды смотреть

их ихней

      беседки сиреневой.

Чтоб подымать,

           и вести,

                 и влечь,

которые глазом ослабли.

Чтоб вражьи

          головы

                спиливать с плеч

хвостатой

     сияющей саблей.

Себя

  до последнего стука в груди,

как на свидание,

             простаивая,

прислушиваюсь:

           любовь загудит —

человеческая,

          простая.

Ураган,

    огонь,

        вода

подступают в ропоте.

Кто

  сумеет совладать?

Можете?

     Попробуйте….

 



ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ ЯКОВЛЕВОЙ

 

В поцелуе рук ли,

             губ ли,

в дрожи тела

        близких мне

красный

    цвет

       моих республик

тоже

   должен

         пламенеть.

Я не люблю

      парижскую любовь:

любую самочку

       шелками разукрасьте,

потягиваясь, задремлю,

         сказав —

               “тубо” —

собакам

    озверевшей страсти.

Ты одна мне

      ростом вровень,

стань же рядом

        с бровью брови,

дай

 про этот

     важный вечер

рассказать

     по-человечьи.

Пять часов,

      и с этих пор

стих

  людей

      дремучий бор,

вымер

  город заселенный,

слышу лишь

        свисточный спор

поездов до Барселоны.

В черном небе

     молний поступь,

гром

  ругней

     в небесной драме,-

не гроза,

     а это

        просто

ревность двигает горами.

Глупых слов

     не верь сырью,

не путайся

     этой тряски,-

я взнуздаю,

     я смирю

чувства

     отпрысков дворянских.

Страсти корь

     сойдет коростой,

но радость

     неиссыхаемая,

буду долго,

        буду просто

разговаривать стихами я.

Ревность,

     жены,

        слезы…

              ну их! —

вспухнут веки,

          впору Вию.

Я не сам,

      а я

         ревную

за Советскую Россию.

Видел

  на плечах заплаты,

их

 чахотка

     лижет вздохом.

Что же,

     мы не виноваты —

ста мильонам

        было плохо.

Мы

 теперь

     к таким нежны —

спортом

     выпрямишь не многих,-

вы и нам

     в Москве нужны

не хватает

     длинноногих.

Не тебе,

     в снега

           и в тиф

шедшей

   этими ногами,

здесь

  на ласки

        выдать их

в ужины

     с нефтяниками.

Ты не думай,

     щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

     иди на перекресток

моих больших

     и неуклюжих рук.

Не хочешь?

     Оставайся и зимуй,

и это

  оскорбление

        на общий счет нанижем.

Я все равно

        тебя

           когда-нибудь возьму —

одну

  или вдвоем с Парижем.

 



СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕ

Я волком бы

          выгрыз

                бюрократизм.

К мандатам

          почтения нету.

К любым

       чертям с матерями

                           катись

любая бумажка.

                Но эту…

По длинному фронту

                  купе

                        и кают

чиновник

        учтивый

               движется.

Сдают паспорта,

               и я

                    сдаю

мою

   пурпурную книжицу.

К одним паспортам —

                   улыбка у рта.

К другим —

          отношение плевое.

С почтеньем

           берут, например,

                           паспорта

с двухспальным

             английским левою.

Глазами

       доброго дядю выев,

не переставая

            кланяться,

берут,

     как будто берут чаевые,

паспорт

      американца.

На польский —

             глядят,

                   как в афишу коза.

На польский —

             выпяливают глаза

в тугой

      полицейской слоновости —

откуда, мол,

           и что это за

географические новости?

И не повернув

             головы кочан

и чувств

       никаких

              не изведав,

берут,

     не моргнув,

                паспорта датчан

и разных

       прочих

              шведов.

И вдруг,

      как будто

                ожогом,

                       рот

скривило

       господину.

Это

  господин чиновник

                   берет

мою

   краснокожую паспортину.

Берет —

       как бомбу,

                 берет —

                        как ежа,

как бритву

         обоюдоострую,

берет,

    как гремучую

                 в 20 жал

змею

    двухметроворостую.

Моргнул

      многозначаще

                   глаз носильщика,

хоть вещи

         снесет задаром вам.

Жандарм

       вопросительно

                     смотрит на сыщика,

сыщик

    на жандарма.

С каким наслажденьем

                    жандармской кастой

я был бы

        исхлестан и распят

за то,

    что в руках у меня

                      молоткастый,

серпастый

         советский паспорт.

Я волком бы

          выгрыз

                бюрократизм.

К мандатам

          почтения нету.

К любым

       чертям с матерями

                           катись

любая бумажка.

             Но эту…

Я

 достаю

        из широких штанин

дубликатом

           бесценного груза.

Читайте,

      завидуйте,

                я —

                     гражданин

Советского Союза.

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи.

От слов таких срываются гроба

шагать четверкою своих дубовых ножек.

Бывает, выбросят, не напечатав, не издав,

но слово мчится, подтянув подпруги,

звенит века, и подползают поезда

лизать поэзии мозолистые руки.



ТЫ

Пришла —

деловито,

за рыком,

за ростом,

взглянув,

разглядела просто мальчика.

Взяла,

отобрала сердце

и просто

пошла играть —

как девочка мячиком.

И каждая —

чудо будто видится —

где дама вкопалась,

а где девица.

«Такого любить?

Да этакий ринется!

Должно, укротительница.

Должно, из зверинца!»

А я ликую.

Нет его —

ига!

От радости себя не помня,

скакал,

индейцем свадебным прыгал,

так было весело,

было легко мне.



 

***

Любит? не любит? Я руки ломаю

и пальцы разбрасываю разломавши

так рвут загадав и пускают по маю

венчики встречных ромашек

Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье

Пусть серебро годов вызванивает уймою

надеюсь верую вовеки не придет

ко мне позорное благоразумие

Уже второй

должно быть ты легла

А может быть

и у тебя такое

Я не спешу

и молниями телеграмм

мне незачем

тебя

 будить и беспокоить

Море уходит вспять,

море уходит спать

Как говорят, инцидент исперчен,

любовная лодка разбилась о быт.

С тобой мы в расчете

И не к чему перечень

взаимных болей, бед и обид.

Уже второй должно быть ты легла.

В ночи Млечпуть серебряной Окою.

Я не спешу и молниями телеграмм

мне незачем тебя будить и беспокоить.

Как говорят, инцидент исперчен.

Любовная лодка разбилась о быт.

С тобой мы в расчете и не к чему перечень

взаимных болей, бед и обид.

Ты посмотри какая в мире тишь,

ночь обложила небо звездной данью.

В такие вот часы встаешь и говоришь

векам, истории и мирозданью…

 

«Всем. В том что умираю не вините никого и пожалуйста не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил…» (апрель 1930 года)