«ЗАПАД НЕ ВРАГ, ЗАПАД НЕ ДРУГ…»
Алексей Поликовский, журналист, 2014 год:
«Запад не враг. Запад не друг. Запад — это не география, это склад жизни и система отношений, которые нужно изучать, чтобы понять, как нам влиться в этот могучий, занимающий века и континенты процесс.
Джозеф Брама, англичанин, всю жизнь изобретавший станки, замки и гидравлические прессы, в 1778 году придумал ватерклозет с поплавковым клапаном. Век был неспешный, поразмышляв еще пять лет, Брама придумал винтовой водопроводный кран. Через несколько десятилетий после Брамы седобородый лорд Кельвин усовершенствовал кран, создав смеситель, который позволяет человеку не мучить себя попеременно ледяной водой и кипятком, а сделать воду приятной температуры. И кто скажет теперь, что это изобретение, позволяющее миллионам людей от Токио до Лиссабона и от Аляски до Австралии ежедневно наслаждаться мягким теплым душем, — дало человечеству меньше, чем сооружение пафосных пирамид или героические полеты в космос?
Первый лифт на паровом двигателе начал поднимать людей в Америке в 1850 году. Это была примитивная платформа, ездившая по шпалам, но здесь важны мотив и идея. Механик, чье имя исчезло из истории, был одержим мыслью о том, что человек не должен мучиться, преодолевая сотни ступенек. А если у него больные ноги? В 1861 году еще один янки, Элиша Грейс Отис, запатентовал электрический лифт и «ловители» — приспособления, не дающие лифту упасть в шахту при обрыве каната. Без лифтов были бы невозможны не только небоскребы, но и все иные современные дома, без упорного труда Элиши Отиса и его хитроумной головы смертность в падающих лифтах превышала бы смертность при авиа- и автокатастрофах.
Московское метро прекрасно. Но чем бы оно было без эскалаторов, которые изобрел американец Чарльз Сиберг? За 35 лет до открытия станции метро «Сокольники» в Москве он запустил первую движущуюся ступенчатую лестницу на Парижской выставке 1900 года.
Лифты, эскалаторы, водопроводные краны, смесители, душевые кабины, миксеры, кофеварки, тостеры, смартфоны, флешки, диски, компьютеры, роутеры, микроволновки, хлебопечки, телефоны — во всемирном гипермаркете всевозможной техники, созданной для того, чтобы сделать жизнь людей удобной, быстрой, эффективной и приятной, — нет ни одного аппарата, созданного в России. Все эти вещи пришли с Запада. Даже зубная щетка пришла к нам оттуда. Вот уже 200 лет вал удобных приспособлений, помогающих жить приборов, сложных конструкций, встроенных в простые вещи, аппаратов для дыхания, питания, передвижения, общения идет с Запада по всем пространствам земного шара. Навигаторы сильнее меняют жизнь людей, чем 3 тысячи лекций по географии. Без холодильников и газовых плит цивилизация невозможна.
Первый бытовой серийный холодильник был выпущен в 1927 году в Америке компанией General Motors. Модель называлась Monitor-Top, работающие холодильники этой марки до сих пор иногда продаются на eBay. «Газпром», конечно, национальное достояние, он оперирует месторождениями и миллиардами, трубами большого диаметра для континентов и хранилищами для народов, но первую газовую плиту для отдельного, конкретного, частного человека соорудил в США в 1825 году не известный мне по имени механик с разводным ключом в руке и набором гаек в кармане. Джеймс Шарп в Англии в 1834 году уже продавал газовые плиты. Первую он поставил у себя в доме для собственной жены. О Джеймсе Шарпе в истории осталось немногое, но точно известно, что он страдал, зная, что жена замучилась разжигать огонь в печи и отмывать свои маленькие пальчики от угля. Кто был премьер-министром в том году в Англии, мы не помним, Британская империя развалилась и сгинула, а газовые плиты памятником Джеймсу Шарпу и его любви стоят в домах по всему миру и дают людям удобство жизни, теплую еду, горячий чай.
Весь современный мир создан изобретателями — без них мы до сих пор бегали бы пешком на 10-й этаж, крутили ручки мясорубок до остервенения, ходили на работу с лопатами в руках и кремнем в кармане. Эта участь нас миновала, потому что Запад — иными словами, удивительное сочетание теории и практики, философии и теологии, идеалов и денег, демократии и технократии — смог создать наш мир с саморазмораживающимися холодильниками, интеллектуальными стиральными машинами и соединенными в сети компьютерами. Жизнь всего городского населения Земли, в том числе и тех, кто ненавидит Запад, создана Западом в его мощном творческом движении к эффективности и комфорту.
Тут не важно, кто первый сделал то или иное открытие, тут не об этом речь. Изобретателей в России было не меньше, чем на Западе, изобретатели у нас были даже в ГУЛАГе. Тут важно, кто сумел увидеть в наборе схем или в математическом расчете новую реальность жизни, бизнес-план, потребность, благо для множества людей. Метод ядерно-магнитной резонансной томографии запатентовал в 1960 году советский ученый В.А. Иванов, но томограф как медицинский аппарат для общего пользования, помогающий лечить и спасать людей, создал англичанин Годфри Хаунсфилд из компании EMI в 1972 году. В России уже давно не социализм, а капитализм, но в смысле бесчеловечности системы и пренебрежения человеком это одно и то же: современные томографы у нас не производятся до сих пор.
Мир современного компьютерного общения создан Западом. Он создан Западом от первой DOS до последней Windows, от мейнфреймов размером с комнату до смартфонов, умещающихся в кармане. Правда, еще в 1961 году советский инженер Леонид Купринович создал мобильный телефон и даже запатентовал его, но для развития цивилизации это опять не имело никакого значения. Важно не только изобретение, важна среда, в которой оно не исчезает, важен мир, который вознаграждает изобретателя, а не превращает его в городского сумасшедшего, бродящего по кабинетам в поисках денег. Телефон Куприновича так и остался игрушкой номенклатуры и Лубянки: СССР не принимал технический прогресс, новый телефон не достался людям, не изменил их жизнь. Тогда как на Западе весь смысл развития мобильной связи — от первых телефонов Motorola до последних изысков Sony и HTC — был именно в том, чтобы дать ее всем без ограничения, повсеместно. То же самое с копирами, которые КГБ держал на учете и под замком, сканерами, компьютерами. Домашние компьютеры IBM и Apple были созданы не для партноменклатуры и охранки, а для всех желающих. Неразрывная связь идеи и ее реализации, технологий и демократии — это Запад.
В раю человек не знал тяжелого, иссушающего мозг и душу труда. Запад на свой, практичный, деловой лад упорно подбирается к утерянному раю. Освобождение человека от ежедневного, часто мучительного домашнего труда осуществил не конфуцианский Китай, не Индия с ее пантеоном из 40 тысяч богов и Будды, не духовная Россия — освобождение осуществил прагматичный, тысячу раз обвиненный в бездуховности Запад. Великая русская литература облилась слезами над маленьким человеком; Запад практично и деловито помог ему. Этот бездуховный Запад сделал всё для того, чтобы у маленького человека сошли мозоли с рук и появилось время для мысли, чувства и досуга.
Американке Джозефине Кокрейн в 1886 году надоело мыть посуду, она сконструировала посудомоечную машину. Автоматическая стиральная машина, освободившая женщин от стирки в тазу, была запущена в серию американскими компаниями General Electric и Bendix Corporation в 1947 году. О том, кто сконструировал первый кухонный комбайн, существуют разные мнения, но в любом случае это был человек Запада: то ли француз Пьер Вердене в 60-е годы прошлого века, то ли американец Карл Сонтхаймер в 70-е.
Запад есть гигантская фабрика, неустанно работающая со времен первой промышленной революции. Эта удивительная фабрика сама перестраивает себя в процессе работы, меняясь от эпохи к эпохе, расширяясь, размещаясь уже и там, где по географии вовсе и не Запад. Она то вселяется в Калифорнию, то осваивает Шанхай, но это все та же фабрика, упорно и неустанно производящая тысячи и тысячи самых разнообразных механизмов и аппаратов, которые гуманно освобождают человека от неподъемного труда, сберегают время его жизни, смягчают для него бремя обязанностей и делают его жизнь легче, ярче, интенсивнее. Мы цивилизация горячей воды, лифта, электрического света, посудомоечной машины и компьютера благодаря Западу. Зворыкин, Ипатьев, Сикорский, Щербатской, Брин, родившись в России, реализовали себя и свои изобретения на Западе. А почему не в России? Потому, что Россия не Запад!
Только что английская компания OwnFon начала продажи мобильного телефона для невидящих. Это телефон без дисплея, со шрифтом Брайля на кнопках. Его корпус печатается на 3d-принтере. Можно сколько угодно говорить о присущей нам духовности, но телефон для слепых создан на Западе. Можно сколько угодно бахвалиться нашим особым путем, но лучшие протезы для инвалидов созданы на Западе.
Запад не враг. Запад не друг. Запад — это не география, это явление. Запад — это склад жизни и система отношений, которые нужно изучать, чтобы понять, как нам влиться в этот могучий, занимающий века и континенты процесс.
Всё, необходимое для жизни, создается на Западе. Весь современный мир создан Западом. Япония уже стала Западом. Южная Корея стала Западом. Тайвань стал Западом. Большая часть Восточной Европы стала Западом. В Украине произошла революция, потому что Украина хочет быть Западом. Запад — это не страна или группа стран, Запад — это направление истории».
СВОБОДА
Мигель Сервантес «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»:
«Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо изливает на людей, с нею не могут сравниться никакие сокровища: ни те, что таятся в недрах земли, ни те, что сокрыты на дне морском. Ради свободы, так же точно как и ради чести, можно и должно рисковать жизнью, и, напротив того, неволя есть величайшее из всех несчастий, какие только могут случиться с человеком. Говорю же я это, Санчо, вот к чему: ты видел, как за нами ухаживали и каким окружали довольством в том замке, который мы только что покинули, и, однако ж, несмотря на все эти роскошные яства и прохладительные напитки, мне лично казалось, будто я терплю муки голода, ибо я не вкушал их с тем же чувством свободы, как если б все это было мое, между тем обязательства, налагаемые благодеяниями и милостями, представляют собой путы, стесняющие свободу человеческого духа»
Борис Акунин, писатель
Свобода — это возможность каждому человеку прожить свою собственную жизнь, а не ту жизнь, которую ему навязывает государство или кто-то там еще.
Каждый из людей, рождающихся на свет, представляет собой некий букет потенциальных возможностей. И если тебе атмосфера несвободы не дает этой возможности раскрыть, ты свою жизнь проживаешь зря. Ты превращаешься просто в биологическую машину, которая перерабатывает пищу, производит потомство и умирает. В такой жизни нету смысла. Для того, чтобы человек, появившийся на свет, раскрыл себя, надо предоставлять все возможности проявлять себя, нужно его учить, нужно создавать педагогическую систему. В условиях гнета и подавления это невозможно.
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«Свобода всегда означала для европейца возможность стать тем, кто ты есть на самом деле. Понятно, что она отвращает тех, кто лишен и своего дела, и самого себя»
Олдос Хаксли, английский писатель, 1952 год:
«…Свободе угрожают многочисленные сдвиги демографического, социального, политического и психологического характера, которые можно наблюдать уже сегодня… Свобода в опасности! Поэтому обучение свободе есть самая насущная необходимость. …
Самые лучшие конституции и самые своевременные законы могут оказаться бессильными перед фактом стремительно возрастающего народонаселения, все более усложняющейся бюрократии и сверхсовременной техники. Если перенаселение и сверхорганизация не будут поставлены под контроль, то очень может быть, что демократические государства проделают путь, обратный тому, который сделал Англию демократической страной, сохранив в ней все внешние формы монархии. Прежние изысканные формы – выборы, парламенты, верховный суд – останутся, но суть их исчезнет, и мало-помалу общественный строй примет характер некоего внедренного мирным путем тоталитаризма нового типа. Демократия и свобода превратятся в слова-побрякушки для газетных передовиц и радиопередач, а тем временем правящая верхушка и специалисты по промыванию мозгов будут спокойно делать свое дело.
Но как поставить под контроль эти колоссальные, угрожающие нашей свободе силы?..
Недавние опросы общественного мнения в Соединенных Штатах (а эта страна – прототип того, к чему через какое-то время придут все остальные промышленные страны) показали, что многие молодые люди в возрасте до двадцати лет, то есть завтрашние избиратели, не верят в демократические институты, не возражают против цензуры идей, не считают, что народное правление действительно осуществимо, и будут вполне удовлетворены, если смогут продолжать существование, к которому привыкли, то есть жизнь, пронизанную всепроникающей рекламой и подвластную олигархии экспертов. …
Те, кто теперь так пренебрежительно отзывается о демократии, могут, повзрослев, стать борцами за свободу. А крик «Дайте мне сосисок и телевизор, и не приставайте ко мне с вашей свободой!» при изменившихся обстоятельствах может перейти в клич «Свобода или смерть!» …
СОЦИАЛИЗМ И СВОБОДА
Карл Ясперс, немецкий философ:
«Социализмом называют в настоящее время все учения и планы, рассматривающие вопросы организации совместной работы и совместной жизни под углом зрения справедливости и устранения привилегий. Социализм – это универсальная тенденция современного общества, направленная на то, чтобы создать такую организацию труда и такое распределение продуктов труда, которые бы обеспечили свободу всех людей. В этом смысле сегодня едва ли не каждый человек социалист. Социалистические требования присутствуют в программах всех партий. Социализм – основная черта нашего времени»
Джордж Оруэл, английский писатель, 1947 год:
«Ничто, по моему мнению, так не способствовало извращению идеи социализма, как убеждение в том, что Россия – социалистическая страна…»
Джон Дос Пассос, американский писатель, 1947 год:
«Те из нас, кто верил в социализм в пору радикализма двадцатых годов, те и надеялись, что он будет стимулировать самоуправление, расширение индивидуальных свобод, содействовать более справедливому распределению накопленных в мире богатств. Ныне стало очевидно, что Советский Союз – отнюдь не то место, где это возможно осуществить. Даже американские коммунисты этого не оспаривают. Однако они толкуют о том, что нынешние лишения оправдываются перспективой установления царства справедливости и благоденствия, которое придет после победы коммунизма во всемирном масштабе»;
«Выбирая свой путь, мы должны быть готовы к эксперименту. В соответствии с практикой нашего правительства мы обязаны поддерживать определенный баланс интересов между требованиями различных групп населения. Мы еще не разрешили проблемы, связанные с защитой свободы каждого индивида от ее подавления со стороны других людей, мы делаем лишь первые шаги в этом направлении»
Отто Габсбург, эрцгецог, депутат Европарламента, 1993 год:
«В Западной Европе уже много лет существует опасное явление. Две трети населения не имеют опыта диктатуры и войн. Особенно молодые люди весьма не удовлетворены нашими демократическими процессами. Я тоже вижу, что они плохие, но, как и Черчилль, считаю, что из всех плохих политических систем демократия плоха меньше других. Мое поколение пережило две диктатуры и понимает, что демократия некую цену имеет, но те, кто на личном опыте не знаком с тоталитаризмом, могут клюнуть на посулы различных демагогов»
Альбер Камю, французский философ:
«…Бацилла чумы не умирает и не исчезает окончательно и может оставаться спящей в белье, мебели и бумагах десятилетиями.., может быть, придет день, когда на горе людям и в назидание им, чума разбудит своих крыс и пошлет их умирать в счастливый город»
ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО
Юджин Маккарти, американский общественный деятель, сенатор:
«По мнению Токвиля, свобода объединения в организации являлась «самым естественным правом человека после права на самостоятельную деятельность. Поэтому право объединяться представляется мне почти столь же неотъемлемым, как и личная свобода», – писал он. И в Америке это право использовалось лучше, чем где бы то ни было в мире, притом для достижения самых разнообразных целей.
«Если что-либо задерживает уличное движение, соседи непременно образуют совещательный орган, который и устраняют причину затруднений еще до того, как официальные власти примут соответствующие меры», – писал он.
За последние сто пятьдесят лет не произошло значительных изменений в этой склонности американцев к организации. …
Несметно число организаций в Америке, и оно продолжает расти. Сфера их деятельности охватывает весь спектр существующих в стране интересов и возникающих у нас конфликтов. Приведем названия некоторых из многочисленных организаций, указанных в «Энциклопедии ассоциаций» за 1977 год.
Торговые, деловые и коммерческие организации: «Фонд наименования товаров», «Американская ассоциация импортеров сыра», «Профессиональная ассоциация агентов – распространителей товаров по почте», «Американская вертолетная ассоциация», «Ассоциация изготовителей галстуков-бабочек», «Институт применения асфальта», клуб под названием «Кроты» (объединяющий строителей туннелей, метрополитена, канализационных сетей, фундаментов, морских, подводных и других крупных сооружений).
Сельскохозяйственные организации и товарные биржи: «Международная организация фермеров по использованию авиации», «Национальная ассоциация рождественских елок», «Американский институт льна», «Национальный совет по аллигаторам», «Защитники бобров», «Друзья морской выдры», «Фонд владельцев птицефабрик в прериях», «Американская ассоциация производителей красной смородины», «Североамериканский совет по чернике», «Национальный совет по земляным орехам», «Совет производителей свинины».
Юридические, правительственные, государственные и военные организации: «Национальная конференция судей по банкротствам», «Конференция контрольных советов похоронных служб Соединенных Штатов», «Американская академия адвокатов по вопросам брака», «Национальная конференция контролеров торговли спиртными напитками в штатах», «Ассоциация главных старшин военно-морского флота».
Научные, инженерные и технические организации: «Американская ассоциация инженеров хлебопекарной промышленности», «Национальное общество пищевых приправ», «Американский комитет по изучению метеоритов», «Ассоциация специалистов по производству прохладительных напитков».
Организации в области культуры: «Национальное общество крытых мостов», «Общество реставрации старых мельниц», «Американское общество по содержанию каналов», «Общество созидательного анахронизма» (так называет себя объединение специалистов по истории средних веков), «Американская гильдия любителей английских колокольчиков», «Ассоциация старых поселенцев и хлеборобов Среднего Запада» и др.
Братства: «Родные сыновья золотого Запада», «Почетный орден голубого гуся», «Международный орден взаимного поиска». …
Способности и стремление американцев к организации находят применение в добровольных пожарных командах, на что не мог не обратить внимание Токвиль. В наши дни в Америке существует 22 тыс. пожарных команд. Из них только 1800 состоят из персонала, получающего полную заработную плату, остальные же 20200 команд целиком или частично состоят из добровольцев. Хотя пожарные команды стали возникать еще во времена образования Соединенных Штатов, особенно большой рост их численности происходил после Второй мировой войны. В этот период они начали приобретать многие общественные и близкие к политическим функции вдобавок к своим прямым задачам по борьбе с пожарами и их предупреждением»;
«Деятельность правительственных органов обычно не пользуется доверием. Еще до того, как проводятся выборы, возникают организации, призванные оказывать влияние на правительство»
Элвин Тоффлер, американский обществовед:
«В Австралии организация под названием «GROW» объединяет бывших пациентов психиатрических клиник и «нервных людей». В настоящее время «GROW» имеет отделения на Гавайских островах, в Новой Зеландии и Ирландии. … В Великобритании существует 60 отделений «Ассоциации страдающих депрессией». Повсюду образуются новые группы, начиная с «Общества анонимных алкоголиков» и «Ассоциации туберкулезников» и кончая «Родителями-одиночками» и обществом «Вдова–вдове». … Многие из них вскоре прекращают свое существование, но вместо каждой исчезнувшей группы появляются несколько новых»
ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ
«Нет ничего хуже демократии. Но ничего лучшего человечество не придумало»
Борис Хазанов, философ, 70-е годы:
«Вы спрашиваете, что за диковинная штука демократия, спрашиваете… тех, кто никогда ее не нюхал, у кого о ней такое же представление, как об устрицах или ананасах в шампанском. Странным образом демократия, которая, если не ошибаюсь, имеет отношение к простому народу, демосу, кажется нам чем-то изысканно-чужеземным, роскошным и аристократическим. Не зря, должно быть, это слово не имеет эквивалента в русском языке. «Народоправство» больше похоже на самоуправство…
Демократия – это общество, которое ухитряется существовать без лагерей. Демократия – это такое общество, где смеются над авторитетами, где не чтят святынь, не кланяются портретам, не обожествляют алебастровых идолов, не поют хором, не шагают в ногу, не ликуют по расписанию, не сморкаются по приказу, общество, которое находит особое удовольствие в том, чтобы ставить под сомнение все свои институты, и всегда спрашивает себя, оправдывает ли оно свои вывески, общество, удивительная особенность которого состоит в том, что там не поощряют доносов, не превозносят посредственность, не преследуют оригинальность, не карают за талант, не рассматривают юмор как государственное преступление, – и при этом оно каким-то чудом продолжает жить.
Демократия – это маленькая Греция, которая выставляет триста воинов, и эти воины умудряются защитить ее от вражеских полчищ; демократия – это богатырь в одежде шута, которому пепел отца стучит в сердце, но никто об этом не знает; это дворец, в котором сидит король, нацепив на себя желтую шестиугольную звезду, и ничего с этим глупым королем не поделаешь; демократия – это то, до чего мы с вами не доросли и никогда не дорастем, потому что время роста давно миновало. Демократия это юность, а тирания – гнусная старость»
Марк Алданов, писатель:
«Мир демократизируется – и Россия демократизируется с ним: нам нельзя и некуда уйти от общего мирового закона. Наполеон говорил, что демократический строй – забавная игрушка для народов. Может быть, но народы дорожат этой игрушкой…»
Ральф Дарендорф, немецкий философ и социолог:
«Гражданство – это не уравниловка, а предоставление равных возможностей… Право быть непохожим на других считается, и весьма обоснованно, одним из основных для членов общества, но условием его использования является отказ от методов борьбы, ставящих под угрозу сам принцип всеобщей гражданственности…
У сепаратистов иные приоритеты, чем у борцов за гражданские свободы. Для них самое важное – сделать Ирландию католической или создать баскское государство [в Испании]. Сепаратисты, фундаменталисты и романтики стремятся достичь однородности, а либералам нужно многообразие, ибо только оно приведет к гражданскому обществу.
Этот выбор – единственный… «Мы можем вернуться к племени, но если мы хотим остаться людьми, мы должны двигаться вперед к гражданскому обществу» [Карл Поппер]»
Александр Воронель, публицист:
«Демократические общества вообще живут всего лишь, чтобы жить. Они развиваются вовсе не потому, что ставят себе такую цель. И жизненный уровень их граждан повышается не в ответ на требования справедливости»
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«Цивилизация – это прежде всего воля к сосуществованию. Дичают по мере того, как перестают считаться друг с другом. …
Высшая политическая воля к сосуществованию воплощена в либеральной демократии… Либерализм – правовая основа, согласно которой Власть, какой бы всесильной она ни была, ограничивает себя и стремится, даже в ущерб себе, сохранить в государственном монолите пуст`оты для выживания тех, кто думает и чувствует наперекор ей, то есть наперекор силе, наперекор большинству. Либерализм – и сегодня стоит об этом помнить – предел великодушия; это право, которое большинство уступает меньшинству, и это самый благородный клич, когда-либо прозвучавший на Земле. Он возвестил о решимости мириться с врагом, и – мало того – врагом слабейшим. Трудно было ждать, что род человеческий решится на такой шаг, настолько красивый, настолько парадоксальный, настолько тонкий, настолько акробатический, настолько неестественный. И потому нечего удивляться, что вскоре упомянутый род ощутил противоположную решимость. Дело оказалось слишком непростым…»
Элвин Тоффлер, американский обществовед:
«В обществах Второй волны [т.е. находящихся на этапе индустриальной цивилизации] правление большинства почти всегда означало прорыв к справедливости для бедных. Ведь бедные были большинством.
Однако сегодня в странах, сотрясаемых Третьей волной [т.е. при переходе к цивилизации постиндустриальной], часто все совсем наоборот. У настоящих бедных нет, как правило, численного преимущества. В большинстве стран они – как и все остальные – стали меньшинством»
ПОСЛЕ АУШВИЦА
[Аушвиц – немецкое произношение названия одного из самых жестоких гитлеровских концлагерей, которое у нас больше принято произносить в польской транскрипции – Освенцим. Этот лагерь начал действовать в начале 1942 года. В четырех его газовых камерах можно было одновременно отравить 12 тысяч человек. Трупы сжигались в расположенном в том же здании крематории, а когда «пропускной способности» печей не хватало – штабелями на огромных кострах в близлежащем лесу. Персонал лагеря составляли 2,5 тыс. эсэсовцев. В Освенциме было умерщвлено около 2 миллионов человек]
Теодор Адорно, немецкий философ и социолог, 1966 г,:
«Требование, чтобы Аушвиц никогда больше не повторился – первейшее в воспитании. Оно настолько важнее всех остальных, что я не думаю, что должен или обязан его обосновывать… Пытаться обосновать это требование означало бы нечто чудовищное, учитывая чудовищность того, что произошло в Аушвице… Любые дебаты об идеалах воспитания ничтожны и не имеют никакого значения перед этим одним: чтобы не повторился Аушвиц. …
То, что произошло, само является выражением чрезвычайно мощной общественной тенденции. Корнем геноцида стало воскрешение воинственного национализма, которое происходило во многих странах с конца XIX века. …
Я не думаю, что очень помогла бы апелляция к вечным ценностям, по поводу которых именно те, кто склонен к подобным преступлениям, только пожимают плечами; не думаю также, что большую пользу принесла бы информация о том, какими позитивными качествами обладают преследуемые меньшинства. Корни следует искать в преследователях, не в жертвах.
Необходимо понять механизмы, которые делают людей такими, что они способны на подобные поступки, помогая им осмыслить происшедшее… Виновны не убитые. Виновны только те, кто бессмысленно вымещал на них свою ненависть и агрессивность. Этой бессознательности следует противостоять, отучая людей от того, чтобы они, не задумываясь о самих себе, обращали свою агрессивность вовне. …
Схема, подтверждавшаяся в истории всех преследований, такова, что ненависть направляется против слабых, прежде всего тех, кто воспринимается как слабый… и в то же время – справедливо или несправедливо – как счастливый. …
Именно готовность быть заодно с властью и подчиняться тому, что сильнее… – таков образ мыслей мучителей, который никогда больше не должен возникнуть… Единственной подлинной силой против принципа Аушвица могла бы быть внутренняя автономность.., необходимая для не-участия.
Самым важным в смысле опасности повторения я считаю необходимость противодействия господству любого коллектива; сопротивление коллективизму необходимо усилить, делая эту проблему гласной, раскрывая ее смысл. …
…Речь идет о некоем мнимом идеале, который всегда играет значительную роль в традиционном воспитании, а именно жесткости. Я вспоминаю, как этот чудовищный Богер [один из эсэсовцев, служивших в Освенциме и обвиненный за преступления против человечности] во время аушвицкого процесса вдруг устроил яростную вспышку гнева, кульминацией которой стал панегирик в честь воспитания дисциплины на основе жесткости. Он считал ее необходимой для создания того типа человека, который ему казался правильным. Образ воспитания жесткостью, в который многие верят, совершенно об этом не задумываясь, насквозь извращенный. Люди, которые слепо встраиваются в коллективы, сами превращают себя в нечто вроде материала, уничтожают в себе способность к самоопределению. Этому соответствует готовность обращаться с другими как с аморфной массой. …
Тот, кто еще сегодня говорит, что это было не так или не совсем так страшно, тот уже защищает происшедшее и несомненно снова был бы готов созерцать или соучаствовать, если это произойдет вновь»
Иосиф Бродский, поэт, из речи при вручении ему Нобелевской премии по литературе, 1987 год:
«Как можно сочинять музыку после Аушвица?» – вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить этот же вопрос, заменив в нем название лагеря, – повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. … Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае, оказалось способным сочинить эту музыку.
Это поколение – поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените своей богоподобной, абсолютной… власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага»
ДОКТРИНА — разработанный, просчитанный в главных деталях и кратко сформулированный принцип государственной политики, определяющий её направленность на обозримое будущее.
Часто доктрины получают имена тех политиков, которые их предложили и проводили в жизнь: доктрина Монро (по имени президента США прошлого века, провозгласившего принцип «Америка — для американцев» и препятствовавшего любому вмешательству европейских держав в дела Нового Света), доктрина Брежнева (в той стране, куда однажды ступила нога советского солдата, её будущее будут определять коммунисты, и мы ни с кем не собираемся этот вопрос обсуждать, даже с населением этой страны).
Бывают и военные доктрины — это общий стратегический план ведения боевых действий в случае начала войны.
КВОТА — часть, доля. Но не каждая доля — квота. Например, ваш вклад в общий заработок семьи — часть, доля, но не квота. Квотой здесь будет та часть общих денег, которую вам разрешили потратить на себя (можно меньше, но нельзя больше).
Бывает, что и взнос не может быть больше определенной величины: если бы все нефтедобывающие страны продавали всю нефть, которую они физически могут накачать из скважин, то её оказалось бы на мировом рынке слишком много и цена на неё бы упала, что этим странам было бы невыгодно. Поэтому они договариваются, сколько нефти они продадут за год все вместе, а потом распределяют между собой квоты — сколько нефти вправе продать каждая из них. Квота — доля разрешенная и заранее определенная.
Как показывают социологические опросы, большая часть российских людей к американцам относится неприязненно, считают их своими врагами. Как вы думаете, почему?
Говоря об отношении российских людей, нас с вами, к Соединенным Штатам Америки, надо сразу сказать, что в огромном, подавляющем большинстве случаев это вовсе не отношение к США. Для нас они — чисто виртуальное понятие. Немногие из нас видели живого американца, а если и видели — что можно сказать по отдельным примерам о 350-миллионной и очень разной стране? Вряд ли могут сказать что-то заслуживающее общественного внимания и те, кто в Штатах побывал — туризм не лучшая форма знакомства со страной.
Так что, отвечая на вопрос об отношении к США и к американцам люди в разных удаленных от них странах, и в России в том числе, говорят вовсе не о реальных Соединенных Штатах Америки — они говорят о самих себе. Они говорят о каком-то другом своем «Я», которое вытеснено в глухой угол сознания, связано там по рукам и ногам, лишено возможности влиять на поведение человека — но оно там есть, оно смотрит, оно оценивает. Это очень раздражает, это задевает за живое, это бередит…
Но мы тут не психологией занимаемся, а историей — тем, что на самом деле было. Так что, давайте начнем с вопросов об истории реальных взаимоотношений с США трех очень разных стран — Российской империи, СССР и Российской федерации. Они более конкретные, ответить на них можно более или менее объективно.
Итак, что же хорошего сделали США России/СССР/РФ?
К Российской империи общественное мнение в Америке относилось очень плохо, чему причиной была масса эмигрантов из этой далекой страны. Правительство США даже не могло вступить в Первую мировую войну, среди прочего и потому, что пришлось бы стать союзником царской России.
Но сразу же после низложения царя, с Февраля и до заключения большевиками мира с Германией, США были военными союзниками демократической России.
Роль американских компаний в индустриализации СССР была поистине огромна, и без американцев была бы вообще невозможна.
США были союзниками СССР на всем протяжении Великой Отечественной войны, и трудно сказать, чем бы все это закончилось, не помогай Советскому Союзу Америка всем, чем только могла.
А после Второй мировой именно попытки соревноваться с США толкали СССР на обновление, на развитие. Не будь «холодной войны» со Штатами и этого стремления изо всех сил и во всем тянуться за лидером, вряд ли нам было бы чем особенно гордиться в послевоенном советском прошлом.
Именно усилиями США, не жалевшими средств на победу в «холодной войне» был сокрушен в ней СССР. И это вывело, наконец-то, нашу страну из «коммунистического» тупика ее истории.
Вопрос что сделали США плохого России/СССР/РФ? гораздо сложнее. Сложнее потому, что отношение американцев к нашей стране менялось очень сильно в зависимости от того, какой строй в ней был и какие внешнеполитические планы обуревали ее руководителей.
Сделать Российской империи что-то плохое (как и хорошее) Штатам было затруднительно — тогда это было слишком далеко.
Довоенный СССР вызывал осуждение, но довольно абстрактное — две страны нигде в мире нос к носу не сталкивались, о каком-либо соперничестве и речи не шло. Найти что-либо плохое во время Второй мировой в действиях США может лишь параноик.
После войны — дело другое. СССР стал мировой державой с мировыми же амбициями (причем, облизывался уже и на сами Штаты, как позже вспоминал Молотов). Здесь против него встал весь Запад во главе со своим новым лидером — США.
Но обратите внимание: в значимых столкновениях по всему миру США лишь отвечали на действия СССР и его тогдашних ближайших союзников (и в Корее, и во Вьетнаме, и в Афганистане). Да, они размещали на своих европейских и азиатских базах ядерные ракеты, направленные на СССР, но начинать с ним термоядерную войну… — таких сумасшедших в Штатах не было.
Будем вам признательны, если назовете эпизоды 20 века, в которых США сделали Российской империи/СССР/РФ еще нечто плохое или хорошее.
И давайте, наконец, со своими фобиями и внутренними проблемами разбираться самостоятельно — без привлечения заокеанских жителей…
«Рассказываю, как вместе с генералом армии И. Г. Павловским, недавним Главкомом сухопутных войск, был на Чукотке. Там до сих пор стоят казармы, где в 1946 г. располагалась 14-я десантная армия под командованием генерала Олешева. Армия имела стратегическую задачу: если американцы совершат на нас атомное нападение, она высаживается на Аляску, 
идет по побережью и развивает наступление на США. Сталин поставил задачу.
– Да, Аляску неплохо бы вернуть, – констатирует Молотов.
– А мысли такие были?
– Были, конечно, – соглашается Молотов. – Еще время, по-моему, не пришло таким задачам… США – самая удобная страна для социализма. Коммунизм там наступит быстрее, чем в других странах»
1889 – 1972
Один из крупнейших авиаконструкторов 20 века, родился в Киеве пятым ребенком в профессорской семье известного психолога и психиатра. Отец воспитывал его по собственной методе и сумел развить в сыне необыкновенную волю и упорство в достижении цели. Мать, читавшая ему фантастические романы Жюль Верна, дала сыну мечту: однажды Игорю приснился сон, который он помнил в мельчайших деталях всю жизнь – сон-полет на огромном воздушном корабле… Свою первую авиамодель он построил в двенадцать лет – то был крохотный летательный аппарат, который потом станут называть «вертолетом».
Чуть повзрослев, Игорь пробовал учиться в разных институтах, но систематическая учеба не шла – юношу распирали собственные идеи, желание подняться в воздух на собственном аппарате превратилась в настоящую страсть. Из сарая-мастерской он выкатил первую неуклюжую машину собственного изготовления, но та лишь подпрыгивала, едва отрываясь от земли. Зато вторая (1909 год), наконец, взлетела – Игорь Сикорский был в воздухе!
Его пятый самолет уже на равных соперничал на маневрах 1911 года с лучшими иностранными машинами, шестой – побил мировой рекорд скорости.
Недоучившегося двадцатитрехлетнего студента приглашают на Балтийский флот для создания военно-морской авиации, ему поручают быть главным конструктором и управляющим первого «настоящего» авиационного завода в Петербурге. Энергия и идеи Сикорского поднимали в воздух все новые российские самолеты самых разнообразных типов. Громкую славу принесли конструктору его тяжелые машины – первые четырехмоторные самолеты «Русский витязь» и «Илья Муромец». Началась война, и на фронт пошли новые самолеты Сикорского – истребители, бомбардировщики, штурмовики; под его руководством создавались новые заводы по производству двигателей, вооружений, оборудования – многопрофильная отечественная авиапромышленность.
С началом революции забастовки и митинги парализовали авиазаводы, началось шельмование инженеров. Убежденному монархисту Сикорскому после Февраля стало опасно появляться в цехах, а после Октября – вообще оставаться в Петрограде. В начале 1918 года по приглашению французского правительства он уезжает строить самолеты для союзников. Но когда война закончилась, разоренной Европе самолеты стали не нужны. Игорь Сикорский отплывает за океан – отныне его талант будет служить славе и мощи Соединенных Штатов Америки.
В Новом Свете у конструктора не было ни денег, ни авторитета, ни связей, – все надо было начинать сначала. Сикорский начал с того, что собрал и сплотил группу российских эмигрантов, из тех, кто раньше имел хоть какое-то отношение к авиации – они и стали костяком знаменитой в будущем корпорации «Сикорский Эйркрафт». Посильную финансовую помощь «русской» фирме оказывали многие соотечественники, оказавшиеся за океаном. В 1924 году эмигрантская «команда» Сикорского выкатила из бывшего курятника, переделанного в мастерскую, двухмоторный самолет S-29 – лучший в мире в своем классе. Успех принес первые деньги и открыл широкие возможности для дальнейшей работы. Следующим шедевром фирмы стала знаменитая «летающая лодка» S-39, завоевавшая американский рынок. Именно тяжелые гидропланы Сикорского стали основными самолетами корпорации «Пан-Америкэн» – на них впервые начались регулярные пассажирские перелеты через Атлантику (1937 год).
Однажды на первом испытании своего четырехмоторного лайнера конструктор вошел в салон и внезапно замер от неожиданности – это был тот самый детский сон, осуществившийся наяву во всех подробностях!
Заводы Игоря Сикорского в Стратфорде (штат Коннектикут) притягивали российских изгнанников со всех концов Соединенных Штатов. Бывшие «белые» офицеры и генералы получали здесь работу и жилье, и постепенно из рабочих, чертежников, сторожей превращались в руководителей производства, основателей новых фирм в самых разных областях. Со временем в городе образовалась большая «русская» колония, многим обитателям которой не было нужды даже осваивать английский язык (некоторые районы Страфорда носят русские названия: Чураевка, Дачи, Русский пляж…).
В конце 30-х годов Сикорский поставил перед своими соратниками новую задачу – создать рабочий, практически применимый аппарат с вертикальным взлетом и посадкой. Первый вертолет в сентябре 1939 года главный конструктор поднял в воздух сам. Технические решения той машины лежат в основе 90% мирового вертолетного парка до сих пор. Следующая модель вертолета Сикорского уже участвовала в боях американской армии в Европе против германского вермахта. А в Корейской войне его вертолеты вывезли с поля боя 10 тысяч раненых.
История спасательных вертолетов началась в ноябре 1945 года. В атлантическом шторме у берега, где стоял завод Сикорского, на глазах у всех гибло небольшое суденышко. И никто не мог помочь попавшим в беду морякам! А на заводском дворе стоял только что собранный экспериментальный образец вертолета с лебедкой. За штурвал сел племянник Сикорского и направил машину на выручку тонущим — в реальных условиях, да еще и во время шторма такого еще никто не делал! И моряков, одного за другим, спасли всех!
Свой последний шедевр старый конструктор создал в 1954 году. Его вертолеты S-58 строили в разных странах несколько десятилетий, эксплуатируются они по всему миру и по сей день.
Страны Запада в годы «холодной войны»
«Крестовый поход» против коммунизма. Решившись стать сверхдержавой и взять на себя роль защитника мира от «красной угрозы», американцы вынуждены были отказаться от некоторых своих важнейших идей и традиций. Прежде всего, США в мирное время впервые стали содержать многочисленную армию, тратить большие деньги на вооружения, обзавелись постоянно действующими секретными службами. Произошло как раз то, чего так опасались американские «изоляционисты»: государство, федеральное правительство набирало невиданную в истории страны силу и влияние, и традиционная американская демократия оказывалась под угрозой.
В 1947 году президент Трумэн получил согласие конгресса на четырехкратное повышение военных расходов; ЦРУ (Центральное разведывательное управление), наделенное президентом Эйзенхауэром весьма широкими полномочиями, благодаря секретности и неподконтрольности обществу стало отстаивать американские интересы в других странах не лучшими методами, чем это делали «безбожные» коммунисты.
Рискнуть своими деньгами и свободой американцев заставила новая глобальная «американская мечта», которую после I Мировой войны так и не сумел им привить Вудро Вильсон – мечта «сделать весь мир таким же свободным и процветающим, как США». Эту «доктрину Трумэна» единодушно поддержало почти все американское общество – даже левые не сомневались в том, что бороться против Сталина – не менее праведное дело, чем воевать с Гитлером. А когда в 1949 году газеты сообщили об успешном испытании в СССР атомного устройства, к этим настроениям добавился еще и страх за свою безопасность, неведомый прежде Новому Свету.
Этот страх особенно усилился после того, как на рубеже 40–50-х годов стало известно, сколько участников сверхсекретного Манхэттенского атомного проекта бескорыстно или за деньги делились американскими ядерными секретами с советской разведкой. Естественно, не замедлили отыскаться политики, готовые разжигать эти страхи и их эксплуатировать. Наиболее известен среди них был сенатор Джозеф Маккарти, развернувший в конце 40-х – начале 50-х годов по всей стране громкую кампанию борьбы против «внутренних врагов» и «антипатриотов».
Такого история США еще не знала. Сенатор взывал к «простому народу», науськивая его против «предателей-интеллектуалов», не принимающих жесткой логики борьбы и симпатизирующих коммунизму просто как одной из разновидностей «инакомыслия». Маккарти обзавелся множеством сторонников, популярность его росла, он клеймил за «мягкотелость» президентов и требовал лишить их полномочий; под его напором даже питавшие к нему отвращение люди отступали и соглашались на меры, плохо совместимые с понятием свободной страны, – всех государственных служащих стали проверять на предмет «порочащих связей»; тех, кто когда-либо состоял в компартии, дружил с коммунистами или благожелательно высказывался о коммунизме, увольняли. Учитывая, что симпатии к СССР и коммунистам в разное время испытывали многие люди творческих профессий, в число «подозрительных» попали известнейшие в стране писатели, режиссеры, ученые…
После смерти Сталина и окончания корейской войны истерика «маккартизма» улеглась, а деятельность самого Маккарти была осуждена специальным постановлением Сената. Американцы к этому времени уже почувствовали, насколько опасно перенимать методы своего врага. «Маккартизм» остался в американской общественной памяти как одна из позорных страниц истории страны.
В своем прощальном обращении к нации в 1961 году покидавший Белый дом президент Эйзенхауэр предостерег сограждан о новых опасностях, – исходящих уже не от мирового коммунизма, а от специализированного аппарата борцов с этим врагом. У американцев впервые в истории появились серьезные основания бояться собственного правительства. Скандалы, связанные с тайными операциями ЦРУ, стали постоянным фоном политической жизни. В 1975 году, когда были рассекречены архивы 50-х годов, американцы узнали немало неприятных подробностей о том, какими методами обеспечивались интересы «свободного мира», и на какие действия толкали президента Эйзенхауэра военные «ястребы».
Главные проблемы – внутри. В качестве лидера «свободного мира», Америке поневоле приходилось теперь постоянно оценивать себя со стороны – и делать при этом про себя не слишком приятные «открытия».
Страна только что воевала против нацизма, она объявила преступными все виды расизма, – и в то же время в самих США сохранялась дискриминация черных американцев, потомков освобожденных рабов. Конституция предоставляла всем гражданам равные права, но эта юридическая норма на практике не выполнялась. Расовая дискриминация до этого воспринималась большинством населения (и белого, и черного) достаточно спокойно, как нечто «само собой разумеющееся», «традиционное», – теперь же все больше американцев ощущали ее как национальный позор.
После окончания войны Верховный суд США вынес несколько решений, запрещавших расовую дискриминацию при выборах, в армии и на государственной службе. Но законодательным путем изменить реальное положение черных, особенно в южных штатах, было невозможно. Там белые и черные жили в разных кварталах, учились в разных школах, ходили в разные церкви и разные кафе. Белые южане доказывали, что такое «разделение рас» (сегрегация) не является нарушением ничьих прав, однако черные после войны не захотели мириться с этим унизительным положением. В 50–60-е годы тысячи черных и белых американцев объединились в борьбе за гражданское равноправие, и это движение стало самой мощной общественной силой в стране.
Под ее давлением федеральные власти отказались от своей традиционной политики невмешательства в дела южных штатов, – в середине 50-х годов Верховный суд признал сегрегацию в образовании и на транспорте противоречащей конституции США, – в ответ на юге поднялась волна расистских протестов и насилия. Черных смельчаков, решившихся нарушить «традиции», запугивали и даже убивали, раздельное обучение в школах сохранялось. Однако общественное мнение все больше склонялось на сторону борцов за гражданские права.
Огромную популярность в США и во всем мире приобрел молодой чернокожий священник Мартин Лютер Кинг.
В 1956 году он организовал в южном городке Монтгомери бойкот автобусной компании, не желавшей отказаться от сегрегации. Все черное население города под насмешки белых расистов полгода ходило пешком, но транспортная компания не смогла дольше нести убытки, и, в конце концов, сдалась. Акция протеста в Монтгомери вызвала всеобщее восхищение и сочувствие.
Президент Эйзенхауэр, как и его предшественники, относился к расизму с отвращением, но считал, что эта проблема не поддается законодательному решению. В 1958 году, когда губернатор южного штата Алабама поддержал местных расистов и лично преградил путь в университет нескольким чернокожим студентам, Эйзенхауэр отправил туда отряд федеральных вооруженных сил – и под угрозой применения силы заставил местную власть подчиниться конституции. Но в эффективность подобных мер президент не верил, будучи убежден, что преодолеть расизм можно лишь «в умах и душах людей», а над ними государство не властно.
Большинство же американцев считали, что правительство может и должно искоренить расовую дискриминацию и добиться действительного равноправия всех граждан США. При президентах-демократах Джоне Кеннеди (1961–1963) и Линдоне Джонсоне (1963–1968) федеральное правительство и Верховный суд стали более решительно поддерживать борцов за равноправие и пресекать антиконституционные поползновения южных штатов.
По мере того, как самые вопиющие проявления расовой дискриминации постепенно уходили в прошлое, борьба за расовое равноправие вылилось в массовое общественное движение за равные права и возможности для всех американцев.
Экономический «бум» и борьба с бедностью. Первое послевоенное двадцатилетие было для американцев временем экономического процветания. Промышленность росла рекордными в истории страны темпами; гражданские отрасли осваивали технологические новшества военных лет и выбрасывали на рынок все новые и новые товары. Благодаря технологическим усовершенствованиям число рабочих мест в промышленности и сельском хозяйстве сокращалось, но безработица при этом оставалась низкой – высвободившиеся работники находили себе применение в быстро расширяющейся сфере услуг. На рубеже 50 – 60 годов в «непроизводительной» сфере услуг было уже занято больше американцев, чем во всех отраслях материального производства.
Такое перераспределение рабочей силы во многом объяснялось быстрым ростом государственного сектора в экономике. В США, в отличие от европейских стран, государство не занималось национализацией промышленности, но строительство «государства всеобщего благосостояния» шло полным ходом и здесь. Правительства Трумэна и Эйзенхауэра продолжили политику рузвельтовского «нового курса» – в стране выстроили систему социального страхования, доступной медицинской помощи, бесплатного образования, профессиональной переподготовки и т. п. Для всего этого потребовалось создать многочисленный чиновничий аппарат из государственных и муниципальных служащих – государство превращалось в крупнейшего работодателя.
Самым активным сторонником «государства всеобщего благоденствия» стал президент Линдон Джонсон, объявивший в 1965 году «бескомпромиссную войну» бедности. Его правительство израсходовало 6 миллиардов долларов на помощь безработным, медицинское обслуживание престарелых, субсидии школам и университетам, на пособия нуждающимся семьям и т. п. Все эти программы осуществлялись одновременно с растущими расходами на войну во Вьетнаме – президент заявил, что Америка может позволить себе «и пушки, и масло». Действительно, пока экономический рост продолжался, федеральное правительство не испытывало недостатка в деньгах, и борьба с бедностью принесла ощутимые результаты: к началу 70-х годов лишь 11% американцев имели доходы ниже прожиточного минимума (по европейским меркам, весьма высокого). Подавляющее большинство населения составил обеспеченный «средний класс». Однако полностью искоренить бедность государству не удалось ни тогда, ни в последующие десятилетия.
Вьетнамский «шок». В первое послевоенное двадцатилетие главной «путеводной звездой» внешней политики США была идея, что сам Господь избрал их страну для противостояния «безбожному коммунизму» и защиты «свободного мира». Даже в самых далеких уголках планеты, где США не имели никаких жизненно важных интересов, «коммунистическая угроза» воспринималась ими как личный вызов, которому необходимо противодействовать во что бы то ни стало. Эта «простая и логичная» внешняя политика вредила авторитету США в мире, поскольку нередко вынуждала их поддерживать жестокие диктаторские режимы, никак не подходящие под определение «свободного мира», только за то, что они враждебны коммунистам. А во Вьетнаме «сдерживание коммунизма» обернулось для Америки позором и унижением.
Взяв на себя роль гаранта весьма сомнительной «свободы» в Южном Вьетнаме, американцы скоро убедились, что придать этому режиму прочность они не в состоянии – никакое количество денег, оружия и военных советников не помогали подавить движение пользовавшихся поддержкой крестьянского населения коммунистических партизан. Получив доказательства того, что партизанам помогает северовьетнамское правительство, президент Кеннеди решился направить в Южный Вьетнам регулярные армейские части. При преемнике Кеннеди Линдоне Джонсоне численность этих сил была доведена до полумиллиона, но и этого оказалось недостаточно для победы. Американские солдаты отправлялись во Вьетнам как «защитники свободы и демократии», но там убеждались, что несут этой чужой и непонятной стране только горе и разрушение.
Вьетнамская война расколола общественное мнение в США. Главная внешнеполитическая идея о «великой миссии» американцев впервые с 1947 года стала терять популярность. Вместо гордости за свою страну американцы испытали жгучий стыд: «коммунизм», «свобода», «демократия» – все это казалось пустыми политическими ярлыками, под прикрытием которых богатая и могучая держава бомбила, расстреливала, жгла и травила маленьких, плохо одетых, голодных людей, которые не могут причинить ей никакого вреда и хотят жить по-своему.
Американские призывники массами уклонялись от службы в армии, пропуская мимо ушей призывы к их совести и патриотизму: многие были убеждены, что в сложившихся обстоятельствах отказ от службы – более патриотичный поступок, чем участие в позорящей Америку войне.
«Молодежная революция». Антивоенное движение сливалось с многочисленными движениями протеста против дискриминации меньшинств, против «ущемления» прав студентов, против «общества потребления» и всей «фальшивой» американской культуры, против западной цивилизации в целом и всех ценностей старшего поколения – молодежь больше не желала повиноваться своим родителям, учителям и начальникам.
В 1968 году эта стихийная «молодежная революция» достигла пика и захватила не только США, но и Западную Европу.
Студенческие волнения и бунты, сопровождавшиеся строительством баррикад, столкновениями с полицией, шумными уличными шествиями, прокатились по американским и европейским городам, вызвав смятение властей. Среди вожаков молодежного движения были поклонники Троцкого и Мао Цзэдуна, Махатмы Ганди и Фиделя Кастро, проповедники анархизма и пацифизма, революционного террора и полного ненасилия, буддизма и «истинного» христианства – объединяла их общая ненависть к лицемерию «взрослого» мира и сочувствие ко всему, что этот мир отвергал. Западная молодежь оказалась захвачена волной антизападничества, недоверия к «обществу покупок и отбросов» и симпатии к народам «третьего мира», живущим в бедности, но зато в «гармонии с природой». Даже коммунистический Китай казался им лучше, чем их сытые, благополучные, самодовольные страны, пытающиеся навязывать свои понятия и ценности всему миру.
Все, во что верили их отцы, с презрением отбрасывалось, как лживые «идеологии», порабощающие душу и превращающие людей в послушные «винтики» общественной машины. «Не верь человеку, если ему за тридцать!» – самый распространенный девиз тех лет. Юноши и девушки уходили из семей и вообще из взрослого общества в пестрое братство «хиппи» – «детей-цветов», где было можно все, что не разрешалось дома, нельзя же было только принуждать к чему-либо своего ближнего. (К слову, общество к тому времени уже было достаточно богатым для того, чтобы коммуны хиппи могли вполне сносно существовать, не занимаясь никаким «общественно-полезным» трудом.)
В начале 70-х годов начался вывод американских войск из Вьетнама, и волна молодежных протестов постепенно сошла на нет. А после разразившегося в 1974 году энергетического кризиса, когда в страну вернулась массовая безработица, «скучные» ценности вроде работы и стабильной зарплаты стали не так легко достижимы и вновь обрели привлекательность в глазах не знавшего материальных проблем послевоенного поколения. Но бурные события конца 60-х не прошли бесследно.
Изменения в обществе. Американское общество, особенно за пределами больших городов, в первое послевоенное двадцатилетие оставалось очень традиционным и патриархальным. Политическая и экономическая свобода сочеталась авторитарными порядками внутри семей и крайней нетерпимостью общественного мнения в небольших замкнутых общинах, из которых в основном и состояла провинциальная «одноэтажная» Америка. Борьба за свободу и права человека здесь требовала не меньшего мужества и решимости, чем в странах с диктаторскими режимами – только это была борьба не против государства, а против общества, против общепринятых норм, мнений и предрассудков.
В этой борьбе «молодежная революция» конца 60-х годов достигла своих целей. Родители, напуганные бунтом детей, изменили стиль и методы воспитания – было признано, что права имеют не только взрослые, но и дети, и добиваться послушания надо не насилием, а убеждением. В том же направлении – от диктата к сотрудничеству – изменились и методы школьной педагогики. Бывшие «дети-цветы» превратились во вполне добропорядочных работников и родителей, но не отказались от идеалов своей юности. Новое поколение университетских и школьных преподавателей поставило своей главной воспитательной задачей борьбу с инстинктивной ксенофобией, нетерпимостью к «чужому» и «странному».
В американских учебных заведениях появились небывалые предметы – история женщин, история черных, дисциплины о мигрантах, о сексуальных меньшинствах и т. п. Учителя разрабатывали специальные методики, чтобы заставить детей лично прочувствовать, каково быть дискриминируемым меньшинством, и привить им иммунитет к любой ксенофобии.
«Левая» интеллигенция, прежде уделявшая главное внимание борьбе с имущественным неравенством, переключилась на борьбу против «культурного тоталитаризма» – навязывания традиционных американских ценностей и принудительной унификации общества. Было объявлено, что Америка больше не претендует на роль «плавильного котла», в котором стираются различия между выходцами из разных стран; лучше, если страна будет «салатницей», – где целое состоит из великого многообразия не смешивающихся в однородную массу элементов. Терпимость, умение подавить в себе инстинктивное неприятие «странного», непривычного, «не такого, как все» стали считаться важнейшей нормой «цивилизованного поведения».
Старая, пуританская Америка – страна людей, «знающих, чего хочет Бог» – шаг за шагом сдавала свои позиции.
Движение за равенство гражданских прав приобрело новый размах – начавшись с борьбы за равноправие чернокожих и женщин, оно распространилось на любые меньшинства вообще – от инвалидов до гомосексуалистов или иммигрантов, не знающих английского языка. Законодательство теперь защищало уже не только юридические, но и фактические права – частные предприниматели лишались возможности принимать на работу людей, руководствуясь только своими личными вкусами и предрассудками. Обвинение в дискриминации при приеме на работу грозило каждому, кто не мог доказать, что, отказывая тому или иному кандидату, он руководствовался только и исключительно его деловыми качествами; а проигранный судебный процесс по такому обвинению нередко разорял фирму.
В колледжах, университетах, на государственной службе вводились специальные квоты для представителей меньшинств – к черным при приеме предъявлялись менее жесткие требования, чем к белым, так что некоторые даже заговорили о «дискриминации наоборот». Однако большинство американцев соглашалось, что бывшие рабовладельцы должны искупать свою вину перед теми, кого они так долго притесняли.
В 70-е годы США превратились из жесткой и суровой к слабым «свободной страны равных возможностей» в полусоциалистическое заботливое «государство всеобщего благосостояния».
Внешняя политика после Вьетнама. Вьетнамская война и «молодежная революция» раскололи американское общество – той единодушной готовности бороться против распространения коммунизма, которая объединяла в 50-е годы и левых, и правых, больше не было. Для многих в США «антикоммунизм» стал ругательным словом, синонимом ограниченности и тупости; но даже те, кто сохранил свои прежние убеждения, не желали повторения чего-либо подобного Вьетнамской войне и ждали от правительства менее «идейной», но более практичной и безопасной внешней политики.
Избранный в конце 1968 года президент Ричард Никсон постепенно вывел американские войска из Индокитая, добившись лишь видимости «почетного мира», – все отчетливо понимали, что его условия Северный Вьетнам нарушит, и переход всей страны под власть коммунистов неизбежен. Партнерам США по азиатским оборонительным блокам объявили, что Америка больше не будет посылать туда своих солдат, – «Будущее Азии в руках азиатов». Таким образом, политике «сдерживания коммунизма» пришел конец. Никсон и его государственный секретарь Генри Киссинджер стали пытаться улучшить отношения со своими главными «идеологическими противниками» – СССР и Китаем. Началась эпоха «разрядки международной напряженности».
В 1972 году США согласились на вхождение коммунистического Китая в ООН и ее Совет Безопасности (вместо остававшегося там с 1945 года тайваньского правительства Чан Кайши), а в 1979 году были полностью восстановлены дипломатические отношения между США и Китаем. Американо-китайское сближение встревожило руководителей СССР и подтолкнуло их к «разрядке».
С 1969 году на протяжении десяти лет велись советско-американские переговоры об ограничении ядерных вооружений, единственным существенным результатом которых стал договор о противоракетной обороне 1972 года По условиям этого договора, СССР и США имели право создать на своих территориях лишь по два района, защищенных от ракетного нападения, – и, следовательно, оставались в равной степени уязвимыми для ракет друг друга.
В середине 70-х годов конгресс США существенно ограничил свободу рук во внешней политике, полученную исполнительной властью с началом «холодной войны». Президент потерял право самостоятельно предпринимать любые шаги, из-за которых страна могла бы быть втянута в новый «вьетнам». Под контроль конгресса были поставлены торговля оружием, посылка американских военнослужащих за границу и деятельность спецслужб. В 1975 году на парламентских слушаниях предали всемирной огласке многие «деликатные» подробности секретных операций ЦРУ за границей – американцы не желали, чтобы их безопасность обеспечивалась с помощью диверсий или политических убийств. Активное вмешательство США в дела «третьего мира» в 70-е годы было в значительной мере свернуто.
Президент Джимми Картер (1976–1980) провозгласил главным направлением внешней политики США защиту прав и свобод человека, и заявил, что «двойных стандартов» в этом отношении больше не будет. Чтобы иметь моральное право говорить о нарушениях прав человека в коммунистических странах, говорил президент, Америка больше не должна глядеть сквозь пальцы на то, что творят «дружественные» режимы, например, в Южной Корее, ЮАР или Аргентине. Несмотря на многочисленные насмешки над таким «непрактичным идеализмом», администрация Картера действительно придерживалась намеченного курса и кое-где (например, в Южной Корее) добилась существенной либерализации политических режимов.
В 1979 году США не предприняли серьезных усилий для того, чтобы помочь сохранить власть своему давнему и верному союзнику – иранскому шаху, когда против его прозападного авторитарного режима единым фронтом выступили исламские священнослужители и местные либералы. Шах был вынужден бежать из страны, но его место заняло не демократическое правительство, а гораздо более жестокая диктатура исламских фундаменталистов. Новый лидер Ирана имам Хомейни требовал немедленно очистить страну от всей западной «скверны», изгнать иностранцев и восстановить исламские законы шариата. США были объявлены «большим сатаной», главным источником зла на планете, а американское посольство со всеми находившимися в нем сотрудниками подверглось вооруженному захвату. Почти год правительство Картера безуспешно пыталось освободить своих сограждан, но ни дипломатические усилия, ни десантная операция результатов не дали.
В том же 1979 году СССР вторгся в Афганистан, а на территории Восточной Европы разместил ядерные ракеты средней дальности, нацеленные на соседние западноевропейские страны. Все это, вместе с иранским кризисом, выглядело закономерным результатом американской «слабости» и «безволия». Авторитет Картера упал, и на следующих выборах он потерпел сокрушительное поражение.
Новый поворот. Разочарование плодами десятилетней «разрядки» усугубило общее недовольство американцев положением в стране. 70-е годы были тяжелыми для всего западного мира. Попытки правительств оживить подорванную энергетическим кризисом экономику путем расширения государственного регулирования закончились неудачно. «Государство всеобщего благосостояния» плодило чиновников и получателей пособий, но не могло ни искоренить бедность, ни обеспечить полную занятость, ни восстановить почти замерший экономический рост. Ко всем этим неприятностям в 70-е годы добавилась еще и недопустимо высокая по западным меркам инфляция (до 10% в год).
Одновременно росло недовольство тем, что «слишком заботливое» государство превращает целые группы населения в иждивенцев и тем окончательно лишает их шанса добиться успеха в жизни. «Новые бедные», живущие в дешевых государственных квартирах на скудные, но, тем не менее, позволяющие не нуждаться в самом необходимом пособия, часто даже не пытались получить работу и улучшить свое положение. Критики «ползучего социализма» с цифрами в руках доказывали, что государство тратит деньги налогоплательщиков на социальные программы вопиюще расточительно и неэффективно (например, вскрылся факт, что на переквалификацию рабочего в одном из штатов уходило денег больше, чем на обучение студента в Гарвардском университете).
На президентских выборах 1980 года большинство голосов получил убежденный противник «государства-няньки», защитник традиционных американских свобод и ярый антикоммунист Рональд Рейган.
Рейган призывал американцев обуздать чиновников, перестать надеяться на правительство и, как в «старые добрые времена», рассчитывать только на свои собственные силы. Это было созвучно настроениям, успевшим накопиться в обществе за последние пятнадцать лет. Правда, уменьшить государственные расходы новая администрация так и не смогла (социальные программы, в основном, остались нетронутыми, и к этому еще добавились возросшие военные расходы), но «подхлестнуть» частную инициативу ей удалось.
Покончив с инфляцией и снизив на четверть подоходный налог (основная статья доходов американского госбюджета), правительство открыло путь росту частных инвестиций в новейшие отрасли. В тяжелые 70-е годы в США началась очередная технологическая революция – на рынке появились первые персональные компьютеры, оптоволоконные средства связи и т. п. Благодаря «твердому» доллару и снижению налогов эти передовые отрасли получили преимущество перед остальными, сюда потекли капиталы, и в США начался ускоряющийся с каждым годом «информационный бум». С 1983 года американская экономика начала устойчиво расти именно за счет новейших, «наукоемких» отраслей, которые, в отличие от традиционной промышленности, практически не зависели от мировых цен на топливо и сырье.
И во внешней политике Рейган «возродил традиции», вернувшись к жесткому противостоянию с Советским Союзом. Рейган объявил, что заставит Москву просить мира, пользуясь одной лишь экономической мощью США. Конгресс одобрил резкое увеличение военных расходов и разработку основанной на новейших технологиях системы защиты всей территории США от ядерного нападения. Американская помощь оружием и деньгами снова потекла тем, кто сражался против СССР или его «друзей» во всех уголках мира. «Холодная война» вновь стала явной и откровенной, как в 50-е годы.
Читать дальше:
Иоанн-Павел II, папа Римский:
«Америка лидер во всем: и в хорошем, и в плохом»
Збигнев Бжезинский, американский политолог, 1971 год:
«Современная Америка – это социальная лаборатория мира…
В отличие от положения в Советском Союзе в Америке потребность в переменах дает о себе знать со всей очевидностью. В СССР общество подобно кипящей подземной лаве, которая бьется о твердую кору политической системы. В более податливых к переменам Соединенных Штатах социальные, экономические и политические силы открыто сталкиваются, преобразуются и взаимодействуют на широком фронте. Возникающие в результате перемены носят столь же созидательный, сколь и разрушительный характер и ведут к изменениям в том уникальном сочетании хаоса и порядка, которое известно как Соединенные Штаты…»
Лоренс Питер, американский философ:
«Америка не знает куда направляется, но бьет рекорд скорости по дороге туда»
Ричард Пайпс, американский обществовед:
«С 1950 по 1980 год исчисленные в постоянных ценах расходы на социальную поддержку гражданских лиц выросли в двадцать раз, тогда как население лишь удвоилось. …Существуют программы медицинской помощи, поддержки ветеранов, дополнительной социальной поддержки, выдачи талонов на питание и других видов помощи продовольствием, содействия с жильем для малоимущих, предоставления муниципального жилья с низкими ставками квартплаты, пособий на учебу, программы профессиональной подготовки ущемленных в своих возможностях взрослых и детей, летней занятости молодежи и помощи малоимущим в оплате электроэнергии.
Представление о том, в какой мере значительная часть населения США зависит от правительственных подачек, дает статистика, свидетельствующая, что в 1976 году беднейшие 20 процентов почти все свои доходы получали в виде правительственных выплат: их собственные заработки составили лишь 3,3 миллиарда долларов, к чему и были добавлены «трансфертные выплаты» [из госбюджета] на сумму 75,8 миллиарда долларов. У следующих 20 процентов при собственных заработках в 75,8 миллиарда долларов общие доходы были за счет государства подняты до 119,7 миллиарда, то есть более чем в полтора раза. Эти цифры говорят о том, что пятая часть населения США почти целиком, а еще пятая часть существенным образом зависела от государственных выплат. Иначе говоря, 60 процентов населения США, составляющие самую производительную его часть, полностью или частично содержали остальные 40 процентов»
Рональд Рейган, будущий президент США, 1964 год:
«…Верим ли мы в нашу способность к самоуправлению, или мы забудем американскую революцию и признаем, что горстка представителей интеллектуальной элиты в далекой столице способна осуществлять планирование нашей жизни лучше, чем мы сами… здесь есть только два пути – вверх или вниз: вверх, к высшим ценностям свободы личности в рамках системы законности и правопорядка, или же вниз, в муравейник тоталитаризма… те, кто готов променять нашу свободу на надежность, выбрали путь вниз»
Элвин Тоффлер, американский обществовед, 1980 год:
«…Взбесившаяся регулирующая машина [государства] производит все более непреодолимую сеть правил – 45 тыс. страниц сложных новых инструкций в год. 27 разных правительственных служб контролируют выполнение около 5600 федеральных инструкций, которые относятся только к производству стали. Тысячи дополнительных правил применяются к добыче, маркетингу и транспортным операциям в металлургической промышленности. Ведущая фармацевтическая фирма «Eli Lilly» тратит на заполнение правительственных бланков больше времени, чем на проведение исследований в области рака и болезней сердца. Один отчет нефтяной компании «Exxon» Федеральному энергетическому управлению занимает 445 тыс. страниц – тысячу томов!»
Рональд Рейган, из речи при вступлении в должность президента США, 1980 год:
«В условиях нынешнего кризиса государство не есть решение наших проблем; само государство и есть проблема. Время от времени у нас возникает соблазн считать, что общество стало слишком сложным, чтобы им можно было управлять на основе принципов самоуправления, что правление со стороны некой элиты лучше, чем власть народа, осуществляемая самим народом и для народа. Ну, если никто из нас не способен управлять самим собой, кто же из нас способен управлять другими?.. Я намерен ограничить масштабы и влияние федеральной государственной машины»
Роберт Скидельски, английский экономист и политолог:
«Без США сопротивление коллективизму, несомненно, оказалось бы более слабым, а сегодняшний мир стал бы кошмаром»
Симон Соловейчик, педагог, 1990 год:
«В США начинают с онегинского принципа: чему-нибудь и как-нибудь. Там не давят на детей, охраняя их свободу даже от учителя – оттого у них в школах кошмарная, на первый взгляд, дисциплина и весьма легковесные занятия. Но исподволь и постепенно идет настойчивый отбор желающих учиться, способных учиться, и эти желающие и способные получают все более сложное образование, притом не только узкоспециальное, но и широкое.
Широтой высшего образования американцы очень озабочены. В лучших университетах студенты-гуманитарии с недавних пор обязаны прослушать минимум два естественнонаучных курса… Создается впечатление, что в США иная, чем у нас, концепция высшего образования. …Несмотря на то, что университеты готовят специалистов высокого класса, американские педагоги больше наших озабочены чисто культурными, гуманными целями: считается, что человеку нужно высшее образование независимо от того, где и кем он будет работать.
…Если почитать американскую прессу, то можно подумать, что последний день Америки – завтра, ее ждет непременная гибель, и не почему-либо, а из-за невнимания к образованию»
КОНГЛОМЕРАТ — соединение разнородных кусков. Конгломератами называют огромные города, которые не разрастались из единого центра или не строились по единому плану, а образовывались из постепенного слияния многих небольших городков. Конгломератом называют и крупную фирму, объединившую под своим управлением множество других фирм, по роду своей деятельности друг с другом не связанных (когда из одного офиса направляется работа конфетной фабрики и угольной шахты, таксопарка и магазина).