Умение обходиться с геджасскими арабами представляет собой искусство, а не науку; оно имеет исключения, но не имеет каких-либо определенных правил…

1.  Загладить плохое начало трудно, а между тем арабы составляют мнение по наружному виду, на который мы не обращаем внимания. Когда вы достигли внутреннего круга племени, вы можете делать с собой и с ними все, что угодно.

2.  Узнавайте все, что только можете, о ваших шерифах. Старайтесь узнать их семьи, кланы и племена, друзей и врагов, колодцы, холмы и дороги. Достигайте всего этого слушанием и косвенным наведением справок. Не задавайте вопросов. Заставляйте говорить на арабском языке их, а не себя. Пока вы не сможете понимать их намеков, избегайте пускаться в продолжительные разговоры, так как иначе это может кончиться плохо…

3.  В деловых вопросах ведите переговоры только с командующим армией или той частью, в которой вы служите. Никогда никому не отдавайте приказаний; сохраняйте вашу прямоту и советы для командующего офицера, как бы ни был велик соблазн (хотя бы и для пользы дела) связаться непосредственно с его подчиненными.

4.  Добейтесь доверия вашего вождя и удерживайте это доверие. Укрепляйте, если можете, престиж вождя перед другими за свой счет. Никогда не отказывайтесь и не разбивайте тех планов, которые он может предложить; старайтесь достигнуть того, чтобы он ставил вас в известность о них частным порядком и в первую очередь. Всегда одобряйте их, а похвалив, изменяйте их мало-помалу, заставляя самого вождя вносить предложения до тех пор, пока они не будут совпадать с вашим собственным мнением. Когда вам удастся этого достигнуть, заставьте его держаться этого взгляда, овладейте полностью его мыслями и толкайте его вперед как можно сильнее, но скрытно, так, чтобы никто, кроме него самого (и то лишь очень смутно), не чувствовал вашего воздействия.

5.  Постоянно поддерживайте близость с вашим вождем, стараясь в то же время не быть навязчивым. Живите с ним, чтобы во время еды и приемов вы, естественно, могли быть возле него в его палатке. Формальные визиты, для того чтобы дать совет, не столь хороши, как непрерывное внушение тех или иных идей при случайном разговоре. Когда впервые в палатку приходят незнакомые шейхи, чтобы поклясться в своей верности и предложить свои услуги, покиньте палатку. Если у них создастся первое впечатление, что иностранцы пользуются доверием шерифа, это сильно повредит делу арабов.

6.  Избегайте слишком близких отношений с подчиненными. Постоянные разговоры с ними сделают невозможным для вас скрыть тот факт, что офицер-араб, давший те или иные инструкции, сделал это по вашему совету; выдав тем самым слабость его положения, вы совсем испортите себе все дело.

7.  Держите себя с помощниками вождя вашего отряда естественно и непринужденно. Этим вы поставите себя над ними. Оказывайте их вождю, если он шериф, уважение. Он будет возвращать его вам, и таким образом он и вы окажетесь равными и будете возвышаться над остальными. Арабы очень считаются с превосходством, и вы должны его достигнуть.

8.  Для вас будет наиболее выгодным то положение, когда вы, присутствуя, остаетесь незамеченным. Не будьте слишком искренни и слишком настойчивы; старайтесь не бросаться в глаза. Желательно, чтобы вас не встречали очень часто с каким-либо одним шейхом. Для того чтобы иметь возможность выполнять свою работу, вы должны быть выше всяких подозрений, так как вы потеряете свой престиж, если будут думать, что у вас имеется какая-то связь с племенем или кланом и его неизбежными врагами…

9.  Восхваляйте и всячески поддерживайте создавшееся среди арабов представление о том, что шерифы являются природной аристократией. Существующая между племенами зависть делает невозможным для любого шейха достичь господствующего положения, а потому единственная надежда на образование союза в Аравии состоит в том, чтобы шерифы были повсеместно признаны в качестве правящего класса. Уважение арабов к родословной и их благоговение перед пророком позволяют надеяться на конечный успех шерифов.

10.  Называйте вашего шерифа «сиди» при всех и наедине. Называйте других их обычными именами без титула.

11.  Иностранец и христианин не пользуются популярностью в Аравии… Действуйте повсюду именем шерифа, всячески скрывая своё собственное участие. Если вы добьетесь успеха, вы получите власть над территорией в несколько сот километров с тысячами людей, а ради этого стоит поступиться самолюбием.

12.  Никогда не теряйте чувства юмора: оно может пригодиться вам жедневно. Больше всего подойдет непосредственная ирония, умение же дать остроумный ответ без излишней веселости удвоит ваше влияние среди вождей… Не допускайте шутки над шерифом, если остальные присутствующие не являются шерифами.

13.  Никогда не бейте араба: этим вы унизите себя. Вы можете подумать, что явившееся результатом этого явное усиление внешнего проявления к вам признаков уважения улучшит ваше положение, на самом деле вы лишь воздвигнете стену между вами и их внутренними кругами. Конечно, трудно оставаться спокойным, когда все делается не таи, как следует, но чем больше вы сохраните хладнокровия, тем больше вы выиграете, а кроме того, сбережете себя от возможности сойти с ума.

14.  Хотя бедуина трудно заставить что-либо делать, им легко руководить, если только у вас хватит терпения. Чем будет менее заметно ваше вмешательство, тем больше будет ваше влияние. Бедуины с охотой будут следовать вашему совету… но они не предполагают, что вы или ктолибо другой об этом знает. Лишь после того как окончатся все неприятности, вы откроете в них наличие доброй воли.

15.  Не пытайтесь делать слишком много лично. Пусть лучше арабы сделают что-либо сносно, но зато сами. Это их война, и вы должны им лишь помогать, а не выигрывать для них войну. Кроме того, в действительности, принимая во внимание совершенно особые условия Аравии, ваша практическая работа не будет столь хороша, как вы, пожалуй, воображаете.

16.  Если можете, то, не впадая в расточительность, делайте подарки. Хорошо сделанный подарок весьма часто является наиболее верным средством для того, чтобы привлечь на свою сторону самого подозрительного шейха. Никогда не принимайте подарка без того, чтобы щедро не вознаградить за это… не допускайте, чтобы они стали у вас выпрашивать, так как иначе их жадность заставит их смотреть на вас только как на дойную корову.

17.  Если вы находитесь вместе с племенем, носите головное покрывало. Бедуины относятся с предубеждением к фуражке и считают, что наша настойчивость в ношении ее вызывается… каким-то безнравственным и противорелигиозным принципом. Если вы будете носить фуражку, ваши новые друзья-арабы будут стыдиться вас при других.

18.  Маскировка не рекомендуется… В то же время, если вы, находясь среди племен, сумеете носить арабское одеяние, вы приобретете у них такое доверие и дружбу, какие в военной форме вам никогда не удастся приобрести. Однако это и трудно, и опасно. Поскольку вы одеваетесь, как они, арабы не будут делать для вас никаких исключений. Вы будете себя чувствовать, как актер в чужом театре, играя свою роль днем и ночью в течение ряда месяцев, не зная отдыха и с большим риском. Полный успех, которого можно достигнуть лишь тогда, когда арабы забудут что вы иностранец, и будут в вашем присутствии говорить откровенно, считая вас за одного из своих, может быть достигнут лишь особенной личностью. Частичного же успеха (того, к которому большинство из нас стремится, так как полный успех достается слишком дорогой ценой) добиться легче и в английской форме. К тому же, поскольку вы не лишаетесь связанного с ней комфорта, вас хватит на более долгое время. Далее, если вы будете пойманы, но турки вас не повесят.

19.  Если вы будете носить арабское одеяние, носите его получше. Одежда имеет большое значение у племен; вы должны носить соответствующее одеяние и чувствовать себя в нем совершенно свободно. Если они не возражают, одевайтесь, как шериф.

20.  Если вы решитесь на маскировку, то вы должны выполнять ее полностью. Забудьте ваших английских друзей и английские обычаи и усвойте целиком все привычки арабов. Не исключено, что европеец, начав игру, сможет ее выиграть, так как мы имеем более сильные побуждения для наших действий и более отдаемся им, чем арабы. Если вы превзойдете их, это значит, что вам удалось сделать большой шаг на пути к полному успеху. Однако напряженная жизнь в чужой среде и необходимость думать на чужом, наполовину понятном языке, дикая пища, странные одеяния, при полной потере частной жизни и покоя, наряду с невозможностью ослабления внимания к окружающим, требуют такого добавочного напряжения в дополнение к обычным трудностям — обхождению с бедуинами, климату и туркам, что решение выбрать этот путь может быть сделано лишь после серьезного обсуждения.

21.  Нередко вам придется участвовать в дискуссиях по вопросам религии. Говорите о ваших убеждениях что угодно, но избегайте критиковать их взгляды, пока вы не убедитесь, что вопрос касается обрядности. Среди бедуинов ислам является настолько распространенным учением, что у них религиозности так же мало, как мало религиозного пыла, и нет никакого уважения к обрядам. Однако, основываясь на их поведении, не думайте, что они небрежно относятся к религии. Убеждение в праведности их веры и ее роль в каждом их действии и поступках повседневной жизни настолько сокровенны и глубоки, что являются почти бессознательными, обнаруживая себя в случаях несогласия. Для них религия так же естественна, как сон или пища.

22.  Не пытайтесь снискать себе уважение своими знаниями военного дела. Геджас спутал все понятия об обычной тактике. Постарайтесь изучить принципы ведения войны бедуинами как можно лучше и как можно скорее: пока вы с ними не ознакомитесь, ваши советы шерифу не принесут никакой пользы. Бесчисленное множество набегов племен научили их тому, что в некоторых вопросах тактики они знают больше нас. В знакомых для них условиях бедуины сражаются хорошо, но незнакомые явления могут вызвать панику. Сохраняйте ваш отряд небольшим… Чем менее обычны ваши действия, тем больше вероятия, что они поразят турок, так как инициатива у них отсутствует и они считают, что и у вас ее нет. Не основывайте ваших действий только на обеспечении безопасности.

23.  Те явные причины, которые бедуины приведут в оправдание своего действия или, наоборот, бездействия, возможно и окажутся соответствующими истине, но для вас всегда останутся другие, тайные причины для разгадки; поэтому, прежде чем принять то или иное решение, вам придется вскрыть эти внутренние мотивы. Намек производит больший эффект, чем логическое разъяснение. Арабам не нравится краткое изложение мысли. Их ум работает так же, как и у нас, но с другими предпосылками. У арабов нет ничего безрассудного, непонятного, таинственного. Опыт, приобретенный пребыванием среди них, и знание их предрассудков позволят вам почти в каждом случае угадать их отношение и возможный метод действия.

24.  Не смешивайте бедуинов с сирийцами или обученных людей с представителями племени… Арабы города и арабы пустыни смотрят одни на других, как на бедных родственников, а последние еще более нежелательны, чем бедные иностранцы.

25.  Не следуйте примеру арабов и избегайте слишком свободных разговоров о женщинах. Это столь же трудный вопрос как и религия. В этом отношении взгляды арабов настолько не похожи на наши, что безобидное с английский точки зрения замечание может показаться для них несдержанным, так же как и некоторые из их заявлений, переведенные буквально, смогут показаться несдержанными.

26.  Будьте так же внимательны к вашим слугам, как и к самим себе.

27. Весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже; никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за вашими товарищами. Слушайте то, что происходит, доискивайтесь действительных причин. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости и держите все, что вы обнаружите при себе… Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии.

Умение обходиться с геджасскими арабами представляет собой искусство, а не науку; оно имеет исключения, но не имеет каких-либо определенных правил…

1. Загладить плохое начало трудно, а между тем арабы составляют мнение по наружному виду, на который мы не обращаем внимания. Когда вы достигли внутреннего круга племени, вы можете делать с собой и с ними все, что угодно.

2. Узнавайте все, что только можете, о ваших шерифах. Старайтесь узнать их семьи, кланы и племена, друзей и врагов, колодцы, холмы и дороги. Достигайте всего этого слушанием и косвенным наведением справок. Не задавайте вопросов. Заставляйте говорить на арабском языке их, а не себя. Пока вы не сможете понимать их намеков, избегайте пускаться в продолжительные разговоры, так как иначе это может кончиться плохо…

3. В деловых вопросах ведите переговоры только с командующим армией или той частью, в которой вы служите. Никогда никому не отдавайте приказаний; сохраняйте вашу прямоту и советы для командующего офицера, как бы ни был велик соблазн (хотя бы и для пользы дела) связаться непосредственно с его подчиненными.

4. Добейтесь доверия вашего вождя и удерживайте это доверие. Укрепляйте, если можете, престиж вождя перед другими за свой счет. Никогда не отказывайтесь и не разбивайте тех планов, которые он может предложить; старайтесь достигнуть того, чтобы он ставил вас в известность о них частным порядком и в первую очередь. Всегда одобряйте их, а похвалив, изменяйте их мало-помалу, заставляя самого вождя вносить предложения до тех пор, пока они не будут совпадать с вашим собственным мнением. Когда вам удастся этого достигнуть, заставьте его держаться этого взгляда, овладейте полностью его мыслями и толкайте его вперед как можно сильнее, но скрытно, так, чтобы никто, кроме него самого (и то лишь очень смутно), не чувствовал вашего воздействия.

5. Постоянно поддерживайте близость с вашим вождем, стараясь в то же время не быть навязчивым. Живите с ним, чтобы во время еды и приемов вы, естественно, могли быть возле него в его палатке. Формальные визиты, для того чтобы дать совет, не столь хороши, как непрерывное внушение тех или иных идей при случайном разговоре. Когда впервые в палатку приходят незнакомые шейхи, чтобы поклясться в своей верности и предложить свои услуги, покиньте палатку. Если у них создастся первое впечатление, что иностранцы пользуются доверием шерифа, это сильно повредит делу арабов.

6. Избегайте слишком близких отношений с подчиненными. Постоянные разговоры с ними сделают невозможным для вас скрыть тот факт, что офицер-араб, давший те или иные инструкции, сделал это по вашему совету; выдав тем самым слабость его положения, вы совсем испортите себе все дело.

7. Держите себя с помощниками вождя вашего отряда естественно и непринужденно. Этим вы поставите себя над ними. Оказывайте их вождю, если он шериф, уважение. Он будет возвращать его вам, и таким образом он и вы окажетесь равными и будете возвышаться над остальными. Арабы очень считаются с превосходством, и вы должны его достигнуть.

8. Для вас будет наиболее выгодным то положение, когда вы, присутствуя, остаетесь незамеченным. Не будьте слишком искренни и слишком настойчивы; старайтесь не бросаться в глаза. Желательно, чтобы вас не встречали очень часто с каким-либо одним шейхом. Для того чтобы иметь возможность выполнять свою работу, вы должны быть выше всяких подозрений, так как вы потеряете свой престиж, если будут думать, что у вас имеется какая-то связь с племенем или кланом и его неизбежными врагами…

9. Восхваляйте и всячески поддерживайте создавшееся среди арабов представление о том, что шерифы являются природной аристократией. Существующая между племенами зависть делает невозможным для любого шейха достичь господствующего положения, а потому единственная надежда на образование союза в Аравии состоит в том, чтобы шерифы были повсеместно признаны в качестве правящего класса. Уважение арабов к родословной и их благоговение перед пророком позволяют надеяться на конечный успех шерифов.

10. Называйте вашего шерифа «сиди» при всех и наедине. Называйте других их обычными именами без титула.

11. Иностранец и христианин не пользуются популярностью в Аравии… Действуйте повсюду именем шерифа, всячески скрывая своё собственное участие. Если вы добьетесь успеха, вы получите власть над территорией в несколько сот километров с тысячами людей, а ради этого стоит поступиться самолюбием.

12. Никогда не теряйте чувства юмора: оно может пригодиться вам ежедневно. Больше всего подойдет непосредственная ирония, умение же дать остроумный ответ без излишней веселости удвоит ваше влияние среди вождей… Не допускайте шутки над шерифом, если остальные присутствующие не являются шерифами.

13. Никогда не бейте араба: этим вы унизите себя. Вы можете подумать, что явившееся результатом этого явное усиление внешнего проявления к вам признаков уважения улучшит ваше положение, на самом деле вы лишь воздвигнете стену между вами и их внутренними кругами. Конечно, трудно оставаться спокойным, когда все делается не так, как следует, но чем больше вы сохраните хладнокровия, тем больше вы выиграете, а кроме того, сбережете себя от возможности сойти с ума.

14. Хотя бедуина трудно заставить что-либо делать, им легко руководить, если только у вас хватит терпения. Чем будет менее заметно ваше вмешательство, тем больше будет ваше влияние. Бедуины с охотой будут следовать вашему совету… но они не предполагают, что вы или ктолибо другой об этом знает. Лишь после того как окончатся все неприятности, вы откроете в них наличие доброй воли.

15. Не пытайтесь делать слишком много лично. Пусть лучше арабы сделают что-либо сносно, но зато сами. Это их война, и вы должны им лишь помогать, а не выигрывать для них войну. Кроме того, в действительности, принимая во внимание совершенно особые условия Аравии, ваша практическая работа не будет столь хороша, как вы, пожалуй, воображаете.

16. Если можете, то, не впадая в расточительность, делайте подарки. Хорошо сделанный подарок весьма часто является наиболее верным средством для того, чтобы привлечь на свою сторону самого подозрительного шейха. Никогда не принимайте подарка без того, чтобы щедро не вознаградить за это… не допускайте, чтобы они стали у вас выпрашивать, так как иначе их жадность заставит их смотреть на вас только как на дойную корову.

17. Если вы находитесь вместе с племенем, носите головное покрывало. Бедуины относятся с предубеждением к фуражке и считают, что наша настойчивость в ношении ее вызывается… каким-то безнравственным и противорелигиозным принципом. Если вы будете носить фуражку, ваши новые друзья-арабы будут стыдиться вас при других.

18. Маскировка не рекомендуется… В то же время, если вы, находясь среди племен, сумеете носить арабское одеяние, вы приобретете у них такое доверие и дружбу, какие в военной форме вам никогда не удастся приобрести. Однако это и трудно, и опасно. Поскольку вы одеваетесь, как они, арабы не будут делать для вас никаких исключений. Вы будете себя чувствовать, как актер в чужом театре, играя свою роль днем и ночью в течение ряда месяцев, не зная отдыха и с большим риском. Полный успех, которого можно достигнуть лишь тогда, когда арабы забудут что вы иностранец, и будут в вашем присутствии говорить откровенно, считая вас за одного из своих, может быть достигнут лишь особенной личностью. Частичного же успеха (того, к которому большинство из нас стремится, так как полный успех достается слишком дорогой ценой) добиться легче и в английской форме. К тому же, поскольку вы не лишаетесь связанного с ней комфорта, вас хватит на более долгое время. Далее, если вы будете пойманы, то турки вас не повесят.

19. Если вы будете носить арабское одеяние, носите его получше. Одежда имеет большое значение у племен; вы должны носить соответствующее одеяние и чувствовать себя в нем совершенно свободно. Если они не возражают, одевайтесь, как шериф.

20. Если вы решитесь на маскировку, то вы должны выполнять ее полностью. Забудьте ваших английских друзей и английские обычаи и усвойте целиком все привычки арабов. Не исключено, что европеец, начав игру, сможет ее выиграть, так как мы имеем более сильные побуждения для наших действий и более отдаемся им, чем арабы. Если вы превзойдете их, это значит, что вам удалось сделать большой шаг на пути к полному успеху. Однако напряженная жизнь в чужой среде и необходимость думать на чужом, наполовину понятном языке, дикая пища, странные одеяния, при полной потере частной жизни и покоя, наряду с невозможностью ослабления внимания к окружающим, требуют такого добавочного напряжения в дополнение к обычным трудностям — обхождению с бедуинами, климату и туркам, что решение выбрать этот путь может быть сделано лишь после серьезного обсуждения.

21. Нередко вам придется участвовать в дискуссиях по вопросам религии. Говорите о ваших убеждениях что угодно, но избегайте критиковать их взгляды, пока вы не убедитесь, что вопрос касается обрядности. Среди бедуинов ислам является настолько распространенным учением, что у них религиозности так же мало, как мало религиозного пыла, и нет никакого уважения к обрядам. Однако, основываясь на их поведении, не думайте, что они небрежно относятся к религии. Убеждение в праведности их веры и ее роль в каждом их действии и поступках повседневной жизни настолько сокровенны и глубоки, что являются почти бессознательными, обнаруживая себя в случаях несогласия. Для них религия так же естественна, как сон или пища.

22. Не пытайтесь снискать себе уважение своими знаниями военного дела. Геджас спутал все понятия об обычной тактике. Постарайтесь изучить принципы ведения войны бедуинами как можно лучше и как можно скорее: пока вы с ними не ознакомитесь, ваши советы шерифу не принесут никакой пользы. Бесчисленное множество набегов племен научили их тому, что в некоторых вопросах тактики они знают больше нас. В знакомых для них условиях бедуины сражаются хорошо, но незнакомые явления могут вызвать панику. Сохраняйте ваш отряд небольшим… Чем менее обычны ваши действия, тем больше вероятия, что они поразят турок, так как инициатива у них отсутствует и они считают, что и у вас ее нет. Не основывайте ваших действий только на обеспечении безопасности.

23. Те явные причины, которые бедуины приведут в оправдание своего действия или, наоборот, бездействия, возможно и окажутся соответствующими истине, но для вас всегда останутся другие, тайные причины для разгадки; поэтому, прежде чем принять то или иное решение, вам придется вскрыть эти внутренние мотивы. Намек производит больший эффект, чем логическое разъяснение. Арабам не нравится краткое изложение мысли. Их ум работает так же, как и у нас, но с другими предпосылками. У арабов нет ничего безрассудного, непонятного, таинственного. Опыт, приобретенный пребыванием среди них, и знание их предрассудков позволят вам почти в каждом случае угадать их отношение и возможный метод действия.

24. Не смешивайте бедуинов с сирийцами или обученных людей с представителями племени… Арабы города и арабы пустыни смотрят одни на других, как на бедных родственников, а последние еще более нежелательны, чем бедные иностранцы.

25. Не следуйте примеру арабов и избегайте слишком свободных разговоров о женщинах. Это столь же трудный вопрос как и религия. В этом отношении взгляды арабов настолько не похожи на наши, что безобидное с английский точки зрения замечание может показаться для них несдержанным, так же как и некоторые из их заявлений, переведенные буквально, смогут показаться несдержанными.

26. Будьте так же внимательны к вашим слугам, как и к самим себе.

27. Весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже; никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за вашими товарищами. Слушайте то, что происходит, доискивайтесь действительных причин. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости и держите все, что вы обнаружите при себе… Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии.

Мир и Россия вступают в ХХ век

Обновленная европейская индустриальная цивилизация не признавала географических рамок и стремилась распространиться на весь мир. Прошли те времена, когда на планете могли существовать разные культуры совершенно независимо друг от друга. Фактически все неевропейские страны оказались перед принудительным выбором: либо покориться европейскому владычеству и потерять независимость (так случилось с Индией, Индокитаем, народами Африки), либо самостоятельно начать перестраивать на европейский лад свою экономику, политическую организацию и культуру. Так или иначе, самобытное существование многих традиционных обществ было прервано. С тех пор, как в Европе сложилась промышленная цивилизация, участью остального мира стало так называемое «зависимое», или «догоняющее» развитие.

Подавляющее большинство европейцев тогда еще не понимало, насколько драматичен тот конфликт цивилизаций, который вызывала экспансия «белого человека»  во всем мире. Убежденные в превосходстве своей культуры, они были полны решимости привить ее всем жителям Земли – «для их же блага».  Строя в «диких» странах свои фабрики, прокладывая телеграфные линии, заводя школы и переводя Библию на языки прежде не знавших письменности племен, Европа гордилась своей «цивилизаторской миссией» и не останавливалась перед применением силы к тем, кто пытался этому сопротивляться.

Одни европейцы ехали в далекие страны в надежде обогатиться, другие искренне стремились исполнить «миссию белого человека». Видимо, никогда не закончатся споры о том, в каких пропорциях тут смешивались алчность и бескорыстие, жестокий расизм и христианское самопожертвование, вседозволенность и строгое служение долгу – положение «белого человека» среди «туземцев» позволяло каждому развернуться во всю ширь своих природных задатков. Трагедия колониальной эпохи заключалась не в том, что европейцы были плохими людьми, а в том, что, даже при самых благих намерениях, они с легкостью расшатывали устои местных традиционных культур, разрушали вековые ценности людей других цивилизаций, – но при всем желании не могли привить им свои.

«Черная Африка». Большую часть континента европейские державы поделили между собой за последнюю треть 19 века. Африканские племена были совершенно беззащитны перед белыми пришельцами. Но их хранила сама природа – непроходимые джунгли, безводные пустыни, тяжелый для европейцев климат их континента препятствовали  массовому наплыву сюда людей из Старого Света.

Возвышение «новых» империй имело для африканцев то несомненное благо, что Англия и Франция пресекли главное и самое отвратительное преступление «белых» перед «черным континентом» – работорговлю (которой в огромных масштабах промышляли, в основном, португальцы).

Судьба. Дэвид Ливингстон

Впрочем, в конце 19 века державы поделили между собой скорее карту Африки, – реально освоить континент им было пока не по силам (в основном делили «впрок», на будущее). Политики часто проводили границы колониальных владений по тем территориям, о которых могли рассказать лишь редкие охотники или миссионеры. Близко познакомиться с белыми африканцы имели возможность только в их немногочисленных поселениях, расположенных в устьях крупных рек.

Исключение составляли лишь отдельные внутренние районы Южной и Юго-Восточной Африки, где оказалось возможным вести фермерское хозяйство и добычу золота и алмазов.

Индия в составе Британской империи.  Индия официально вошла в состав Британской империи в 1858 году. Немногочисленная колониальная администрация, опираясь на местную знать и чиновников, поддерживала «закон и порядок», необходимый для свободного развития английского предпринимательства. Искоренялись наиболее дикие на европейский взгляд местные обычаи (самосожжение вдов, убийства новорожденных девочек, ритуальные религиозные убийства и т. п.). Английские ученые – этнографы, лингвисты, историки – познакомили Европу с богатейшей индийской культурой.

Но «рядовые» англичане в Индии сохраняли надменную уверенность в собственном безграничном превосходстве над «туземцами», проявлявшими полное безразличие к важнейшим ценностям «белого человека»: упорному, целенаправленному труду, комфорту, борьбе, личному успеху.

Индийская традиция учит человека считать свое «я» (со всеми его чувствами, желаниями, стремлениями) иллюзией, причиняющей страдания и мешающей увидеть истину. Чтобы освободиться от страданий, человек должен освободиться от своего «я». С этой точки зрения любой европеец (а англичанин в особенности), – существо низшего порядка, не имеющее ни малейшего понятия о смысле жизни и обреченное лишь увеличивать мировое зло своими пустыми хлопотами. Однако и борьба против англичан – тоже бессмысленна, поскольку внешний мир вообще не стоит большого внимания.

(1857-1858) Восстание сипаев в Индии

Англичане строили в Индии школы и университеты, посылали местных юношей учиться в метрополию, надеясь воспитать европеизированную элиту, на которую можно будет опереться. Но результат оказался противоположным – именно эти выпускники Оксфорда и Кембриджа, впитав идеи свободы, экономического прогресса и национализма, стали главными врагами британского владычества и начали организованную борьбу против него. В начале 20 века  они развернули по всей стране кампанию бойкота английских товаров и ненасильственного гражданского неповиновения.

Исламский мир и Европа.    Для мусульманских стран контакты с Европой не были чем-то новым – общение и борьба христианского и мусульманского миров длились уже много столетий, и Запад многое позаимствовал у исламского Востока. На протяжении всего Средневековья мусульманский мир был богаче, мощнее, образованнее христианской Европы. Но к концу 18 века соотношение сил резко изменилось в пользу Запада.  

Способы установления европейского контроля над территориями, месторождениями полезных ископаемых и стратегически важными путями и пунктами были примерно одинаковыми: шахам и султанам предлагались крупные займы, помощь в перевооружении армий, и т. п.; затем, когда должники оказывались несостоятельными, над ними устанавливали финансовую опеку: иностранные консультанты брали под свой контроль сбор налогов и расходы казны. Кроме того, «опекуны» получали право разрабатывать природные ресурсы, строить железные дороги, беспошлинно продавать свои товары и контролировать внешнюю политику своих должников. Так правители Персии (Ирана) и огромной Османской империи к началу 20 века попали в полную финансовую и политическую зависимость от европейцев.

Пятисотлетняя Османская империя на карте по-прежнему выглядела гигантом – под властью турок все еще оставались Ирак, Сирия, Аравия, Ливан, Палестина, Египет. Но в 19 веке это был «колосс на глиняных ногах». Власть султана уже не вызывала былого трепета ни у покоренных в прошлом народов, ни у самих турок. Некогда грозный повелитель стал игрушкой в руках дворцовых интриганов. Правители провинций все больше чувствовали себя самостоятельными и независимыми от Стамбула.

(1869) Открытие Суэцкого канала

Одряхлевшая империя давно развалилась бы, если бы не поддержка европейских великих держав. Они тоже считали Османскую империю обреченной, но все никак не могли договориться между собой о дележе ее «наследства» – кто будет контролировать оставшиеся без «хозяина» территории.

Китай: гибель Срединной Империи под натиском новых «варваров».    На рубеже 19–20 веков Китай, как и сейчас, был самой многонаселенной страной в мире (420 миллионов человек в 1900 году). Культура, основанная на иероглифической письменности, объединяла десятки народов, говорящих на разных языках (китайские «диалекты» отличаются друг от друга сильнее, чем европейские языки). Все завоеватели, с которыми приходилось сталкиваться Империи за тысячелетия ее истории, быстро растворялись в этой культурной среде и становились китайцами. Так что, убеждение жителей Срединной Империи в том, что за ее пределами обитают только варвары, и нет на Земле народа, у которого стоило бы чему-то учиться, было основано на солидном многовековом опыте.

В 17 веке китайские власти, неприятно пораженные «невоспитанностью» португальцев, запретили въезд в свою страну всем европейцам, и вплоть до середины 19 столетия Поднебесная оставалась для них «закрытой» страной.

В основе традиционной китайской культуры лежат идеалы и принципы, почти диаметрально противоположные тем, что захватили умы европейцев в 19 веке. Человек в этой культуре не существует сам по себе, он лишь часть целого – семьи, общины, государства. И именно поддержание гармонии этого целого должно быть главной целью каждого индивидуального существования. Поэтому можно представить себе, насколько дикими варварами выглядели в глазах культурных жителей Срединной Империи люди, не испытывающие особого почтения к «старшим», не признающие авторитетов, не стесняющиеся открыто конкурировать и конфликтовать друг с другом и выпячивать свое «я». Страшным шоком для китайцев стало открытие, что эти «варвары» обладают подавляющим техническим и военным превосходством: во время нескольких войн в середине 19 века имперские войска и флот были наголову разгромлены относительно немногочисленными силами англичан.

Великая страна оказалась бессильной сдержать натиск европейцев. Вслед за англичанами, боясь отстать, в Китай устремились и другие западные державы. Власти были вынуждены постепенно расширять список городов, где разрешалось селиться «белым» пришельцам, позволить им не только торговать, но и арендовать землю, вывозить за границу китайских рабочих, строить порты и железные дороги – и при этом не подчиняться китайским законам и даже управлять местным населением в «своих» городских кварталах.

Перед лицом такой беды императорское правительство провозгласило «курс на самоусиление» Китая. Смысл этой политики заключался в попытках ускоренного заимствования европейской техники (прежде всего, военной) при сохранении китайских традиций и культуры. Высокопоставленные сановники заводили судоверфи и оружейные заводы; началось строительство железных дорог; открывались инженерные, медицинские, военные заведения западного образца. При этом вся политическая система Поднебесной оставалась в неприкосновенности, никаких отступлений от традиций предков не допускалось.

Однако в 1895 году, когда Китай потерпел поражение уже даже не от европейцев, а от соседней Японии, стало ясно, что «самоусиление» не состоялось. А в 1900 году по суверенитету Китая был нанесен последний удар. Тайное общество «Ихэтуань», члены которого верили, что особые приемы рукопашного боя сделают их неуязвимыми для пуль, начало восстание против «заморских дьяволов». Ихэтуани (или, как их называли европейцы, «боксеры») убивали иностранцев, грабили и разрушали их имущество, крушили железные дороги и прочие  иноземные нововведения. Обвинив правительство в том, что оно не защищает европейцев и потворствует «боксерам», восемь великих держав ввели свои войска в Китай, разгромили повстанцев и императорскую армию. Оплатить эту карательную экспедицию, естественно, должно было китайское правительство, – а поскольку денег у него не было, то в счет «долга»… От окончательного превращения в колонию страну спасало только соперничество великих держав.

Незыблемый дотоле авторитет императоров Поднебесной был подорван, и, начиная с 1911 года, государство стало разваливаться. Провинциальные наместники отказывались повиноваться распоряжениям центральной власти, начались восстания. Судьбу Империи решили высшие сановники – двухлетний император «отрекся» от престола. Была сделана попытка избрать парламент и президента, но это не прибавило силы центральной власти. Страна фактически распалась на отдельные провинции, которые начали кровавую междоусобицу, растянувшуюся на четыре десятилетия.

Япония учится у врагов.    Как и Китай, Япония в 17 веке прекратила контакты с внешним миром, испугавшись их разлагающего влияния на местные традиции. Самоизоляция проводилась настолько жестко, что даже потерпевшим кораблекрушение и случайно оказавшимся в чужих странах японским рыбакам под страхом смертной казни запрещалось возвращаться на родину.  

Как и в Китае, «открытие» Японии не было добровольным – когда в 1853 году с предложением заключить торговый договор прибыла американская военная эскадра, сёгун, учтя недавний опыт Китая, не решился отказать. Тут же к берегам Японии подошло и российское военное судно с аналогичным предложением, а вслед за американцами и россиянами интерес к Японии проявили и западноевропейцы.

(1852-1854) Миссии коммодора Перри и адмирала Путятина в Японию — «принуждение к открытию» страны для иностранцев

На этом, однако, сходство с Китаем закончилось. Унизительный опыт собственного бессилия перед иностранцами мобилизовал и сплотил Японию. Консервативное, «изоляционистское» правительство клана Токугава в 1868 году свергли, и страна стала жить под лозунгом: «Откроем страну, дадим свободу инициативе!» В Японии началась эпоха очень решительных и последовательных преобразований. Переход от полной самоизоляции к ускоренному заимствованию европейской культуры был в Японии гораздо более резким, чем в любой другой стране. «Европеизацию» страны проводила национальная элита – и не для того, чтобы жить, как в Европе, пользоваться западными благами, а чтобы сравняться в силе с великими державами Запада.

Новое японское правительство подошло к делу очень серьезно и вдумчиво: поняв, что позаимствовать только военную технику, не меняя всего общества, невозможно, оно приступило к масштабным реформам. Начали с основы основ – поземельных отношений.

Государство принудительно выкупило земли у удельных князей, а княжества были реорганизованы в провинции – с феодальной раздробленностью в Японии, таким образом, покончили, и вся страна стала централизованно управляться из Токио. Бывшие зависимые крестьяне-арендаторы получили свои участки в собственность с разрешением их купли-продажи – был дан «зеленый свет» расслоению деревни. Разорившиеся крестьяне могли искать себе заработка в городах – все былые ограничения на свободу передвижения по стране были сняты.

Новая налоговая система (деньги – вместо натуральных податей) дала правительству средства, необходимые для индустриализации страны. На казенный счет и с помощью иностранных специалистов строилась сеть железных дорог и «образцовые» промышленные предприятия, которые потом передавались в «доверенные» частные руки. Конкуренция не поощрялась – напротив, правительство выращивало монополии (и, как следствие, японские товары в начале 20 века «славились» своим отвратительным качеством). Однако главная цель индустриализации – наращивание военной мощи государства – была достигнута. Армия, которую с 1872 года начали комплектовать на основе всеобщей воинской повинности, быстро перевооружалась, появился современный флот.

Офицерский «костяк» новой японской армии составили самураи, и своих солдат они воспитывали в духе традиционной самурайской этики. Делом чести для японского солдата было отдать жизнь за своих командиров и императора в любой момент – беспрекословно и с радостью. Стремление сохранить жизнь считалось низким и недостойным; вернуться с войны живым было менее почетно, чем погибнуть на поле боя. Слава или позор воина ложились не только на его семью, но и на весь его род. Воспитанная таким образом армия способна была яростно сражаться даже в войнах, не связанных с непосредственной угрозой национальным интересам (западные армии в таких случаях были гораздо менее боеспособны – европейские солдаты не могли хорошо сражаться за непонятные им цели).

В 1872 году – примерно в то же время, что и в Европе, – началось создание системы обязательного всеобщего образования по западным программам для детей обоего пола. Сеть университетов, средних и начальных школ охватила всю страну, вплоть до самых глухих деревушек. Школы были платными, но население привыкло выполнять распоряжения властей, и европеизированная система образования развивалась очень быстро – в этом отношении Япония к началу 20 века не только догнала, но и перегнала многие европейские страны.

К началу преобразований две трети населения страны умели читать и писать – это значит, что между «низами» и «верхами» культурной пропасти не было, общество было относительно единым. Одновременное переучивание всей страны на западный манер не раскололо, а еще более объединило японское общество.

Реформирование политического устройства страны завершилось принятием в 1889 году конституции, в основу которой был положен германский образец. В Японии появился избираемый частью населения парламент, полномочия которого ограничивались утверждением законов и государственного бюджета; правительство отвечало только перед императором. Принятие конституции было в основном данью европейским «приличиям». О демократии речи не шло – реальная власть сосредоточилась в руках узкого круга лиц, окружающих императора, и из всех общественных сил политическим влиянием обладала только армия.

За полвека Япония прошла огромный путь – путь национального самоотречения ради национального самоутверждения. У тех, кого еще недавно не желали пускать в страну, теперь перенимали не только общественное и государственное устройство, не только науки, технику и военную организацию, но и архитектуру, фасоны одежды, прически, и т.д. и т.д.

Между тем, именно Япония в начале 20 века стала самым наглядным опровержением расистских теорий, первой из неевропейских стран войдя в число «великих держав». И, как у всякой «великой державы», у Японии появилась масштабная стратегическая цель – господство в Восточной Азии.

Началось экономическое проникновение Японии в страны Тихоокеанского бассейна. Американской и европейской торговой экспансии в этом регионе японцы противопоставили собственную стратегию. Они учли, что борьба идет за районы с бедным населением и буквально наводнили азиатские рынки (и свой собственный внутренний рынок) огромным количеством сверхдешевых потребительских товаров. Платой же за низкие цены было качество продукции, – вплоть до Второй мировой войны определение «японский товар» означало откровенную «дешевку» самого низкого сорта. Выходить с таким товаром на «белые» рынки смысла, конечно, не имело, но в Корее, Китае, Индокитае, Индонезии неказистые японские изделия были вполне конкурентоспособны и приносили значительные прибыли.

Японскую военную аристократию манила мечта о великой империи.  Как только японские вооруженные силы достаточно окрепли, страна – следуя примеру своих европейских «учителей» – устремилась за территориальными приобретениями. Самым «лакомым куском» был одряхлевший и не сумевший вовремя перестроиться Китай – страна, на которую японцы столетиями смотрели «снизу вверх», как на недостижимый идеал могущества и культуры. В 1895 году японская армия наголову разгромила в Корее численно превосходящие ее китайские силы. Китайское правительство вынуждено было принять все продиктованные ему условия мирного договора.

Однако этот первый триумф японского оружия был омрачен вмешательством европейских держав. Россия при поддержке Франции и Германии выступила в защиту Китая, и плоды японских побед были «украдены»: Корея получила независимость, а китайские территории «защитники» вскоре поделили между собой.

Чтобы противостоять единому фронту «белых» держав, военных сил пока не хватало, так что японским правителям пришлось осваивать «большую» мировую политику. Японские дипломаты так и не научились элегантно носить европейские фраки, но быстро овладели искусством использовать разногласия между соперниками, чтобы добиваться собственных целей. Так, опираясь на английские и американские кредиты, Япония сумела еще больше нарастить свои вооруженные силы и изолировать от прежних союзников свою ближайшую соперницу, Россию. Теперь высокомерно третировать этого «новичка» в мировых делах стало опасно, – недооценившая противника Россия в 1904 году была атакована в Маньчжурии (Северный Китай) и терпела поражение за поражением, пока не запросила мира.

Ценой величайшего напряжения всех сил и полного истощения казны Япония выиграла эту колониальную войну за преобладание на Дальнем Востоке. В результате армия окончательно превратилась в главную национальную святыню и гордость японского народа, – и это определило исторический путь страны на следующие сорок лет.

Читать дальше:

Что люди думали       РазговоР

Мир и Россия вступают в ХХ век

РЕФОРМЫ И ТРАДИЦИИ

     Со времен Петра I Россия развивалась, постоянно сравнивая себя с западными державами. Независимо от того, перенимала ли страна европейский опыт или отвергала его, подражала ли своим западным соседям или обличала их, завидовала им или высокомерно их презирала, – Россия жила в «культурном поле» Европы.

     Но в первой половине 19 века в России не сразу оценили тот грандиозный общественный переворот, который пережила Европа в ходе индустриализации. В начавшейся промышленной революции «русские европейцы» видели кризис, упадок, «закат» всей западной цивилизации и не хотели, чтобы Россия следовала тем же путем. И гонитель «западного духа» Николай I придерживался того же мнения – европейские новшества, быстро размывавшие старые традиции, были угрозой величавой стабильности огромной империи.

     Понадобилось унизительное поражение русской армии на собственной территории от западного морского десанта (Крымская война), чтобы всем стало понятно: без новой масштабной «европеизации» общественных порядков и ускоренного заимствования достижений Запада Россия не сможет сохранить свой статус великой державы. Правительству пришлось снова взять на себя роль главного «европеизатора» страны и спешно наверстывать отставание, накопившееся за полвека высокомерной изоляции.

     Модернизация «сверху».    По воле верховной власти было отменено крепостное право, введена европейская система судопроизводства (гласность, соревновательность обвинения и защиты перед судом присяжных, избираемые мировые судьи), созданы выборные органы местного самоуправления, реформирована по европейским стандартам армия. В стране создавались условия для активного частного предпринимательства, но у правительства не было времени ждать, пока вырастут отечественные капиталисты – срочные (прежде всего, военные) нужды требовали быстрого создания современной машинной промышленности. Поэтому самым активным предпринимателем, «мотором» индустриализации России стало государство.

     Правительство начало активно субсидировать строительство железных дорог, и к концу 19 века они связали почти всю огромную территорию империи в одно экономическое целое, выровняли местные цены и сделали гораздо более выгодным производство и торговлю, нарушили покой российской провинциальной «глубинки», вдруг оказавшейся гораздо ближе к столичным «центрам цивилизации».

     Правительство стимулировало и защищало от иностранной конкуренции отечественных фабрикантов. Благодаря этим «тепличным» условиям капитал, вложенный в российскую промышленность, давал огромные по европейским меркам прибыли. Это делало страну весьма привлекательной для иностранных инвесторов, но «расхолаживало» отечественных фабрикантов, – в начале 20 века их товары были в целом дороже и хуже, чем западноевропейские, и могли продаваться только на защищенном таможенными барьерами внутреннем рынке.

     После Великих реформ 60-70-х годов в Россию пришло многое из того, что еще недавно считалось здесь чисто «западным» злом – отравляющие природу крупные фабрики и заводы, растущие, как на дрожжах, города с грязными фабричными казармами, «язва пролетариатства», конкуренция и погоня за прибылью… Страна вслед за западноевропейскими соседями вступила в индустриальную эпоху.

     Как и повсюду в Европе, это сопровождалось демографическим взрывом – за полвека после отмены крепостного права население страны почти удвоилось. Бурно росли города. Если до начала промышленного переворота «европеизации» подвергалось только дворянство (и то лишь в сфере «умственной», духовной), то теперь к благам и бедам индустриальной цивилизации приобщались сотни тысяч и миллионы российских подданных. «Сонное царство», полтора столетия пассивно сопротивлявшееся преобразовательным усилиям верховной власти, пришло в движение…

     Как и в других странах, главной проблемой индустриализации и общей модернизации России была патриархальная деревня.

     Крестьянский мир.     Ни в одной западноевропейской стране крестьянство к началу индустриализации не составляло столь подавляющего большинства населения (около 90%) и не сохранило своих древних понятий, обычаев и образа жизни в столь первозданном виде, как в России. Города вступили в век машин и электричества, а деревня продолжала жить почти так же, как много веков назад, – довольствуясь скудными урожаями за тяжкий, но малопроизводительный труд, вымирая от голода в неурожайные годы, почти не зная ни медицинской помощи, ни элементарной гигиены, и упорно держась дедовских понятий и привычек. К началу века на шестерых крестьян в России приходился только один умеющий читать хотя бы по слогам. Грамотность в деревнях распространялась медленно – крестьяне не  видели в учении большой пользы.

     Крестьянским идеалом было безденежное, самодостаточное хозяйство, ничего не покупающее и не продающее. На рынок гнала нужда, необходимость платить деньги государству – и только: представления о всеобщем разделении труда, о взаимовыгодном обмене товарами, о труде на земле ради зарабатывания денег были крестьянам чужды. В товарно-денежных отношениях и вообще в неземледельческом труде настоящий крестьянин видел что-то нечистое, греховное, несовместимое с праведным укладом жизни. Все, что предлагал город, воспринималось как необязательное «баловство», а то и опасный «соблазн».

     Крестьянин мечтал не о «прогрессе» и новых возможностях, и даже не об облегчении своего труда, – а лишь о том, чтобы все шло своим заведенным чередом, чтобы было в достатке земли для прокомления, да чтобы остаться с этой землей один на один, без чиновников и «господ».

     Но прокормиться только земледельческим трудом с каждым десятилетием становилось все труднее, и миллионы крестьян вынуждены были искать заработка в городах.

     Из деревни – в город.    Промышленные рабочие составляли в России к началу 20 века не более 3% населения, но и из них большинство сохраняли свое хозяйство в деревне и работали в городе лишь в промежутках между основными полевыми работами. Более бесправных, забитых и несчастных людей, чем эти полукрестьяне-полурабочие, в городах не было. Зачастую они жили прямо в цехах или даже ночевали в чистом поле рядом с фабрикой; платили им гроши, да к тому же старались не давать денег до конца срока найма, чтобы они не разбежались раньше времени. Правда, и работники из них были такие, что к сложным, дорогим машинам не подпустишь, – на фабрике они работали, как на барщине или на каторге. Изобилие такого рода дешевых рабочих рук тормозило технический прогресс в промышленности и ухудшало качество российских товаров.

     «Аграрный вопрос».  За сорок пореформенных лет сельское население выросло почти вдвое, и количество надельной земли, приходящейся на каждого работника, соответственно, уменьшилось. При сохранении традиционных способов ведения хозяйства это означало все более острый земельный голод, прозябание крестьянства в бедности на грани нищеты.

     Сами крестьяне были убеждены, что помочь им можно только одним способом: царь должен отобрать землю у помещиков и отдать ее общинам. Ведь большая часть господских земель обрабатывалась теми же мужиками, их же лошадями и сохами – лишь меньшинство помещиков сумело организовать хозяйство «по-европейски», с применением машин, удобрений и наемных батраков.

     С каждым десятилетием, по мере измельчания наделов, крестьяне смотрели на имения своих бывших господ со все большим вожделением. Время от времени то тут, то там проносился слух, что долгожданный царский указ уже подписан – и целые деревни отправлялись захватывать барское добро. На рубеже 19-20 веков таких беспорядков-«грабижек» с каждым годом регистрировалось все больше, однако «крестьянский» способ разрешения аграрного вопроса в правительстве даже не обсуждался. Дворяне-землевладельцы традиционно были самой надежной опорой трона и подрывать эту опору монархия не могла.

     Но верховная власть не решалась порвать и с другой древней традицией – общинной жизнью русской деревни. Разделить «мирскую» землю между крестьянами и сделать ее их частной собственностью с правом купли-продажи, сделать крестьян самостоятельными хозяевами, позволить разориться «слабым» и дать разбогатеть «сильным» – на такое решение «аграрного вопроса» правительство решилось лишь под давление чрезвычайных обстоятельств.

     Традиция русского самодержавия. К началу 20 века русский царь остался среди европейских монархов единственным, чья власть была самодержавной, не ограниченной никакими выборными органами. У российских самодержцев были основания считать такую политическую систему не просто лучшей, но единственно возможной для страны. Европейский взгляд на государство как на «слугу народа» казался вовсе не применимым к России: здесь с давних времен не государство служило народу, а народ служил государству, надеясь больше на «государевы милости», чем на какие-то «права и свободы».

     «Семейную» модель государства с монархом в роли справедливого и любящего «отца», одинаково заботящегося обо всех своих «детях», многие считали драгоценным национальным достоянием. Наследников престола с детства готовили к служению народу, внушали им чувство их высокого долга и единоличной ответственности за страну.

     В этом духе был воспитан и последний российский император. Николай II был глубоко убежден, что только самодержавная форма правления способна сохранить целостность Российской империи, а любая демократизация грозит ей немедленным распадом. Поэтому в стране не только не разрешалось создавать никакие, даже самые умеренные политические партии, но и органам местного самоуправления – земствам и городским думам – запрещено было проводить общероссийские съезды и обсуждать общие проблемы. Запрещалось и обсуждение действий властей в печати. Все подданные российского государя оставались политически «несовершеннолетними», а любые их претензии на участие в управлении государством расценивались как бунт, подлежащий усмирению полицейскими методами.

     Империя: историческое наследство.    На протяжении столетий Российское государство как бы поневоле «втягивалось» на соседние территории евразийского материка, на которых еще не сложилась (или по каким-то причинам ослабла) самостоятельная государственность. После того, как Екатерина II заявила, что России не нужны новые земли – у нее их и так слишком много, – Империя поглотила большую часть Польши, причерноморские степи с Крымом, Бессарабию, Финляндию, Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию. Все эти приобретения обосновывались не столько необходимостью, сколько возможностью – Россия на юге и востоке не имела ни четко очерченных естественных географических рубежей, ни сравнимых с ней по военной мощи соседей. К началу 20 века под властью русского царя оказалась шестая часть земной суши.

     По пестроте своего национального состава Российская империя не имела себе равных на земле, но до середины 19 века правительство не видело в этом большой проблемы. Лучшую гарантию внутреннего мира и целостности империи власти видели в «милостивом дозволении» каждому народу сохранять свои традиционные верования, правовые нормы и формы самоуправления. Мусульманские области жили по законам шариата, «бродячие инородцы» Сибири – по своим племенным обычаям, в Финляндии была собственная армия и валюта, законы принимались ее собственным национальным парламентом (сеймом) [исключением из общего правила была Польша (Царство Польское), «наказанная» за былые восстания роспуском Сейма (парламента) и уничтожением автономии].

     Однако в эпоху пробуждения национальных чувств эта «идиллия» не могла сохраняться в неизменном виде. Пестрота национальностей, культур и вер, которой российские самодержцы всегда гордились, стала восприниматься как угроза целостности страны. Поэтому в последние десятилетия 19 века на смену прежнему «попустительству» пришла политика целенаправленной «русификации» национальных окраин.

     Смысл «русификации» заключался в том, чтобы сделать пространство империи более однородным, ввести единые законы, приобщить все народы к русскому языку и русской культуре, объединить их чувством принадлежности к одному государству. В реальности эта политика выражалась запретах на преподавание на родных языках и введение обязательного «русскоязычия» в гимназиях и университетах, урезание автономии неправославных церквей и местного самоуправления и т. п. Результаты такой политики были обратны ее целям – вместо сплочения народов она растравляла национальные страсти на окраинах империи (особенно в наиболее развитых – западных – областях) [О «государственном антисемитизме»].

     Православная церковь и государство.   В то время, как в католической Европе понятие «государственной религии» уходило в прошлое, русская православная церковь полностью сохраняла свои позиции. Император по закону был ее главой и покровителем и обязан был способствовать распространению и укреплению православия на вверенной ему территории.  Православная церковь, единственная из всех, получала финансовую поддержку государства. Во всех русских гимназиях изучался Закон Божий, в университетах имелся обязательный курс богословия. Земствам запрещено было открывать свои школы в тех деревнях, где уже имелись церковно-приходские.

     В паспортах не было графы «национальность», но была графа «вероисповедание», и от содержания этой графы зависели права и возможности человека в Российской империи [не иметь никакого вероисповедания было запрещено законом]. На государственную службу могли поступать только христиане. Переход из православия в любое другое вероисповедание был запрещен.

     Все, кто «отпадал» от православия и вступал в какую-либо секту (к началу 20 века таких было в России около 10 миллионов человек), считались нарушителями закона. Этих «заблудших овец» стремились вернуть в лоно церкви с помощью полиции.

     Перевод Библии на современный русский язык появился в России только в 1876 году, но церковь и после этого не поощряла ее чтения простыми людьми, опасаясь «неправильных» толкований [такой политики придерживалась и католическая церковь до Реформации. С 16 же века переведенная на все европейские языки Библия стала самой читаемой книгой христианского мира].  

     Государственная поддержка дорого обходилась православной церкви. С тех пор, как Петр I отменил патриаршество, она окончательно лишилась самостоятельности и превратилась в «идеологическое ведомство» государства. Полновластным хозяином в этом «ведомстве» был обер-прокурор Святейшего синода, входивший в состав кабинета министров.

     Хотя духовенство и считалось привилегированным сословием империи, основная его масса – сельские приходские священники – жила ненамного лучше крестьян. Это было самое униженное и бедное из образованных сословий. Получая от казны мизерное жалованье, священнослужители часто вынуждены были, как и крестьяне, пахать землю, и главной их заботой было не воспитание народа в христианском духе, а прокормление семьи. Авторитет их среди прихожан был, как правило, невысок, а общение с крестьянским «миром» ограничивалось исполнением необходимых церковных обрядов.

     Закон запрещал православным священнослужителям принимать участие в земствах, и это закрепляло их изоляцию, отчужденность от других сословий. Церковные приходы в России (в отличие от западных стран) не были центрами благотворительности, образования и разнообразной помощи сельскому населению – всю эту работу взяли на себя гораздо более деятельные земства.

     Православная церковь считалась главной опорой самодержавия, но эта роль ей была явно не под силу. Более того, в среде духовенства росло возмущение против государства, которое не столько поддерживало церковь, сколько «душило ее в объятиях». Все чаще раздавались пожелания освободить церковь из-под государственной опеки, восстановить ее древнюю соборную организацию, но тогдашний обер-прокурор святейшего синода Константин Победоносцев был категорическим противником каких-либо изменений.

Победоносцев, оказавший огромное влияние на двух последних самодержцев, был одержим мрачными предчувствиями – скорая гибель монархии и всего государства Российского казалась ему неминуемой, если позволить стране развиваться естественным путем. Поэтому всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы притормозить движение России и тем отсрочить час ее гибели. Православие интересовало Победоносцева как средство поддержания спокойствия в Империи и предотвращения революции. Превращение церкви в независимую общественную силу казалось ему опасным.

     Самоуправление и самодержавие. Так же, как православную церковь, правительство стремилось удерживать под своим полным контролем и все мало-мальски самостоятельные общественные движения и организации, которые начали набирать силу после либеральных реформ 60 – 70-х гг.

     Но отношения между новорожденной «общественностью» и властями складывались трудно.

     Полномочия земств с самого начала были ограничены только местными хозяйственными делами; им не подчинялась полиция; любое их решение могло быть отменено губернатором или министром внутренних дел. По закону земства были «вне политики» и не имели права высказываться ни за, ни против каких-либо законов и реформ. Однако сама по себе их выборность и независимость от правительства тревожила консерваторов, видевших тут противоречие основному принципу самодержавия.

     Опасения правительства вызывала и концентрация вокруг земств так называемого «третьего элемента» – учителей, врачей, агрономов, землеустроителей, статистиков и других наемных служащих интеллигентных профессий [раньше в губерниях и уездах распоряжались два «элемента» – чиновники и дворянство]. Зарплату земства платили очень скромную, туда шли работать в основном «за идею», а такие люди не боятся начальства и плохо управляемы – во всех конфликтах между крестьянами и чиновниками они становились на сторону крестьян. Власти очень боялись (не без оснований), что «третий элемент» станет рассадником «революционной заразы» в деревне.

     В царствование Александра III активно обсуждалась идея вообще отказаться от земств и заменить их назначаемыми «сверху» комиссиями. Этого не сделали, но контроль над земствами был усилен. Губернаторы получили право отменять их решения даже тогда, когда эти решения не противоречили никаким законам (достаточно, чтобы чиновник признал их «вредными»).

     Эта откровенная подозрительность и мелочная опека властей оскорбляла земцев. Они лучше всех знали положение дел в стране; они бескорыстно трудились в очень нелегких условиях; они за тридцать лет сделали для крестьян больше, чем правительство на протяжении столетий – практически с нуля создали сеть начальных школ, начали строить систему общедоступной медицинской помощи, проложили дороги… В конце концов, именно благодаря земствам правительство впервые стало получать точную, надежную и подробную статистическую информацию о собственных подданных. Но все эти очевидные заслуги только усиливали опасения властей.

     Николай II продолжил отцовскую политику. В первой же своей речи перед представителями земств он назвал их стремление участвовать в управлении государством «бессмысленными мечтаниями». Университетам не была возвращена отобранная у них автономия, остались в силе цензурные правила для прессы. Надежды на то, что консервативное царствование сменится либеральным (как это не раз происходило в 19 веке), не оправдались. С этого момента авторитет царской власти в обществе стал катастрофически падать.

     Новое поколение революционеров.   При Александре III практически все нелегальные организации революционеров-народников были разгромлены, но после его смерти разнообразные подпольные группы и кружки стали возникать и расти с новой силой.

     В первые годы 20 века из молодежных групп и кружков стали формироваться уже целые нелегальные политические партии. Они ставили перед собой цель устроить в России революцию, причем не только политическую (свергнуть царя), но и социальную (устранить общественное неравенство). Руководители всех социалистических партий жили в основном за границей, там же печатались их главные газеты и агитационные брошюры, хранились в банках партийные деньги. Это были уже гораздо более многочисленные, разветвленные организации, чем народнические партии прошлого столетия.

     Народовольцы, «охотившиеся» на Александра II, были одиноки в тогдашнем обществе, их в лучшем случае жалели, но уж никак не одобряли. В начале 20 века ситуация стала принципиально иной, и сила нового поколения революционеров заключалась прежде всего в достаточно широкой общественной поддержке, – «на революцию» жертвовали деньги богатые фабриканты, нелегалам помогали, укрывали их от полиции и т.п.

     Все социалистические партии старались нести свои идеи «в народ». Завоевывать доверие крестьян было трудно, поэтому главным объектом революционной агитации стали промышленные рабочие, особенно сконцентрированные на крупных предприятиях Петербурга и других больших городов. «Связь с массами», долго остававшаяся для революционеров недостижимой мечтой, постепенно налаживалась, интеллигентские политические организации стали впервые пополняться выходцами из «низов».

     Эсеры, социал-демократы, либералы. В 1901 году объявила о своем создании партия социалистов-революционеров (эсеров). Основатели и теоретики этой партии считали себя наследниками народников прошлого века и тоже верили в особый «русский социализм», который легко можно построить, пока в России еще не прижились буржуазные порядки и понятия, и подавляющее большинство страны живет вполне «по-социалистически», в общинах. Эсеровская программа воплощала крестьянские представления о справедливом устройстве жизни – никакой частной собственности на землю, никаких помещиков, право на земельный надел по «трудовой норме» для всех желающих, освобождение общин от всяческого «начальства» и распространение общинных порядков на все общество.

     Эсеры считали себя крестьянской партией, но, как и все социалисты, вели агитацию в основном среди рабочих. В начале 20 века слава этой партии гремела по всей России, но вовсе не благодаря привлекательности ее идей или талантам агитаторов. Главным «агитатором», привлекавшим в партию радикальную молодежь и денежные пожертвования, стала ее Боевая организация. Эсеры, как и народовольцы, верили, что самый надежный способ расшатать самодержавное государство и спровоцировать революцию – политический террор. В 1902 и 1904 годах эсеровские боевики убили подряд двух министров внутренних дел, пытавшихся жесткими полицейскими мерами покончить с «революцией». Буквально одно за другим следовали покушения на чиновников более низкого ранга, «приговоренных к смерти» партийным руководством за  «преступления» такого же рода. Прослыть «реакционером» для царского чиновника стало смертельно опасно.

     Главной соперницей эсеров в борьбе за влияние на рабочих была российская социал-демократическая партия (РСДРП), созданная в те же годы. Эту партию полиция считала менее опасной, и самые горячие и нетерпеливые юноши шли не в нее, а к эсерам. Социал-демократы  не занимались террором, считая его бесполезной тратой сил – все равно приблизить революцию, «обмануть» законы истории невозможно. Зато гораздо больше внимания здесь уделялось теоретическим спорам, которые неподготовленному человеку казались абсолютно непонятными.

     В отличие от эсеров, социал-демократы были убеждены, что располагают надежной научной теорией, которая позволит им в момент наступления революции действовать точно и наверняка. В своих кружках они настойчиво стремились «вооружить» этой теорией рабочих, и именно в этом видели пока главный смысл своей деятельности.

     Отчаявшись дождаться от правительства новой серии реформ, даже принципиальные приверженцы законных форм политической борьбы – либералы – в начале 20 века занялись нелегальной деятельностью. С 1902 года они начали издавать за границей и нелегально распространять в России журнал «Освобождение», а в следующем году активные сотрудники этого журнала объединились в группу «Союз освобождения», признанным лидером которой был известный историк Павел Милюков. Это еще не была политическая партия – примкнуть к Союзу приглашали всех, кто согласен с одним-единственным лозунгом: «Долой самодержавие!»

     Большинство интеллигенции мечтало о конституции и парламенте не потому, что испытывало желание взять в свои руки управление государством. Не только юные гимназисты, но и вполне пожилые и убеленные сединами профессора имели довольно смутное представление о том, как это делается. Опыта демократической борьбы, поисков практических компромиссов, принятия тяжелых, ответственных решений не было ни у кого в России – вся ответственность лежала на царе. На борьбу с самодержавием толкали не столько осознанные практические, жизненные интересы, сколько общее недовольство положением в стране, больная совесть и ущемленное чувство собственного достоинства, мешавшее смириться со своим положением «политически несовершеннолетних».

     Левые либералы из «Союза Освобождения» призывали интеллигенцию «всю силу, всю энергию истратить на создание атмосферы общего недовольства и протеста», «не упускать ни одного случая, открывающего возможность обострить или создать конфликт между органами общественной самодеятельности и самодержавным режимом». Они готовы были закрыть глаза на все разногласия с революционерами-социалистами в интересах борьбы против общего врага – царского правительства.

     Фактически либеральная интеллигенция, вынужденная выбирать из двух зол (самодержавие или революция), раскололась на два неравных лагеря. Меньшинство (в основном земские деятели) сохранило твердое убеждение в недопустимости насильственного переворота ни при каких обстоятельствах – а значит, не видело иного пути, кроме компромиссов с исторически сложившейся властью. Большинство же (прежде всего, городская интеллигенция, да и многие земцы) сочло революцию меньшим из зол и все больше сочувствовало «друзьям слева» – социалистам, отказываясь осуждать даже эсеровский террор, раз он направлен против ненавистной власти.

     Кризис самодержавия. Верховная власть пыталась решать одновременно две противоположные задачи: обеспечить быстрое развитие страны – и в то же время, насколько возможно, затормозить связанные с этим развитием изменения в обществе, не допустить разрушения его традиционных устоев. Последовательно проводить такой политический курс с годами становилось все труднее. К концу 19 века не осталось сомнений в том, что, несмотря на видимые успехи, несмотря на огромный людской и природный потенциал, Россия заметно отстает от своих западных соперников и разрыв этот с годами не только не сокращается, но даже увеличивается.

     Причину этого отставания европеизированный «образованный класс» России видел в том, что самодержавное государство, слишком озабоченное крепостью своих устоев, не хочет предоставлять своим подданным той степени свободы, которая сделала богатыми и сильными западные народы.

     К началу 20 века о России уже нельзя было сказать, что в ней все делается только по приказанию начальства. И окрепшее частное предпринимательство, и земства, и независимые суды, и объединения людей «свободных профессий» (адвокатов, врачей, учителей, инженеров и др.), и разнообразные «кассы взаимопомощи», благотворительные организации – все это действовало и развивалось благодаря свободной инициативе активных и независимых людей, которых с каждым годом становилось все больше. Ростки гражданского общества, созданные многолетними усилиями самих же самодержавных государей, окончательно «привились» на русской почве и могли обходиться без правительственной поддержки.

     Правительство потеряло свою роль единственного «двигателя прогресса», а вместе с тем пропало и главное оправдание самодержавия в глазах образованного меньшинства. Теперь даже вполне законопослушные и умеренные граждане считали неограниченную власть царя национальным позором, самым вопиющим признаком – и одновременно причиной – российской «отсталости».

Читать дальше:

Что люди думали       РазговоР

Мир и Россия вступают в ХХ век

     «Позорная» война и политический кризис.     При всех своих внутренних проблемах Российская империя вступила в 20 век могучей державой, активно участвующей в разделе мира. Военная мощь страны и ее влияние в мировой политике были в глазах патриотически настроенных подданных едва ли не последним оправданием самодержавия. Когда же непродуманная, не обеспеченная реальными возможностями российская экспансия на Дальнем Востоке привела к чувствительному, болезненному поражению в войне с Японией, на самодержавную власть обрушился вал обвинений, – мало того, что не контролируемый обществом монарх втравил Россию в войну неведомо за какие выгоды, так его государство еще и неспособно как следует организовать военные действия!

     Так, уже не в первый раз в российской истории, неудачная война послужила толчком к внутренним преобразованиям. «Теперь не свободолюбие, а патриотизм требует реформ», – так в конце 1904 года заявил впервые разрешенный властями съезд земских деятелей.

     «Образованный класс» открыто требовал всеобщего избирательного права, выборов парламента и конституции, законодательно ограничивавшей права монарха. Растерявшаяся власть не знала что делать и все еще надеялась восстановить контроль над страной силовыми методами. «Показательный» расстрел массовой демонстрации петербургских рабочих был последней жестокой глупостью царского двора, – самодержавная власть сама показала еще сомневающимся свою полную «невменяемость». После Кровавого воскресенья разъяренное общество и слышать не хотело ни о каких компромиссах с царем.

     Сторонники революции получили огромный моральный перевес над теми, кто еще продолжал верить в «дарование» реформ. Сам же царь и его министры были подавлены и деморализованы, не зная, что делать дальше. Впервые за последние четыре столетия страна перестала «слушаться руля», и любые действия верховной власти оборачивались против нее самой. Вся страна, казалось, объединилась под лозунгом «Долой самодержавие!».

     Привычный страх перед «начальством» вдруг куда-то испарился, явочным порядком отменялись все запреты и ограничения. То, что еще недавно считалось немыслимой дерзостью, стало в порядке вещей. Рабочие бастовали при полном одобрении а иногда и материальной поддержке со стороны владельцев предприятий. Гимназисты и студенты совершенно «отбились от рук», бросили учебу и с головой окунулись в «политику». Газеты не обращали внимания на цензуру, и тон их с каждым месяцем становился все зажигательнее. Уличные толпы вели себя агрессивно и нередко сами нападали на полицейских. В Польше фактически шло открытое восстание, и там приходилось держать огромное количество войск. Крестьяне отказывались платить за арендуемые участки, самовольно распахивали помещичьи земли, а убедившись в беспомощности властей, переходили и к насилию против землевладельцев. Даже Святейший Синод позволил себе взбунтоваться против своего многолетнего бессменного обер-прокурора Победоносцева, высказавшись за освобождение православной церкви от государственной «опеки» и восстановление патриаршества.

     Все, кто мечтал довести революцию «до конца», т.е. до свержения монархии, усиленно «расшатывали» армию. Однако, хотя отдельные волнения в армии и на флоте в революционные годы были, в целом войска остались верны присяге, и это тогда спасло страну от полномасштабной гражданской войны.

     Самым действенным средством давления на власть стала всеобщая политическая стачка в октябре 1905 года, организованная дружными усилиями всех либеральных организаций и социалистический партий. Всероссийская политическая стачка парализовала жизнь крупнейших городов империи. Бастовали не только рабочие, но и служащие, студенты, учителя, лавочники… Эта грозная демонстрация единства общества принудила, наконец, Николая II «поступиться принципами». 

     Первая российская конституция.    Царский манифест от 17 октября 1905 года «даровал» всему населению страны «незыблемые основы гражданской свободы» – свободу слова, собраний, союзов, вероисповеданий. Самодержец объявлял, что через несколько месяцев будут проведены выборы в Государственную Думу, наделенную правом не просто давать царю советы, а принимать или отвергать новые законы.

     После опубликования Манифеста [подробнее]  всеобщая забастовка была прекращена, «единый антиправительственный фронт» раскололся. Либералы выходили из подполья, создавали легальные партии для борьбы на предстоящих выборах, вели переговоры с правительством. Однако социалистические партии, накопившие за несколько революционных месяцев солидный политический капитал, разветвленные организационные структуры в виде Советов, забастовочных комитетов и т. п., решили во что бы то ни стало продолжать революцию. Они стремились всеми силами поддерживать «народный гнев», провоцируя вооруженные столкновения с полицией и войсками и не давая утихнуть вражде.

     Социал-демократы и эсеры попытались организовать вооруженные восстания одновременно в нескольких крупных городах. Партийные ораторы призывали не верить ни одному царскому слову, надеяться только на собственную силу и «добить» самодержавие. Знаменитое московское вооруженное восстание в декабре 1905 года стало кульминацией этой тактики. Но все попытки городских восстаний потерпели поражение – власти уже начинали контролировать ситуацию. Успокоения в стране не наступило, но паралич власти закончился.

     Обещания Манифеста 17 октября были закреплены в новых Основных законах Российской империи, утвержденных царем за несколько дней до созыва первой Государственной Думы. Страна получала новое государственное устройство, основанное на принципе разделения властей. Исполнительная власть осталась целиком подчиненной монарху: только он мог назначать или отправлять  в отставку главу правительства, определять внешнеполитический курс, решать вопросы войны и мира. Зато без утверждения Государственной Думы и преобразованного (ставшего на 50% выборным) Государственного совета не мог теперь вступить в силу ни один закон.

     Независимые друг от друга законодательная и исполнительная власти были способны заблокировать решения друг друга – согласованно и плодотворно работать они могли лишь при полном взаимном уважении и обоюдной готовности к компромиссам. Многие поначалу надеялись, что так и будет. Сложный избирательный закон был разработан таким образом, что большинство депутатов посылалось в Думу голосами крестьян [подробнее].

     Первые в российской истории парламентские выборы прошли без всяких злоупотреблений со стороны властей и соперничающих политических партий.

     Первый российский парламент.   Государственная Дума открылась 27 апреля 1906 года. Она избиралась в основном голосами российского крестьянства: составители закона о выборах надеялись, что «простой народ» не станет голосовать за враждебных царю городских интеллигентов. Но крестьяне «подвели» – больше всех мест в I Думе получила самая «городская», интеллигентская партия конституционных демократов (кадетов).

     I Государственная Дума, избранная в основном крестьянскими голосами, сразу же начала обсуждать земельный вопрос. Споры при этом велись не о том, отбирать или не отбирать у помещиков землю (этот вопрос был для большинства депутатов очевидным), а о том, платить им компенсации или не платить, отбирать все земли или все же часть оставить. Все согласились в том, что конфискованные земли следует не раздавать крестьянам в частную собственность, а  предоставлять в пользование через общины.

     Думские дебаты через газеты становились известны всей стране. Слухи о том, что господская земля вот-вот отойдет крестьянам, подливали масла в огонь деревенской смуты: грабежи и поджоги барских усадеб стали массовым явлением, помещики в страхе бежали в города. Правительство сочло необходимым прекратить эти «поджигательные» речи. Глава правительства, пришедший на заседание Думы, объявил депутатам, что ни малейшего посягательства на частную собственность царь не допустит, а значит все думские споры – пустое сотрясение воздуха. Точно так же и другие радикальные предложения депутатов (об амнистии политических заключенных, о замене существующего избирательного закона на всеобщее равное прямое избирательное право) правительство не собирались не только обсуждать, но и выслушивать.

     Вместо дружной работы правительства и Думы получился взаимный обмен ультиматумами, за которым скоро последовал полный «разрыв отношений» – первый российский парламент после всего двух с половиной месяцев работы был распущен.

     На пост премьер-министра был назначен молодой и деятельный саратовский губернатор Петр Столыпин, начавший решительно пресекать как «революционный террор», так и «черносотенные» погромы.

     Вторая Дума, избранная по тому же избирательному закону, оказалась еще более «революционной», чем первая, и также была неспособна договариваться с правительством о чем-либо. Депутаты решительно отвергли программу либеральных реформ, предложенную Столыпиным, и снова принялись «делить землю».

     Убедившись в том, что не удастся договориться и с этой Думой, исполнительная власть решила на сей раз не только распустить ее, но и изменить избирательный закон так, чтобы парламент стал более «договороспособным». Делать это царь не имел права – ведь ни один закон, а тем более избирательный, не мог быть изменен без согласия самой Думы. Однако к лету 1907 года обстановка в стране достаточно успокоилась, и правительство могло не опасаться слишком бурной реакции общества даже на такой откровенно противозаконный шаг. 3 июня 1907 года, одновременно с императорским указом о роспуске Думы, было опубликовано новое Положение о выборах, резко сокращавшее представительство «неблагонадежных» избирателей в пользу более консервативных слоев общества – землевладельцев и городских собственников.

     Эта дата – 3 июня 1907 года – традиционно считается датой окончания первой русской революции: с этого момента правительство окончательно освободилось от давления «снизу» и вновь обрело «свободу рук».

     Состав III Государственной Думы, собравшейся в ноябре 1907 года, оправдал ожидания авторов нового избирательного закона. Больше всего мест в ней получили «умеренные» – сторонники либерального курса главы правительства. Эта Дума просуществовала все отпущенные ей законом пять лет. Состав ее депутатов был таков, что правительство могло обеспечить принятие практически всех своих законопроектов. За меры по «наведению порядка» в стране октябристы голосовали вместе с правыми партиями (монархистами и националистами); для проведения либеральных реформ октябристы объединялись с кадетами. Конституционный механизм взаимодействия двух ветвей власти начал налаживаться.

     Итоги революции. За два революционных года Российская империя стала во многом другим государством. Главный принцип самодержавия – «подданные – вне политики» рухнул. Политические партии, не призывавшие к насилию, получили легальный статус (даже социалисты, продолжавшие подпольно готовиться к революции, тоже получили возможность открыто пропагандировать многие из своих идей и проводить депутатов в Думу).

     В стране сохранилась относительная свобода слова – газеты и журналы выходили без предварительной цензуры (за свои критические статьи они часто подвергались различным наказаниям со стороны властей, но уже после публикации, и многие редакторы готовы были идти на риск ради повышения популярности своего издания). Количество изданий и тиражи газет, журналов, брошюр выросли многократно.   

     Рабочие теперь имели право легально создавать профессиональные союзы, а забастовки перестали считаться уголовно наказуемым преступлением, если они проходили в мирных и законных формах. Прекратились преследования и притеснения неправославных – всем религиозным общинам, кроме «изуверских сект», была дана свобода отправления культа [Православная церковь, однако, так и не получила того, о чем просила, – царь не разрешил ей созвать Поместный собор и избрать патриарха].

     Россия начинала превращаться фактически в конституционную монархию, и правительство должно было научиться работать в новых условиях – под постоянным контролем Думы и свободной прессы. После долгой «войны на уничтожение» между властью и обществом многим это казалось просто невозможным. Премьер-министр Петр Столыпин был первым из бюрократов высокого ранга, кто стал на практике решать эту задачу.

     Замысел реформ. Столыпин видел неизбежность и необходимость серьезных изменений внутри страны и считал, что в России для их осуществления необходима сильная, не зависимая ни от каких выборов царская власть. В начале своего премьерства Столыпин представил царю и обществу целую программу либеральных реформ, которые должны были законодательно закрепить все обещания Манифеста 17 октября и постепенно превратить Российскую империю в правовое государство, а ее подданных – в полноправных и равноправных граждан. Премьер-министр был убежден, что революционным «скачком» достичь этой цели нельзя, и требования немедленного «введения» неограниченных политических прав и свобод в России наивны и опасны. Поэтому его программа состояла из множества небольших шагов, которые, особенно после достижений революционного времени, казались современникам совсем ничтожными.

     Подготовленные правительством законопроекты должны были не только «на бумаге», но на деле обеспечить неприкосновенность личности, свободу совести и равенство людей всех вероисповеданий перед законом; предполагалось ввести всеобщее начальное образование через широкую сеть светских (нецерковных) школ; намечалось расширить полномочия земств и т. п.

     Разработка и принятие новых законов проходили с большим трудом: законопроекты составлялись месяцами и даже годами, потом подолгу обсуждались в Думе, а когда наконец принимались Думой, прочно «застревали» в Государственном совете. В процессе обсуждений и согласований все либеральное содержание законопроектов нередко испарялось. Но премьер не слишком расстраивался по этому поводу – он верил, что главное дело его жизни сделано, и когда оно принесет свои плоды, все остальные преобразования пойдут гораздо легче. Этим главным делом Столыпина была аграрная реформа.

     Аграрная реформа. Столыпин был категорически против любых даровых «прирезок» земли общинам за счет частновладельческих имений: разорить помещиков легко, да только крестьянам это не поможет, если не изменится их отношение к земле. Пройдет несколько лет, семьи снова вырастут, и земли им опять не хватит – даровых и «ничейных» благ всегда не хватает.

     Единственный способ помочь крестьянину – помочь ему перестать быть крестьянином и превратиться в фермера, работающего на рынок. Столыпин приводил в пример немецких земледельцев, у которых земли не больше, чем у российских крестьян, но которые ведут свое хозяйство гораздо более рачительно и добиваются достойного уровня жизни. Премьер-министр утверждал, что русский крестьянин сумеет стать таким же зажиточным хозяином, если почувствует себя единоличным и полным собственником своего участка земли и приучится растить урожай в основном на продажу.

     9 ноября 1906 года вышел знаменитый столыпинский указ, разрешавший каждому домохозяину в любое время выйти из общины и требовать, чтобы его доля земли была навечно закреплена за ним и его наследниками в частную собственность. Столыпин не ставил своей целью насильственное разрушение общины; его указы никого ни к чему не принуждали, а только разрешали, устраняли старые запреты и ограничения. 

     Тогда же была уничтожена и зависимость крестьянина-общинника от общины. Каждый крестьянин мог теперь получить бессрочный паспорт и распоряжаться собой так же свободно, как люди других сословий. Все особые наказания, применявшиеся только к крестьянам, были отменены, как и право властей следить за «надлежащим» ведением мужицкого хозяйства.

     Это был полный переворот в традиционной политике государства.

     Столыпина упрекали в том, что он отдает маломощных крестьян на растерзание «денежным» кулакам, которые в новых условиях смогут быстро прибрать к рукам все общинные земли. Правительство учло эти опасения и сохранило существенные ограничения на куплю-продажу крестьянских наделов.

     Продавать их за долги или представителям других сословий по-прежнему было запрещено; закладывать их для получения денежной ссуды можно было только в государственном Крестьянском банке, а не у частных лиц; завещать землю крестьяне имели право только кровным родственникам; наконец, по закону 1910 года в одних руках нельзя было сосредоточить более шести наделов (примерно 12 – 18 десятин).

     Правительство не могло оставаться вовсе глухим к проблеме крестьянского малоземелья, но бесплатно землю предложили лишь тем, кто готов был переселиться на Восток – за Урал. Им выдавались денежные ссуды, мужчины получали отсрочки от призыва в армию, по Транссибирской железной дороге пустили специальные составы для переселенцев, проезд в которых стоил очень дешево. Остающиеся в центральной России могли увеличить свои земельные владения только за деньги. Крестьянский банк стал скупать помещичьи имения и в рассрочку продавать или сдавать их в аренду крестьянам.

     Результаты реформы.   Столыпинская политика разочаровала деревню, ждавшую от правительства совсем другого – помещичьей земли даром. Однако желающих воспользоваться новыми правами среди крестьян оказалось немало. За семь лет около четверти домохозяев вышли из общин; а многие другие, не подавая заявлений о выходе, закрепили за собой участки в частную собственность. Почти половина из новых «частников» сразу же продали свои наделы – многие из них давно жили в городах и крестьянами только числились; теперь у них появилась возможность, ничего не теряя, порвать с деревней навсегда. Три миллиона человек сумели обосноваться на новых местах за Уралом, и количество распаханных земель там за несколько лет удвоилось.

     Переток помещичьих земель в руки крестьян, начавшийся после отмены крепостного права, благодаря деятельности Крестьянского банка заметно ускорился. Сельское хозяйство постепенно крепло, Россия прочно сохраняла первое место в мире по вывозу зерна. Быстрее, чем прежде, строились новые школы для крестьянских детей, грамотных в деревнях становилось все больше. Тысячами создавались кредитные, сбытовые и потребительские кооперативы, ослаблявшие зависимость крестьян от ростовщиков и спекулянтов. Но все эти сдвиги к лучшему были слишком медленными, чтобы современники могли их оценить.

Реформы не только не успокоили, но еще больше растревожили деревню. Разбогатеть на «приватизированных» клочках земли  крестьянам не удавалось, и общий вопль о малоземелье не стихал. Ненависть к помещикам росла, а вышедших из общины хуторян подчас начинали ненавидеть еще сильнее. Хуторянин для деревни становился чужаком, отступником от «мира», – нередки были избиения новых «частников», поджоги их домов.

     Приступая к реформе, Столыпин убеждал царя, что крестьянин, став частным собственником, потеряет наклонность к бунту и превратится в законопослушного подданного своего государя. Вероятно, через много лет так бы и вышло, но поначалу скорее оправдывались опасения российских консерваторов. Крестьянские «миры» теряли свою замкнутость стали очень восприимчивы к внешним влияниям; здесь начинали читать газеты, по-своему толковать о государственных проблемах; городских агитаторов-социалистов уже не сдавали в полицию, а внимательно слушали и «мотали на ус». Власть главы большой семьи над «чадами и домочадцами» лишилась законодательных подпорок и ослабла. Молодежь теряла почтительность к старшим и вообще к любому начальству – вековые устои деревенской жизни рушились, а ведь от них во многом зависела и устойчивость всего государства.

     Конец реформ.   Не удался и замысел Столыпина вернуть правительству утраченную им роль «двигателя прогресса» и тем укрепить его авторитет в обществе. По мере того, как забывался страх 1905 года, слабела и готовность Николая II не только проводить реформы, но и просто терпеть возле себя «слишком самостоятельного» премьера. Зная о нелюбви царя к Столыпину, крупнейшие землевладельцы и высшие чиновники, составлявшие большинство в Государственном совете, позволяли себе противодействовать премьер-министру, – верхняя законодательная палата стала настоящим «кладбищем» реформаторских законопроектов. Авторитет Столыпина таял на глазах.

     В последние два года своего премьерства Столыпин пытался опереться на националистические чувства русских и усилить политику «русификации» окраин. Однако популярности этим Столыпин себе не снискал даже среди черносотенцев.

     1 сентября 1911 года премьер-министр был при довольно странных обстоятельствах убит «двойным агентом» (полицейским провокатором в революционном подполье). Убийство произошло в преддверии его неизбежной отставки и было воспринято царской семьей с едва скрываемым облегчением.

     Николай II снова взял бразды правления в собственные руки. Ярких личностей, способных придать реформам новый импульс, в окружении царя уже не появлялось. Никто больше не «заслонял» императора от глаз народа, и в центре внимания, впервые с 1905 года, снова оказался он сам. Учитывая непопулярность монарха, вряд ли это способствовало сохранению спокойствия в стране.

     Последние мирные годы. Выборы в IV Думу, прошедшие в 1912 году, дали кадетам несколько больше мест, чем на предыдущих выборах, а фракция октябристов, напротив, уменьшилась. И хотя принципиальных изменений в составе депутатов не произошло, новая Дума сразу стала вести себя менее сговорчиво, чем предыдущая. Отношения двух ветвей власти постепенно обострялись: депутаты вновь стали «дерзить» министрам, министры в ответ бойкотировали заседания Думы, то и дело проносились слухи, что царь готов то ли вообще лик ликвидировать Думу, то ли урезать ее полномочия…

     Либералы, даже самые умеренные, снова стали склоняться к тому, чтобы счесть революцию «меньшим из зол», и  тайно совещались с социалистами о способах «внепарламентского» давления на власть.

     Между тем экономика страны переживала бурный рост. Невиданные урожаи 1909-1910 годов и рекордный экспорт зерна при повышении именно в это время мировых цен на продовольствие влили в российскую экономику массу валютных доходов. Усилился и приток иностранных кредитов и инвестиций. Темпы промышленного роста России в годы, предшествующие Первой мировой войне, были самыми высокими в мире. Цены на акции предприятий росли так быстро, что на биржах вспыхнул настоящий ажиотаж.

     Как всегда, экономический подъем сопровождался ростом рабочего движения, все более частыми становились забастовки. С 1912 года лозунги бастующих снова приобрели ярко выраженный антиправительственный характер.  К лету 1914 года обстановка в крупных городах отчетливо напоминала 1905-й. В столице полиция уже не справлялась с политическими забастовками и массовыми демонстрациями – в город были вызваны войска, в рабочих кварталах началось строительство баррикад. Дальнейшее развитие этих событий прервала мировая война.

Читать дальше:

Что люди думали       РазговоР

Россия в Первой мировой войне

     Стратегия и принципы мировой политики на рубеже 20 века. Внешнеполитическая стратегия государств и взаимоотношения между ними на мировой арене в 19 – начале 20 века существенно отличались от нынешних.

     Высшей ценностью признавалась нация, и международная жизнь рассматривалась, как борьба между народами за выживание.

     Так представляли себе международные отношения не только политики. Какие бы внутренние конфликты не раздирали европейские страны, во внешней политике общество и государство были едины. Француз, англичанин, немец, русский мог сколько угодно критиковать государство своей страны, но когда речь заходила о действиях правительства или армии за пределами его Отечества, каждый из них, с гордостью или горечью, говорил – мы: («На Балканах мы настояли на своем…», «В Африке мы дали им отпор…» «Они нас вытеснили из Китая…» и т. д.).

     Каждое государство, при поддержке всего народа, в своих действиях на мировой арене преследовало только собственные выгоды, добивалось только своих целей.

     Британские правительства и в начале 20 века продолжали руководствоваться старым принципом: «У Англии нет друзей – у нее есть интересы», – и под этой формулой могли бы подписаться в то время политики всех европейских стран.

     В обстановке скрытой или явной «войны всех против всех» опираться можно было только на собственные силы – прежде всего, на военную мощь. Российский император Александр III высказался по этому поводу очень определенно: «У России только два союзника – армия и флот».

     Ни народы, ни их руководители еще не осознавали, насколько мощное оружие дала им в руки новая индустриальная цивилизация. Они еще не пережили страшного опыта двух мировых войн с десятками миллионов жертв. Мало кто задумывался, что пулеметы и тяжелая артиллерия, мины и боевые газы, нарождающиеся авиация и бронетехника сделают и поражение, и победу в современной войне одинаково тяжкими и разрушительными. Поэтому войны не слишком боялись и вполне допускали ее возможность и даже необходимость для решения международных споров. А труднопримиримых противоречий, могущих вызвать войну между крупными державами, было более чем достаточно.

     Борьба за «сферы влияния».    Экономический рост в странах индустриальной цивилизации происходил экстенсивно, преимущественно за счет расширения производства. Производство же могло расти лишь пропорционально массе сырья, которую во все возрастающем количестве перерабатывают все новые и новые промышленные предприятия. Но ни одна европейская страна (кроме Российской империи) не имела на своей территории полного набора природных ресурсов, необходимых ее промышленности.

     Европейские державы чувствовали себя очень неуютно, если не имели возможности обеспечить автономного существования своей экономики, а особенно нетерпимым считали внешнюю сырьевую зависимость военных производств. Поэтому так привлекательны были в глазах европейцев обширные и еще неосвоенные индустриальной цивилизацией территории Африки и Азии. Именно территориальные приобретения, контроль за тем или иным регионом объявлялись национальными интересами европейских народов.

     Каждое из государств стремилось закрепить за собой определенный район мира, чтобы обеспечить внутри него максимально благоприятные условия для «своих» предпринимателей, не допуская туда конкурентов. Государственной собственностью – колониями – объявлялись огромные территории (Африка, Южная Азия), у народов которых не было своей сильной государственности. Те же страны, где издавна существовали собственные государства (Персия, Марокко и др.), объявлялись той или иной промышленной державой ее «сферой влияния», и конкуренты из других развитых стран туда не допускались.

     К началу 20 века крупнейшие державы поделили на колонии и «сферы влияния» практически весь мир. Франция захватила Индокитай, поставила под свой контроль Северную Африку. Цепь английских колоний протянулась от Южной Африки до Египта, «бриллиантом в короне Британской империи» называли богатейшую и многолюдную Индию, и Англия ревниво оберегала ее от соперников, окружая «сферами влияния» в Южной Азии. Активно действовала и Россия – она присоединила к своей территории Среднюю Азию, упорно пыталась подчинить своему влиянию Персию (Иран), Афганистан, Тибет, северные районы Китая.

     Отношения между европейскими государствами никогда не были безоблачными, но из-за дележа мира их междоусобицы особенно обострились. Так, с большим трудом удалось погасить угрозу англо-французской войны из-за соперничества в Африке; десятилетиями продолжалась конфронтация между Англией и Россией, которые в своем встречном расширении в Азии столкнулись «лоб в лоб». Но самый серьезный общеевропейский конфликт стал назревать тогда, когда на арену мировой борьбы за передел уже в основном поделенного  мира вступила Германия.

     Германская экспансия. С приходом к власти молодого кайзера Вильгельма II осторожность и расчетливость во внешней политике Германии сменились высокомерной, неосмотрительной и довольно примитивной ставкой на силу.

     Началось строительство большого военного флота. В Англии к этому отнеслись крайне болезненно. Английское правительство попыталось было договориться об ограничении морских вооружений, но Вильгельм резко отверг эти предложения, назвав их «наглостью, которая граничит с оскорблением германского народа и его императора». Отношения с Англией были безнадежно испорчены.

     Франция уже давно старалась сблизиться с Россией, и только уговоры и посулы Бисмарка удерживали русского самодержца от такого союза. Но Вильгельм II довольно легкомысленно не обратил внимания на сближение царя с республикой. После нескольких лет раздумий Александр III принял принципиальное решение – в 1893 году был заключен франко-русский военный союз. По этому договору Россия обязалась начать войну с Германией, если та попытается напасть на Францию. Франция приняла на себя аналогичное обязательство в случае войны России с Германией или Австро-Венгрией. Теперь Германии пришлось бы в случае новой войны с Францией воевать на два фронта.

     Несколько раз Вильгельм пытался вмешиваться в колониальные споры европейских держав, надеясь получить свою «долю», но не очень успешно. Военные угрозы и требования к Франции поделиться «добычей» не действовали – та уже чувствовала себя под защитой союза с Россией в безопасности. Силовое соперничество с Англией на заморских территориях также было бесперспективным – британский флот был явно сильнее. И тогда Германия обратила свои взоры на восток, надеясь сухопутным путем проникнуть на территории Малой Азии, Ближнего и Среднего Востока. Кайзер Вильгельм во всеуслышанье объявил себя «другом и защитником мусульман».

     С начала века Германия особенно активно стала «помогать» Турции сохранить империю, рассчитывая проникнуть и укрепиться в ее арабских владениях. Кайзеровское правительство предоставляло султану крупные займы, присылало своих советников и инструкторов для обучения армии и постепенно превратило Турцию в своего послушного союзника.

     Турция разрешила Германии проложить по своей территории стратегическую Багдадскую железную дорогу (Берлин – Стамбул – Багдад с дальнейшим выходом в Иран и к Персидскому заливу). Эта магистраль открывала широкие возможности для проникновения  немецких товаров и капиталов вглубь Азии, для быстрой переброски туда германских войск (причем, по пути, который трудно было перерезать державам-соперницам).

     Германский «Дранг нах Остен» («движение на Восток») всерьез обеспокоил обе соперничавшие в Азии великие державы – Англию и Россию.

     Великобритания не могла допустить нового конкурента к богатствам Персидского залива, да еще в непосредственной близости от ее самых важных колоний. Россия также не хотела иметь еще одного конкурента в Персии, куда она успела уже вложить немалые капиталы. Но самое главное – германский контроль над Турцией грозил перечеркнуть самую заветную мечту Российской империи – овладение Константинополем (Стамбулом) и проливами Босфор и Дарданеллы.

     Проблема Проливов. После присоединения к России северного Причерноморья (18 век) тамошние степные черноземы стали обильной житницей страны, а со второй половины 19 века там развился и один из самых значительных промышленных районов. Почти все внешнеторговые связи юга России шли через черноморские порты. Значение этого торгового потока многократно возросло, когда после Великой реформы 1861 года стал быстро расти российский хлебный экспорт – главный источник валютной выручки страны. За пятьдесят лет (1861-1911 годы) вывоз зерна вырос в 11 раз и составил четверть мирового хлебного экспорта. И почти 90% его шло через черноморские порты! Но для того, чтобы доставить этот хлеб главным потребителям и покупателям, караваны торговых судов должны были проходить в Средиземное море через два узких прохода – проливы Босфор и Дарданеллы, которые в случае необходимости могли насквозь простреливаться береговой артиллерией. Тот, кто контролировал эти проливы, в буквальном смысле держал Россию за горло (российские дипломаты называли Босфор и Дарданеллы просто Проливами – с большой буквы!).

     Турция, на чьей территории находились проливы, обязалась не допускать в них никакие иностранные военные корабли и беспрепятственно пропускать все торговые суда, но, тем не менее, всегда была опасность, что в случае каких-то внутренних потрясений или войны турецкие власти откажутся выполнять эти обязательства. Поэтому овладение Стамбулом (Константинополем, Царьградом) – турецкой столицей на берегу Босфора – было одной из главных целей российской внешней политики.

     Принадлежность проливов слабой Турции еще можно было терпеть, но постепенно фактический контроль над этой жизненно важной артерией переходил в руки одной из великих держав-соперниц – с этим Россия не могла примириться ни в коем случае. Основной противник в будущем военном столкновении вырисовывался для России все яснее – Германия.

     Складываются военные блоки. Дипломатическая подготовка к войне началась с попыток России и Англии заключить союз против общего конкурента.

     Постепенно, с трудом, но были все же улажены взаимные претензии в Азии: Россия и Англия разделили территорию «суверенной» Персии (Ирана) на «сферы влияния», что исключало конкуренцию торговых, промышленных компаний и банков двух государств в экономическом освоении этой страны; Россия «отдала» Афганистан под влияние Англии; в Тибет обязались «не лезть» обе державы; Англия и Франция склонили Японию к уступкам на переговорах с Россией, и на Дальнем Востоке был заключен прочный мир.

     Когда англо-русское соперничество было урегулировано, стал возможным военный союз трех великих держав – Англии, Франции и России, направленный против Германии. Его стали называть «Антанта» («согласие»).

     В свою очередь, Германия склонила к союзу свою былую соперницу – Австрию (Австро-Венгрию), на ее стороне готова была воевать и Турция, свою помощь пообещала Италия. Германский военный блок называли Тройственным союзом или блоком центральных держав.

     Балканский «узел».  В германских планах проникновения на Восток было слабое звено – путь из Германии в Азию проходил через славянские государства на Балканах. Немецкой дипломатии удалось подчинить своему влиянию Болгарию, но Сербия продолжала упорно держаться за союз с Россией. Она оставалась последним плацдармом России на Балканах в борьбе за район Припроливья и была настоящим «камнем преткновения» для Германии. Поэтому именно небольшая Сербия оказалась «в фокусе» большой игры великих держав за преобладание в мире.

     Настоящей «занозой» Сербия была и для Австро-Венгрии. После изгнания с Балкан давних завоевателей – турок – среди южнославянских народов очень популярной стала идея возрождения общего государства. Сербское правительство и особенно националистические сербские организации вели активную борьбу (явную и тайную) за присоединение к Сербии южных областей Австро-Венгрии со славянским населением. При этом сербы опирались на поддержку России, заинтересованной в союзнике на Балканах. Австро-Венгрия же старалась подавить этот очаг национальной борьбы, грозивший развалом империи.

     Отношения между Австро-Венгрией и Сербией все больше накалялись, конфликты следовали один за другим. За спиной сербов стояла Россия, а германский кайзер подталкивал к решительным действиям австрийское правительство.

     Первое же открытое столкновение между Сербией и Австро-Венгрией неизбежно должно было привести к общеевропейской войне – России, вступившейся за свою балканскую союзницу, пришлось бы воевать не только с Австро-Венгрией, но и с гораздо более сильной Германией, а в этом случае, согласно договору, войну Германии объявляла Франция, которая в свою очередь рассчитывала на помощь Англии. Весь этот сложный механизм взаимных договоров европейских стран уже несколько лет перед 1914 годом стоял «на боевом взводе».

     России необходимо было время для проведения внутренних реформ и перевооружения армии. Поэтому российское правительство во внешней политике действовало очень осторожно: уговаривало Сербию не обострять конфликты с Австро-Венгрией,  старалось внешне поддерживать подчеркнуто дружественные отношения с Германией, шло на уступки во время многочисленных кризисов в кипящем «балканском котле». Но наступал момент, когда нужно было либо решиться воевать, либо распрощаться с мечтой овладеть Проливами и выйти к «теплым морям».

     Зависимость Османской империи от Германии к концу 1913 года дошла до того, что султан поручил германскому генералу-«советнику» командовать константинопольским армейским корпусом, прикрывающим подступы к черноморским проливам, а затем в состав турецкой военной эскадры, контролировавшей морской путь из Черного моря в Средиземное, были включены два германских броненосца новейшей постройки. Это делало Германию, по существу, хозяйкой этого стратегического прохода. В Европе явственно запахло порохом.

     Европа скатывается в войну. Когда сербский мальчишка-террорист убил в Сараево наследника австрийского престола Франца Фердинанда, правительства европейских держав повели себя так, что из этой «искры» разгорелось пламя мировой войны. Австро-Венгрия (подстрекаемая Германией) предъявила унизительный ультиматум Сербии, а та, надеясь на поддержку России, отказалась принять его полностью. После этого конфликта автоматически стал срабатывать механизм международных договоров – взаимных обязательств европейских государств. Австро-Венгрия объявила Сербии войну, а в ответ Россия начала всеобщую мобилизацию своей армии. Вильгельм II тут же бросил свои дивизии на нейтральную Бельгию, после чего германские войска кратчайшим путем ринулись к французской столице. После недолгих колебаний Англия объявила войну Германии. Через некоторое время турецкие броненосцы обстреляли Одессу, – на стороне Германии в войну вступила Османская империя.

     Мировая война началась.

Читать дальше:

Что люди думали    РазговоР