Нам хотелось бы, чтобы у вас возникло хотя бы самое общее представление о некоей осмысленности и целенаправленности внешней политики государств, о том, что наряду с прочими у каждого из них есть и геополитические интересы. Отрадно будет, если, хотя бы на уровне подсознания, у вас сложится впечатление, что такие цели и интересы были и есть не только у России но и у множества наших соседей по «шарику». И уж совсем было бы здорово (хотя и маловероятно), чтобы вы впредь не подозревали весь остальной мир в тайных кознях против нашей любимой Родины. Ведь окружающий нас мир занят вовсе не тем, чтобы нашим российским интересам нарочито противодействовать, — у других народов и государств есть свои собственные интересы и стремления, и надо их тоже понимать и учитывать.
Эта глава, помимо конкретных исторических событий начала прошлого века — о ГЕОПОЛИТИКЕ.
Давайте задавать вопросы. Это хороший способ учиться понимать, что происходило в стране и куда все это вело, какие возможности были упущены, а какие — нет, был ли неизбежен уже известный нам дальнейший путь страны или были возможны варианты.
Вообще-то, вопросы предполагают ответы. Но даже, если ответов нет или они очень разные (что, в принципе, одно и то же), задать достаточно много точных, «правильных», по-существу вопросов — уже половина дела (вторую же его половину — ответы — можно искать сколь угодно долго).
Мы зададимся сейчас некоторыми вопросами. А потом попробуем ответить на них так, как это понимаем мы, авторы. Другие соображения иметь не возбраняется.
____________________________________________
Обратите внимание на внешнюю парадоксальность событий и их последствий:
На окраине Европы, в Сараево, раздались револьверные выстрелы, – сербский националист, школьник, убил наследника австрийского престола. Событие это, безусловно, трагическое, но совершенно несопоставимое по масштабу со своими последствиями – мировая война на множестве фронтов, в которой участвовали десятки миллионов солдат, и погибло около 9 миллионов человек. Как такое могло произойти?
Давайте восстановим цепь событий после сараевского покушения, чтобы понять, каким образом связан выстрел серба в столице Боснии в австрийского принца с тем, что через месяц Германия напала на Бельгию и ее армии, перейдя франко-бельгийскую границу, устремились на Париж, ведя бои не только с французскими, но и английскими частями, а русские корпуса ударили по Восточной Пруссии.
В Главе достаточно внятно описано как сработал механизм развязывания войны. Теперь нам нужно понять, почему каждая из держав повела себя летом 1914 года так, а не иначе. Давайте все разложим «по полочкам».
Почему Австро-Венгрия так демонстративно вела дело к войне с Сербией? Чем мешала маленькая Сербия огромной многонациональной империи?
Сербия – знаменосец славянского объединения и независимости, база национальных движений народов, населяющих Австро-Венгрию – угроза смуты и распада империи.
Почему Россия так повела себя во время этого кризиса, почему она решила ни в коем случае не допустить подчинения ее Австро-Венгрии, а тем более ее разгрома? Каковы были стратегические планы России в этом районе и какую роль играла в них Сербия?
После перехода Болгарии под «покровительство» Германии и Австрии, Сербия оставалась последним союзником России на Балканах, ее плацдармом в борьбе за овладение черноморскими Проливами, открывающими России свободный выход в Средиземное море и далее – в южные моря.
Почему Германия так откровенно толкала свою союзницу Австро-Венгрию на расправу с Сербией – ведь Германии сербский, славянский национализм был не опасен? Зачем Германии нужен был австрийский контроль над территорией Сербии?
По территории Сербии проходил участок германской стратегической железнодорожной магистрали в Азию – Берлин – Вена — Белград – София – Стамбул – Багдад – Персидский залив, и Россия могла руками сербов перерезать эту трассу и тем самым воспрепятствовать Германии утвердиться в зоне Проливов.
Становятся ли теперь понятны причины непримиримого столкновения Германии и России?
Почему Николай II вынужден был бороться со своим родичем Вильгельмом II, становится понятным. Но почему с конца 19 века лучшими друзьями на континенте стали самодержавная Россия и республиканская, демократическая Франция (целый век до этого относившиеся друг к другу крайне неприязненно)? Почему и Александр III, и Николай II на правительственных встречах стоя, безропотно выслушивали французский государственный гимн – революционную песню «Марсельезу» – со словами, призывающими к борьбе с тиранами?
Сдерживать Германию можно было, только угрожая ей войной на два фронта; серьезных противоречий в мировой политике у России с Францией не было (их сферы влияний были далеко друг от друга), широкое экономическое сотрудничество было выгодно обеим странам (огромные французские капиталы работали в российской экономике).
А почему Россия не боялась, что останется в одиночестве в войне с Австро-Венгрией и Германией? Почему она была уверена, что Франция будет воевать вместе с ней?
Отторгнутые Германией после франко-прусской войны Эльзас и Лотарингия были незаживающей раной в сознании французов, они постоянно ощущали военную угрозу со стороны восточного соседа, а победить Германию можно было только вместе с Россией.
А что заставило Англию вмешаться в войну на континенте (ведь ей, как будто, ничего серьезного с континента не угрожало – островная страна, защищенная сильнейшим в мире флотом, страна, с независимой от континента промышленностью, почти все необходимое для жизни получающая из колоний)? Почему Англия опасалась усиления Германии и готовилась воевать именно с ней? Почему Англии ни в коем случае нельзя было допустить полного контроля Германии над Балканами за счет подчинения Сербии?
Германия упорно торила себе путь к границам самых ценных английских колоний и сфер влияния, путь, который Англия не в силах была перерезать.
Итак, военные блоки «по интересам» сформировались, союзники уладили прошлые обиды и взаимные претензии, договорились о совместных действиях в недалеком будущем – к европейской войне все было готово.
Теперь можно задавать вопрос: Политика какого государства способствовала разжиганию мировой войны? – Сербии? Австро-Венгрии? России? Германии? Турции? Англии? Франции? США?
Попробуем по каждой стране составить логические «цепочки». Примерно такие:
«Сербия хотела создать собственную маленькую югославянскую империю – конфронтация с Австро-Венгрией, а это вызывало конфликтную ситуацию России с Австро-Венгрией, что, в свою очередь, сталкивало Россию с Германией, русско-французский договор вовлекал в столкновение и Францию, а через англо-французскую «антанту» также и Англию – следовательно, политика Сербии способствовала разжиганию общеевропейского военного конфликта») – и так по каждой из перечисленных стран.
Стремление любого государства в той обстановке во что бы то ни стало достичь своих геополитических целей (какие бы благие мотивы ни лежали в их основе) вело, в конечном итоге, ко всеобщему международному конфликту, к войне.
Можно ли было избежать мировой войны?
Выбор рецептов по ее предотвращению, собственно, невелик: это либо международная организация типа ООН, либо международная конференция, которая могла бы быть созвана для улаживания данного конфликта. Обратите внимание на то, что миротворческие конференции давно были известным способом улаживания межгосударственных споров, но летом 1914 года идея такой конференции (кстати, предложенная) как-то повисла в воздухе – энтузиастов ее созыва так и не нашлось.
Почему? – Тут не стоит вдаваться в хитросплетения дипломатической жизни, а надо указать на главное: войны хотели. Некоторые (подготовленные к ней «до последней пуговицы на штанах последнего солдата») войны не боялись и ее хотели, другие (не успевшие перевооружиться) ее боялись, но все равно хотели (хотя бы потому, что очень давно жаждали расквитаться за прошлые обиды), третьи были готовы принять ее по идейным соображениям («здоровье нации» и пр.). А самое главное – и те, и другие, и третьи готовились, строили планы, теоретизировали, находясь в сильном «поле» общественных настроений десятков миллионов своих сограждан, относившихся ко всему военному и к самой войне с восхищением и энтузиазмом.
Мы тут попробовали написать некий текстик о том, что мы думаем об этих «общественных настроениях»:
«Разнонаправленные интересы, противоречащие и даже взаимоисключающие цели у разных народов и государств всегда были, есть и в обозримом будущем будут. И война неизбежна, если руководители государств, общественные лидеры, «властители дум» из интеллектуальной или художественной братии, чуть что, хватаются за дубину, из-за пояса рвут пистолет или тянутся к «кнопке». Но ни один диктатор не решится на войну, а в демократических государствах излишне воинственных политиков избиратели даже близко не подпустят к власти, если у миллионов молчаливых подданных или вольноголосых граждан не будут постоянно чесаться руки по железяке-арматурине, «калашу» или «кнопке». Войны не будет, если эти миллионы будут своих военных уважать и контролировать, а не млеть при виде их погон, аксельбантов или портупей. Войны не будет, если эти миллионы не будут заражены романтикой кровавых подвигов на полях брани, а в слове «война» им будет слышится не победное «ура!», а смертный хрип раненого в живот и корчащегося в окопной грязи брата, отца – солдата».
Читая ЧЛД, обратите внимание на то, какой грозой может разрешиться такая наэлектризованная общественная атмосфера: наиболее воинственно настроенным германским деятелям уже в 1913 году такого кайзера, как Вильгельм II, было мало – лидер влиятельной националистической организации (Г. Гласс) призывает какого-то нового вождя из будущего. И как в воду глядит – замкнутый, романтический юноша уже бросается в экстазе на колени, благодаря судьбу за то, что вот она, наконец-то, – долгожданная война! Сохранилась фотография огромной толпы на главной площади Мюнхена, празднующей известие об объявлении войны, и там, среди множества лиц при сильном увеличении историки признали в одном из бледных пятен физиономию молодого Гитлера…
____________________
Проблема может быть сформулирована и посложнее:
Мы знаем, какие державы составили в Европе два противостоящих блока, между которыми и вспыхнула мировая война. Но была ли она неизбежной? Может быть, если бы европейские державы сгруппировались как-то по иному, создали бы какие-то другие коалиции, войны можно было бы избежать?
Давайте попробуем построить такой союз, против которого никто не посмел бы выступить с войной.
И для начала зададимся вопросом: Могли ли стать союзницами Германия и Франция?
Здесь придется припомнить итоги франко-прусской войны, военно-экономическое и особенно психологическое значение для французов Эльзаса и Лотарингии… Нет, ни те, ни другие союзниками бы не стали ни в коем случае, исключено.
А может быть, легче было объединиться трем европейским авторитарным монархам – царю, кайзеру и австрийскому императору – в противовес демократическим Англии и Франции?
Ох, вот только не надо который раз повторять глупости об «извечном» противостоянии «русских» и «немцев»! Две большие войны 20 века как-то заслонили тот факт, что с «немцами» «русские» (новгородцы) воевали до этого только на Чудском озере да в Семилетнюю войну зачем-то влезли при Елизавете Петровне полтора столетия назад – и все!
А ведь Вильгельм II такой союз со своим русским кузеном заключить очень хотел, и почти его заключил на частной встрече с царем, но российские министры, узнав об этом, буквально за головы схватились — и договоренности монархов были немедленно разрушены.
Мы можем лишь констатировать, что перебранные нами варианты государственных союзов, которые бы исключали общеевропейскую войну, оказались либо неосуществленными, либо нежизнеспособными.
Ни личные отношения правителей, ни сами по себе культурные связи между великими державами не смогли стать решающими в их стратегическом притяжении или отталкивании. Значит, существовали какие-то более глубокие и сильные интересы у этих держав, которые мы пока не учитывали в своих моделях – какие?
Давайте еще раз посмотрим на действующих лиц той трагической истории начала 20 века:
Германия.
Бедность позже всех захваченных колоний; бесперспективность морского соперничества с Англией. Основное избранное направление экспансии в Азию — сухопутный путь на Ближний и Средний Восток через Австро-Венгрию, Балканы и далее по территории Османской империи. Пропагандистское обеспечение экспансии – лозунг «Германия – защитница всех мусульман»; транспортное – Багдадская железная дорога; политическое – стратегическая трасса должна идти только по территориям стран-союзниц.
Англия.
Готовность отхватить куски у слабеющей Османской империи (Ирак, Аравия, Палестина); стремление защитить подступы к своим колониям и сферам влияния (Индия, Персия). Можно добавить, что Англия недаром энергично поддержала восстание арабских племен в районе Персидского залива и поспособствовала образованию там независимого (не от нее) Кувейта, когда Багдадская ж. д. стала приближаться к Заливу.
Австро-Венгрия.
Главное – сохранить империю. Опасность исходит от Сербии – манит славян империи мечтой о независимости; раздавить ее нетрудно, но ее обязательно будет защищать Россия.
Османская империя.
Удерживает свои колонии уже из последних сил. Знает, что все в Европе ждут ее распада, но продолжает держаться «на плаву», играя на соперничестве держав между собой – принимает помощь от Германии, которой нужен союзник против Англии и России.
Франция.
Национальная задача – вернуть Эльзас и Лотарингию и вместе с союзниками сокрушить Германию так, чтобы надолго избавиться от угрозы новых нападений. Интересы вне Европы – окончательно закрепиться в Северной Африке и добавить к своим арабским владениям территории, отпадающие от Османской империи.
Российская империя.
Возможности расширять влияние на Дальнем Востоке и в Средней Азии ограничены соответственно Японией и Англией. Основное направление экспансии – Закавказье (Персия) и Проливы (Балканы). Плацдарм на Балканах – союзная Сербия.
Давайте проведем по карте направления, по которым развивалась экспансия этих стран, и посмотрим, не пересекаются ли их пути, кто кому мешает так сильно, что никакой компромисс невозможен. И мы уверены, что такой анализ приведет вас к тому же, что получилось у держав в реальной истории — состав противостоящих друг другу блоков закономерен и обусловлен сложным переплетением имперских, экспансионистских устремлений европейских держав.
________________________
И тут мы выходим на понятие «национальных интересов», И как только речь заходит о них, мы вступаем на зыбкую почву до сих пор «открытых» вопросов. Давайте эти вопросы пока только поставим. Ну, например, такие:
«Национальный интерес» это:
– сумма желаний, устремлений большинства населения?
– или стратегия развития страны, разработанная интеллектуальным, «элитным» меньшинством?
– или их определяет и осуществляет узкая группа руководителей государства (профессионалов, обладающих всей полнотой информации и власти)?
Общество состоит не только из разных «горизонтальных» слоев, интересы которых могут весьма различаться, но оно, как правило, расколото по «вертикали» на части, у каждой из которых свои собственные долгосрочные устремления. Можно ли в таких условиях говорить об объективном (самом по себе существующем вне зависимости от отдельных людей) «национальном интересе» – или это все же выдумка борющихся друг с другом политических сил?
Мы привыкли думать, что «национальный интерес» – это внешние, мировые устремления страны. А может ли быть «национальный интерес», обращенный внутрь страны, общества?
Есть ли разница между «национальными интересами» и стратегическими целями государственной машины?
Возможен ли «национальный интерес» в многонациональном государстве?
Когда «национальный интерес» осуществлен в большей мере – когда обеспечено благосостояние населения или когда страна стала сильной, авторитетной, влиятельной на мировой арене? Совместимы ли эти две задачи?
Какие национальные интересы были у Российской империи в начале 20 века?
– сохранили ли они свое значение для Российской Федерации к началу 21 века?
– какие национальные интересы есть у сегодняшней России?
________________________
А вот шикарная цитата из ЧЛД. Обязательно надо попробовать написать то, что вы по этому поводу думаете:
«И пусть нашим основным принципом станет: по праву ли, без права ли, но мое Отечество в делах внешней политики, в той великой борьбе между народами, которая ныне еще более обострилась, всегда должно оставаться правым…»
Ну как, интересная материя для свободных размышлений? – Мы знали, что вам понравится!
«Легендарный герой» — выражение, избитое донельзя. А как прикажете называть личность, оказавшую столь большое воздействие на судьбу Ближнего Востока, молодого британского разведчика, организовавшего всеарабское восстание в Османской империи, фактически руководившего им до полной победы, единственного европейца, которого до сих пор считают героем, как арабы, так и его соотечественники, человека крайне своеобразного, довоенная и послевоенная жизнь которого была столь же причудлива, как и его военная судьба?
Томас Эдвард Лоуренс родился в 1888 году в небогатой, вечно переезжавшей с места на место, семье. Он очень рано ушел в самостоятельную жизнь и никогда больше о семье не вспоминал. Еще в детстве он самостоятельно освоил три языка, увлекся археологией и военной историей. Его страстью стали Крестовые походы (правда, симпатии юноши были отнюдь не на стороне европейцев).
На велосипеде и пешком, не думая, где преклонит голову ночью и на что будет жить завтра, Томас исколесил Францию, фотографируя руины замков 12 века. Потом наступила очередь Сирии. Добравшись до этого тогда богом забытого уголка мира, Лоуренс бродяжничал там налегке со своим фотоаппаратом, засняв более полусотни развалин крестоносных замков, не зная еще, что ему предстоит в этих местах в самом ближайшем будущем.
Он останавливался в арабских деревнях и пользовался там неизменной симпатией и гостеприимством хозяев. Никогда не баловавший себя комфортом, Лоуренс не просил ни европейских напитков, ни мяса, а также не имел ничего против трапез без ложек и вилок. «Моя бедность позволила мне изучить те круги людей, от которых богатый путешественник отрезан своими деньгами и спутниками»… Его страсть к вольному бродяжничеству, отказ от условностей «цивилизации», его безразличие к окружающей обстановке — все это делало его «натурализованным арабом», который в традиционной местной одежде мало чем отличался от тамошних жителей. Тем более, что его арабский был более богат и разнообразен, чем у деревенских обитателей — он мог уловить характерные различия говора жителей разных областей, отстоящих друг от друга всего на три десятка километров.
Он пристал к английской археологической экспедиции, руководимой известнейшим историком профессором Хоггартом, который «по совместительству» был и агентом британской разведки. Они раскапывали курганы древних хеттов на Евфрате, и Лоуренс был неоценим, как человек, пользовавшийся непререкаемым авторитетом среди рабочих — арабов и курдов. А палатка его всегда была завалена книгами — история и военное дело — так что, ее можно было назвать «Оксфордом на Евфрате».
Времена славы и могущества арабов давно были в прошлом. Теперь территории, населенные многочисленными племенами, говорившими по-арабски (Палестина, Сирия, Ливан, Аравия, Месопотамия) входили в состав обширной Османской империи. Турки правили здесь достаточно разумно, не подрывая традиционного образа жизни племен и не часто вмешиваясь в их дела, но решительно пресекая любые попытки неповиновения с необыкновенной жестокостью. Арабский же мир был разобщен, раздроблен на вечно враждующих друг с другом кочевых бедуинов, оседлых земледельцев и обитателей древних, некогда славных и богатых, но запущенных городов. И все они были разделены на так же не доверявшие друг другу племена, а те, в свою очередь, дробились на кланы, тоже старавшиеся держаться друг от друга подальше. Объединяла их лишь религия, осознание святости земли, на которой они живут, и паломничества в аравийскую Мекку к Черному камню Кааба. Власть в наиболее чтимых городах Аравии осуществляли потомки пророка Мухаммеда — шерифы. Так жили арабы Ближнего Востока столетиями, не зная, что происходило за пределами их священных земель и совершенно этим не интересуясь.
Разобраться во всей этой пестроте ближневосточной жизни, стать в ней «своим», объединить дремавший до поры народ вокруг единой цели, организовать его, направить его силы на достижение целей своей родины в Великой войне, сбросив турецкую власть — это предстояло совсем молодому человеку, не достигшему еще и тридцати…
Начало Первой мировой войны застало Лоуренса в Англии, в Оксфорде, где он обрабатывал свои записи и составленные им карты Палестины. Он, будучи человеком глубоко штатским, вступил в военную службу и довольно быстро очутился в штабе английских войск в Каире, действовавшего против вступившей в войну на стороне Германии Османской империи. Турецкая армия стояла на границах Палестины, угрожая Суэцкому каналу.
В Каире Лоуренс во всех подробностях изучал турецкую армию и вербовал агентов, в Греции координировал работу секретной агентуры, ездил в командировку в Ливийскую пустыню и в Месопотамию, превратился в главного специалиста в новой области — изготовлению карт по результатам аэрофотосъемки.
«Он был по-лисьи хитер, дьявольски ловок, не считался ни с кем и плевал на начальство, чем восстановил против себя почти весь британский генеральский штаб. Только небольшая группа экспертов ценила его поистине энциклопедические знания и умение вести дела с арабами. … Он, не стесняясь, гнал от себя тех, кто мешал ему или просто ему не нравился. Самоуверенный и дерзкий, мечтательный и надменный, Лоуренс в двадцать лет стал офицером отделения Интеллидженс сервис [Secret Intelligence Service, МИ-6 — служба внешней разведки Великобритании] в Каире, лучше всех изучил арабов и имел наиболее широко разветвленную и хорошо организованную агентурную сеть на территориях, занятых турками. Замкнутый, тщеславный, обожающий преклонение перед собой, он был храбр перед лицом опасности и авантюристичен до предела» [отзыв о Лоуренсе из книги «История шпионажа» итальянского института «Агостини»].
Летом 1916 года вспыхнуло арабское восстание против турок. Начавшееся по приказанию шерифа Мекки, оно было абсолютно неподготовленным, не было ни продовольствия, ни вооружения (на 50 тыс. восставших было всего 10 тыс. устаревших винтовок, артиллерии же и пулеметов не было вовсе). Но эпизод обстрела турками восставших в Мекке, когда снаряд пролетел буквально в нескольких метрах от Черного камня, позволил поднять лозунг «защиты ислама против турецких святотатцев».
Это восстание было давней мечтой Лоуренса и он с энтузиазмом принялся за его «раскрутку». Для турок арабы всегда были «падалью», которая и внимания не стоила, англичане долгое время были с ними в этом согласны, ни во что не ставя военные способности племен. Лоуренс решил доказать и тем, и другим, что это не так.
Бесполезно было приучать арабов к организованности и дисциплине. Они могли покинуть отряд, чтобы передохнуть от тягот военной жизни с семьей, и при удалении от территории племени приходилось уговаривать вступать в повстанцы следующее племя, они были крайне нестойки и очень чувствительны к возможности погибнуть в бою. Для «регулярной» войны они, конечно, не годились. Но в то же время собранные из добровольцев и постоянно обновлявшие состав арабские отряды обладали одним несомненным достоинством — они были необыкновенно мобильны, их легкая подвижность не шла ни в какое сравнение с тяжеловесной поступью частей европейского образца. Они могли абсолютно неожиданно для засевших в своих укреплениях турок появляться из пустыни и после короткого боя так же бесследно исчезать в ее песках, холмах и скалах.
Лоуренс был в самом сердце начавшегося арабского движения. Познакомившись с сыновьями мекканского шерифа, он понял, что единственным вождем восстания сможет стать лишь один из них — Фейсал. И он стал ему советчиком, другом и братом, вместе они пережили все превратности той войны в пустыне. Фейсал подарил ему отделанный золотом кинжал и арабскую одежду — именно в этом одеянии Лоуренс остался в истории Ближнего Востока.
Крайний индивидуалист, не терпящий над собой никакого начальства, Лоуренс и внутренне походил на своих арабских товарищей по оружию. Но при этом он досконально изучил не только противника, но и свое разноплеменное воинство, знал сильные и слабые стороны многочисленных шейхов, с которыми ему приходилось иметь дело, и умел, когда ему это было надо, тактично напоминать им о не слишком достойных эпизодах их жизни. Он освоил верблюда и пулеметы, артиллерийские орудия, которые подбрасывали ему из английской армии, и подрывное дело. Он понял, что тысяча арабов с оружием — сброд, бегущий от любого нажима неприятеля, но несколько их десятков под умелым командованием способны смести любого противника. Он знал, когда им надо было дать возможность пограбить, а когда компенсировать невозможность грабежа английским золотом («бумажки» те не признавали). Он в совершенстве овладел искусством играть на чувствительных струнах душ своих арабских соратников, в которых одновременно уживалась жажда пограбить с мечтой избавиться от турок.
Своим опытом обращения с новыми союзниками Лоуренс поделился со своими английскими коллегами в секретной памятке «ДВАДЦАТЬ СЕМЬ СТАТЕЙ». По сути, в ней дается описание самого Лоуренса, человека, «сидящего безмолвно, не отдающего никаких распоряжений, но пользующегося своим влиянием, наблюдающем за всем происходящим и обдумывающем свои планы». С началом активных боевых операций влияние Лоуренса начало быстро возрастать, и скоро уже ни одному арабу не пришло бы в голову презрительно относиться к «этому англичанину».
Воинство Фейсала/Лоуренса захватило несколько опорных пунктов, из которых можно было быстро достигать главной своей цели — построенной турками Хиджазской железной дороги. Постоянные набеги на нее, взрывы полотна, мостов, телеграфных столбов, атаки на укрепленные станции практически полностью парализовали эту стратегическую артерию, берущую свое начало в Палестине и через Дамаск доходящую до Мекки. И когда британские силы под командованием генерала Алленби начали активно давить на турок, арабский партизанский «пустынный фронт» надежно прикрыл фланг наступавшей английской армии и эффективно срывал попытки противника перебрасывать резервы.
Перехватив сообщение, что турки намереваются перебросить на палестинский фронт резервы из Аравии, Лоуренс, мучимый дизентерией, сел на верблюда и во главе небольшого отряда рванулся напрямик, через пустыню, к Мекке. Он едва мог сидеть, несколько раз падал в обморок и только сила воли держала его в седле. А тут среди его людей на редком привале случилось убийство, и Лоуренс вынужден был собственноручно применить закон пустыни «кровь за кровь», пристрелив убийцу. Доскакав до шатра другого сына шерифа, он передал ему приказ перехватить уходящих турок, после чего свалился в полном изнеможении на десять дней.
Несколько подобных эпизодов доказали окружающим, что Лоуренс превзошел всех героев тогдашней ближневосточной драмы в фантастической выносливости, необыкновенном упорстве и полной самоотдаче.
Широкая партизанская война, которую на огромных пространствах вел Лоуренс, походила на морскую войну. Недаром верблюд был назван «кораблем пустыни». Операции в пустыне были похожи на морские войны своей подвижностью, своей повсеместностью, независимостью от баз и коммуникаций. Тактика, которую применял Лоуренс, всегда соответствовала правилу «опрокинуть и бежать». Арабы никогда не должны были удерживать или развивать превосходство, после удара нужно было быстро отступить и вновь наносить удар где-нибудь в другом месте.
Такая тактика основывалась на необыкновенной выносливости арабов и их умении управлять таким «сложным животным», как верблюд, который, так же как танк, показывает в умелых руках удивительные результаты, в неумелых же легко «сдает». Арабы были свободны от затруднений, связанных с системой снабжения — каждый боец снабжал себя сам, имея в седле запас продовольствия на шесть недель — двадцатикилограммовый мешок муки, из которой он сам выпекал себе лепешки. Да и сами верблюды, на худой конец, могли оказаться едой, правда, настолько жесткой, что справедливо назывались «железным пайком». Сами же верблюды жили тем кормом, который им встречался по дороге. После шести недель езды они становились тощими и нуждались в отправке их на продолжительный срок на пастбище, что фактически означало необходимость замены верблюдов или одного племени арабов другим.
Это не создавало особых препятствий, так как невозможно было использовать людей одного племени на территории другого племени. Это мешало бы сосредоточению в одном пункте больших сил, но у Лоуренса была совсем другая задача — максимально расширить зону восстания, максимально рассредоточить свои силы, чтобы противник мог ожидать нападений отовсюду и всегда.
Сил в распоряжении Лоуренса всегда было немного, но он умел распорядиться ими так, что их эффективность возрастала пропорционально их подвижности (по сравнению с турецкими частями — впятеро).
Ну, и, разумеется, давал о себе знать также ближневосточный «колорит», с которым постоянно надо было разбираться с неиссякаемым терпением и тактом: «В течение одной поездки мне приходилось выносить судебное решение по 12 случаям нападений с оружием в руках, четырем делам о кражах верблюдов, одному брачному делу, 14 ссорам, двум последствиям от «дурного глаза» и одному случаю колдовства. Подобные дела отнимали все свободное время».
Турки объявили огромную награду за убийство Лоуренса, и ему надо было подумать о своей охране. Через некоторое время невысокого блондина с голубыми глазами, которого издали узнавали в Палестине, Сирии и Аравии, одетого в белоснежный бурнус с золоченым кинжалом, плотно окружала сотня лично отобранных им совершенно безбашенных арабов в самых причудливых одеяниях [«Они могли тратить деньги на украшение своих собственных персон и вырядились так, что были похожи на клумбу тюльпанов, так как носили все цвета, кроме белого, который постоянно носил я, и они не считали это возможным для себя»]. Коллеги-англичане называли их головорезами, что, в сущности, было недалеко от истины, но головы они резали только по приказанию самого Лоуренса, не дорожили своей жизнью и были свободны от семейных и клановых уз. Это был самый боеспособный отряд всей его разноплеменной, пестрой армии, но и потери в нем были большими — за время службы у Лоуренса 60 его охранников погибли.
Сам Лоуренс возил на своем верблюде авиационный пулемет, которым он заменил свою винтовку. После войны ее купил для своей коллекции оружия английский король Георг. На ней имелся ряд зловещих отметок: их делал Лоуренс каждый раз, как сбивал турка, пока не потерял интереса к ведению подобного учета.
Когда однажды на привале арабы стали давать друг другу различные прозвища и титулы, Лоуренса спросили, какой титул он выбрал бы себе, он ответил: «эмир Динамит». Это так к нему подходило, что на некоторое время титул «эмир Динамит» стал его прозвищем у арабов.
Майор Стерлинг, офицер для связи со штабом британских войск, вспоминает о посещении Лоуренса: «Прибыв в АбуЭль-Лиссал, расположенный примерно в 5 000 футов над уровнем моря, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке сидящим на великолепном персидском ковре, добытом из какого-либо турецкого поезда. Он был одет, как обычно, в белоснежные одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов из его охраны, занятых чисткой винтовок.
Арабы, напевая про себя, несомненно, наслаждались воспоминаниями о каких-либо особенно интересных подробностях той дьявольской проделки, которую они только что закончили. Они представляли собой чрезвычайно интересную компанию численностью около 100 человек. Большинство из них являлось по профессии наемными солдатами. Каждый прославился каким-либо отважным подвигом, а с точки зрения умения ездить верхом и ругаться они были самыми искусными в Аравии. Охрана была весьма необходимой предосторожностью, так как голова Лоуренса была оценена в 20 000 фунтов стерлингов, а арабы являлись вероломным народом, пока они вам не присягнули и пока они не получают от вас денежного вознаграждения. Любой человек из охраны Лоуренса с восторгам отдал бы за него жизнь.
Имелась и другая причина, почему были нужны отборные люди. Передвижения Лоуренса были внезапными, а его поездки — продолжительными и тяжелыми, и лишь немногие обыкновенные арабы были в состоянии покрывать такие расстояния. Как это ни удивительно, но англичанин смог побить все рекорды Аравии и по быстроте передвижения, и по выдержке.
Что же позволяло Лоуренсу овладеть и держать в своем подчинении арабов? На этот вопрос ответить трудно. Арабы отличаются своим индивидуализмом и дисциплине не поддаются, но, несмотря на это, любому из нас было достаточно сказать, что Лоуренс хочет, чтобы то или другое было сделано, и это делалось. Каким образом он приобрел себе такую власть над ними?
Частично это может быть объяснено тем, что Лоуренс являлся как бы душой освободительного движения арабов. Последние поняли, что он оживлял их дело, что он может сделать все и выдержать все даже несколько лучше, чем сами арабы, и что, имея золотой кинжал Мекки, он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним, как со своим братом, как с равным, что он, по-видимому, обладал безграничным запасом золота, а средний араб является самым продажным человеком.
Однако я думаю, что искать ответа мы должны главным образом в таинственной способности Лоуренса воздействовать на чувства любой группы людей, среди которых он находился, в его умении читать их задние мысли и обнаруживать силы, заставлявшие их предпринимать те или иные действия».
В сентябре 1918 года Алленби начал решительное наступление в Палестине. Тщательно подготовленное, сопровождаемое умно построенной дезинформацией, оно увенчалось полным успехом — турецкие армии были разгромлены наголову. Лоуренс не спал пять суток, обеспечивая правый фланг этой широкой операции, а когда свалился без сил, общая победа была достигнута. Турецкие солдаты разбитых дивизий под огнем толпами брели на север. Редко кому в военной истории такое удавалось — фактически горстка арабов в момент решающего удара регулярной армии отвлекла на себя почти половину армии противника!
Дорога на Дамаск была открыта. Арабы взяли власть в городе даже не дождавшись выхода из него турецких солдат. Примчавшийся в Дамаск Лоуренс фактически руководил созданием первого независимого аппарата управления города — быстро, буквально на другой день, создал полицию, наладил денежное обращение, установил новые цены и подавил едва начавшийся мятеж. Когда в Дамаск прибыл Алленби, Лоуренс был в состоянии передать ему город в относительном порядке, почти совершенно очищенным от следов войны, с функционировавшим правительственным аппаратом.
Проведя командующего по Дамаску, Лоуренс неожиданно обратился к нему с просьбой возложить его обязанности на кого-нибудь другого. С трудом получив на это разрешение, он тут же, ни с кем из своих друзей и соратников не попрощавшись, уехал в Каир, а затем в Англию. [Еще в Каире Лоуренс попросил произвести его в полковники. Неожиданная эта просьба при общеизвестном равнодушии его к чинам объяснилось просто — ему надо было получить спальное место в штабном поезде: «Спальные места предоставлялись только лицам в чине полковника и выше. Я ехал … в чине полковника (полученном от Алленби) и чувствовал себя великолепно. Я люблю комфорт!»]
Османская империя признала свое поражение, а в день прибытия Лоуренса в Лондон сдалась и Германия. Начался дипломатический этап урегулирования мирового конфликта. Но это уже другая история…
Лоуренс еще увиделся с Фейсалом на Версальской мирной конференции, где отстаивал арабские интересы. Того французы вскоре изгнали из Сирии, но стараниями министра по делам колоний Уинстона Черчилля и его политического советника Лоуренса он позже стал королем Ирака. А когда им обоим удалось создать Иорданию и посадить на ее трон брата Фейсала, Лоуренс посчитал, что его «обязательства чести» перед товарищами по оружию выполнены — и ушел в отставку.
Его следующее решение было столь же необычным, как был необычен и он сам — он поступил в авиацию рядовым. Он назвался вымышленным именем, покончив с легендарной историей «Лоуренса Аравийского». Армейская жизнь складывалась благополучно, он был исполнителен и дисциплинирован, но через полгода его инкогнито раскрыл случайно узнавший «знаменитого Лоуренса» офицер. Пришлось перебраться в танковый корпус, заметая за собой следы — он вновь принял другое вымышленное имя. Там ему поручили работу на складе обмундирования и он вновь выполнял свои нехитрые обязанности дисциплинированно и точно. Лишь однажды «рядовой Шоу» был наказан лишением увольнительной за то, что оставил на постели свою рабочую форму.
Но разведка вновь призвала его на службу. На этот раз Лоуренс был переброшен в забытый богом форт на самой границе с Афганистаном. О его работе по свержению афганского эмира Аманнулы, привезшего из СССР программу либерального обновления страны, сведения весьма скудны и засекречены до сих пор. Известно лишь то, что эмир был низвержен, и в 1929 году Лоуренс вернулся в Лондон.
И вот, он снова рядовым в авиации, без права летать, выезжать за пределы Англии и видеться с лидерами тогдашней «большой политики». Он испытывает новые типы быстроходных катеров, предназначенных для спасения гидропланов и одновременно по заказу американского издательства переводит на английский «Одиссею» Гомера. Кажется, на этом этапе он устроился жить так, как ему всегда хотелось — с интересной ему работой и без начальства у него над душой.
В 1935 году истек срок его армейской службы и Лоуренс вышел в отставку. А через несколько месяцев на своем мотоцикле, пытаясь объехать мальчишек на велосипедах, он не справился с управлением и погиб… Он похоронен в месте последнего упокоения великих людей Великобритании — в лондонском соборе св Павла.
Россия в Первой мировой войне
Два противостоящих друг другу военных блока – Антанта (Франция, Россия, Англия) и союз «центральных держав» (Германия, Австро-Венгрия) – готовились к общеевропейской войне много лет. И те, и другие рассчитывали на скорую победу.
Эту войну встречали не слезами, а криками «ура!». Казалось, народы хотели войны еще сильнее, чем правящие круги. Все оппозиционные партии и в Германии, и во Франции, и в Австро-Венгрии дружно поддержали свои правительства. В России толпы демонстрантов в крупных городах вместо привычных революционных маршей распевали «Боже, царя храни..», вечно враждебная правительству Дума почти единогласно утвердила военные кредиты (а голосовавших «против» – горстку большевиков – лишила депутатской неприкосновенности и «сдала» полиции), все призывники с готовностью явились на призывные пункты. Столицу «патриотично» переименовали из Санкт-Петербурга в Петроград .
Во Франции толпы желающих идти на фронт осаждали призывные пункты (среди них были даже дезертиры мирного времени).
Англия, в которой не было введено всеобщей воинской повинности, за короткий срок смогла создать 900-тысячную армию из добровольцев.
Стратегические замыслы. Несмотря на примерное равенство военных сил, стратегическое положение центральных держав было менее выгодным, чем у стран Антанты: им пришлось воевать в окружении противников на нескольких фронтах одновременно, многих видов стратегических материалов у них было недостаточно или не было вовсе, и во время войны можно было рассчитывать только на заранее накопленные запасы (это касалось продовольствия, нефти, хлопка, каучука, броневых добавок к стали и др.). В распоряжении же Антанты находились огромные, почти неисчерпаемые людские и сырьевые ресурсы Британской и Российской империй (хотя обширность их территорий не позволяла быстро ввести эти резервы в дело). Кроме того, странам центрального блока было явно не по силам ставить задачу полного разгрома и захвата такого гиганта, как Россия, а также островной Англии, защищенной сильнейшим в мире флотом.
Поэтому главной задачей Германии в начавшейся войне было первым же мощным ударом наголову разгромить Францию и оккупировать ее территорию, пока Англия не успела набрать и перебросить на континент свою сухопутную армию и раньше, чем Россия подтянет к фронту миллионы своих мобилизованных солдат («план Шлиффена»). Если бы это удалось, то Англия лишилась бы возможности вести сухопутную войну на западном фронте. В этом случае можно было сосредоточить силы всех государств германского блока против России и принудить ее подписать мир на их условиях. Поначалу этот план осуществлялся успешно.
1914 год. В приграничном сражении французская армия потерпела поражение, и германские части, не имея уже перед собой сплошной линии обороны, стремительным маршем двинулись на Париж. Французское правительство эвакуировалось на юг страны, на ближайших подступах к столице вдоль реки Марна из тыловых частей наспех создавалась новая линия обороны. Германские войска подошли так близко к Парижу, что немецкие офицеры уже видели в бинокли Эйфелеву башню.
В эти критические дни произошло нечто совершенно неожиданное для германского командования: два русских корпуса, не дожидаясь подхода из глубины страны мобилизованных резервистов, нанесли удар по германским войскам, прикрывавшим восточную границу, разгромили их и продолжили наступление в направлении на Берлин.
Для того, чтобы заткнуть образовавшиеся бреши на восточном фронте, туда пришлось спешно перебросить часть немецких войск, предназначенных для западного наступления. Русские корпуса в сражении при Танненберге были разбиты, но и немецкое наступление во Франции захлебнулось. «Чудо на Марне», как называли успешную оборону Парижа, было оплачено не только французской, но и русской кровью.
Высадились на континенте и заняли выделенные им участки обороны британские дивизии, подтянулись к передовой сотни тысяч мобилизованных солдат российской армии. Фронты стабилизировались, войска зарылись в окопы – германский стратегический план победы в европейской войне провалился.
Боевые действия приняли затяжной, вязкий, позиционный характер. Пулеметы и скорострельные винтовки заставили залечь пехоту, сделали беззащитной кавалерию, вынудили войска с той и другой стороны окапываться в глубоко эшелонированной обороне. Вскоре стало ясно, что в этой войне оборона сильнее наступления, и в начавшейся «окопной войне» ни одна из сторон не в состоянии нанести противнику решающего поражения. Казавшиеся огромными запасы боеприпасов, накопленные до войны, истощались с чудовищной скоростью; счет фронтовых потерь быстро пошел на миллионы жизней, но ни та, ни другая сторона ни в первый, ни во второй, ни в третий, ни в четвертый год войны так и не смогла завладеть стратегической инициативой и добиться решающего перевеса в свою пользу. В августе 1914 все были уверены, что война к зиме закончится; к 1917 году многим казалось, что она не кончится никогда…
Исход мировой схватки зависел от того, какой из противостоящих блоков окажется выносливее, упорнее, какой из народов будет готов перетерпеть все бедствия и лишения войны ради целей своего государства.
Европейская война «расползалась» по миру, вбирая в себя кровь и труд десятков миллионов людей со всех континентов.
На Дальнем Востоке войну Германии объявила Япония. Она захватила германские владения на китайском побережье и принадлежавшие ей острова в Тихом океане.
Турки начали военные действия против России в Закавказье, но каких-либо успехов не добились, – всю войну русско-турецкий фронт проходил по турецкой территории. В Азии возникли еще два фронта мировой войны: англичане высадили десант на берегу Персидского залива (Месопотамский фронт), британские дивизии прикрыли от турок подступы к Суэцкому каналу (Палестинский фронт). Боевые действия велись даже в тропической Африке, где немецкие войска обороняли германские колонии от натиска англичан.
На все фронты войны прибывали воинские части со всех концов Британской и Французской империй – из Австралии и Канады, Индии и Алжира, из Южной Африки и островных колоний ФОТО. Мобилизованные солдаты шли на германский, австрийский и турецкий фронты со всех уголков обширной Российской империи, крестьяне из Средней Азии работали на строительстве стратегических железных дорог, убыль рабочей силы восполняли переселенцы, во множестве навербованные в Китае.
1915 год. Главной задачей центральных держав в 1915 году был разгром и выведение из войны России. Весной германские и австро-венгерские армии взломали Восточный фронт на большом протяжении и заняли Польшу, Литву и западную Украину. Русской армии было нанесено тяжелое поражение, но выбить Россию из войны не удалось.
Решив, что германский блок одерживает победу, в войну на его стороне вступила Болгария. С ее помощью австрийцам удалось, наконец, разгромить и оккупировать Сербию. Но и Антанта пополнилась новым союзником – на посулы послевоенного приращения территории склонилась Италия, открывшая в Альпах фронт против Австро-Венгрии. Стратегически важный успех сопутствовал французам, сумевшим высадить десант и закрепиться на побережье Греции (оттуда они постоянно угрожали балканским союзникам Германии).
В 1915 году Англия и Франция согласились на то, чтобы в результате победы Антанты Россия осуществила свою вековую мечту – присоединила к территории империи район Проливов вместе со Стамбулом (Константинополем). Россия, в свою очередь, пошла на уступки союзникам в давнем споре по «польскому вопросу»: с окончанием войны на бывших территориях Российской, Германской и Австро-Венгерской империй, населенных поляками, планировалось возродить Польское государство (с обязательным условием заключения союзнического договора между Польшей и Россией).
1916 год. Германское командование посчитало, что Россия после неудач прошлого года на активные действия более не способна, и в начале 1916 года основные силы бросило на прорыв Западного фронта. Германские войска начали наступление во Франции с целью овладеть ключевым пунктом англо-французской обороны – крепостью Верден, но за несколько месяцев кровопролитнейших боев с миллионными жертвами («Верденская мясорубка») они сумели продвинуться лишь на…7 километров. Когда наступательный порыв германской армии под Верденом иссяк, впервые в этой войне в наступление пошли крупные англо-французские силы (сражение на Сомме), но и они не сумели прорвать оборону противника.
Летом австрийская армия растерзала итальянскую оборону – Италия была на волосок от капитуляции. Спасло ее новое крупное и удачное наступление русской армии – «Брусиловский прорыв».
Русские войска прорвали на широком протяжении австрийский фронт на Западной Украине и поставили Австро-Венгрию на грань катастрофы. Остановить это наступление удалось лишь срочной переброской на Восточный фронт австрийских дивизий из Италии и германских войск из Франции.
В глубине Азии русские дивизии соединились с английским десантом в Месопотамии (междуречье Тигра и Евфрата в современном Ираке), образовав общий фронт против турок от Черного моря до Персидского залива.
Посчитав, что военное счастье склоняется на сторону Антанты, в войну на ее стороне вступила Румыния, но была тут же наголову разгромлена, так что российской армии пришлось растянуть свой и без того огромный фронт, защищая территорию новой союзницы.
Недалеко от датского побережья произошло крупнейшее в истории морское сражение (Ютландский бой) английского и германского флотов. Бой не дал победы ни одной из сторон, но рисковать своими броненосцами кайзер более не решался – германский надводный флот оказался окончательно заперт в Балтийском море.
В войне наметился перелом в пользу Антанты, но до окончательной победы было еще очень далеко.
Усталость от войны. К концу 1916 года усталость населения от войны стала главной внутриполитической проблемой для всех правительств воюющих держав. Счет убитых и искалеченных шел на миллионы; промышленность выпускала все больше оружия и все меньше необходимых людям товаров; продукты везде распределялись по карточкам. В Германии и Австрии население голодало, все ближе подходя к грани физического истощения. Все громче раздавались голоса, требующие мира и обвиняющие власть имущих в военных неудачах.
Правительства обоих воюющих блоков на третий год войны вынуждены были публично демонстрировать свое миролюбие и готовность договариваться, – впервые с 1914 года начались разговоры о справедливых условиях мирного договора. Однако на практический результат ни одна сторона не рассчитывала – предлагаемые с обеих сторон «справедливые условия» оказывались заведомо неприемлемыми для противника.
Политики понимали, что доверие к власти большинства населения необходимо для победы не меньше, чем продовольствие и пушки. В демократических государствах несмотря на все напряжение войны серьезных трещин в отношениях населения и власти не наблюдалось. Во Франции и в Англии ради национального сплочения создавались коалиционные правительства с участием всех влиятельных политических партий. Авторитарные монархические режимы могли уповать только на военные успехи и верность подданных. В Германии внутренняя стабильность пока сохранялась благодаря традиционному для немцев доверию к своему государству и армии. Брожение же внутри многонациональной империи Габсбургов, Австро-Венгрии принимало угрожающий характер. В конце 1916 года умер старый император Франц-Иосиф, правивший империей более полувека, и на троне оказался его малоопытный наследник – центр государственной власти существенно ослаб.
Еще более опасная ситуация складывалась в стране с наименее демократическими порядками – в Российской империи.
Россия на пороге революции. Военные неудачи 1915 года изменили настроение российского общества. «Патриотический подъем», заставивший российскую оппозицию в 1914 году сплотиться вокруг трона, теперь обернулся «патриотическим возмущением». В Думе большинство депутатов (кроме социалистов и крайне правых) объединились в «Прогрессивный блок» и стали требовать создания «ответственного министерства» – т. е. права самим назначать и смещать правительство. К этому требованию присоединились созданные еще в начале войны ради помощи фронту общественные организации – Союзы земств и городов. В объединенную оппозицию влились и военно-промышленные комитеты – влиятельные организации русских промышленников, созданные для мобилизации частных предприятий на снабжение армии.
Однако Николай II, вдохновляемый императрицей, пытался править воюющей державой так, будто эта война была только его «царским» делом. Он демонстративно игнорировал Думу, наотрез отказывался принимать во внимание мнение думских политических партий при формировании правительства и даже запретил своим министрам какое бы то ни было общение с депутатами.
Искать популярности, бороться за народные симпатии – все это Николай считал недостойным «природного монарха». Царь был убежден, что, если подданные ему не повинуются, в этом виноваты они – нарушители присяги, а не он, честно исполняющий свой долг перед Богом и Отечеством. Ощущая вокруг себя все большую пустоту и отчуждение даже близких родственников, Николай тщетно искал верных и преданных лично ему министров; результатом этих усилий стала «министерская чехарда», падение авторитета и дееспособности правительства.
Летом 1915 года император счел своим долгом лично возглавить российскую армию и принял на себя пост главнокомандующего. Многие монархисты посчитали это решение Николая роковой ошибкой, – ведь теперь в любой военной неудаче можно было обвинять не министров или военачальников, а самого императора. Кроме того, царь-главнокомандующий большую часть времени должен был теперь проводить вдалеке от столицы в Ставке (г. Могилёв в Белоруссии) – громоздкая, неповоротливая система управления империей во многом лишалась того центра, куда стекалась вся информация о положении в стране и где принимались оперативные решения.
Отказ от сотрудничества с организованным обществом, стремление укрепить самодержавие было не лучшим способом мобилизовать страну на ведение затяжной кровопролитной войны за не совсем понятные народу цели.
Лидеры Думы, со своей стороны, также не нашли лучшего времени для борьбы за власть всеми доступными им способами. Через подконтрольные им газеты они развернули против верховной власти настоящую «информационную войну».
Пресса наполнилась сообщениями об ужасающем положении в армии, о том, будто у противника подавляющий перевес, что воевать приходится чуть ли не голыми руками, не хватает снарядов, винтовок, патронов… Со страниц газет и с думской трибуны раздавались требования найти и наказать виновных в поражениях российской армии. По стране ползли слухи, что пока царь на фронте, в Зимний дворец проникла измена, что государством правит царица-«немка» с «пьяным мужиком» Распутиным, которые тайно готовят сепаратный мир с «германцем». И хотя в 1916 году российская армия перестала страдать от нехватки боеприпасов и действовала в целом успешно, «патриотическое возмущение» против правительства росло с каждым месяцем.
К осени 1916 года противоборство между правительством и организованной «общественностью» накалило обстановку в России до опасного предела.
К этому времени деревенские и городские «низы» уже проявляли растущую усталость от войны. Число забастовок в промышленности и деревенских волнений росло с каждым годом; учащались случаи неповиновения солдат на фронте и в городских гарнизонах. К концу 1916 года дезертирство из армии стало принимать массовый характер. На передовой солдаты все чаще устраивали своеобразные «забастовки», прекращая активные боевые действия. Дело дошло до того, что начали происходить так называемые «братания» – дружеские встречи русских «окопников» с солдатами противника. Антивоенные настроения нарастали и в тылу.
Ситуацию усугубляли начавшиеся в это же время перебои в продовольственном снабжении городов.
Несмотря на то, что половина мужчин в возрасте до 40 лет были мобилизованы в армию, и крестьянские хозяйства страдали от нехватки рабочих рук, продовольственные трудности начались в России позже, чем в других воюющих странах. Экспорт хлеба в Европу прекратился, производство пшеничной водки с началом войны было запрещено – поэтому с началом войны хлебные ресурсы России даже увеличились по сравнению с мирным временем, и вводить карточки не было нужды. Однако постепенно ситуация с продовольствием в городах стала ухудшаться. Осенью 1916 года жители Петрограда впервые познакомились с очередями за хлебом, а зимой эти «хвосты» превратились в повседневное явление. Хлеба в стране по-прежнему производилось достаточно, но железные дороги, перегруженные военными перевозками, не справлялись с подвозом продуктов. Кроме того, промышленные товары вздорожали, рубль подешевел за три года войны примерно вдвое, и крестьяне менее охотно, чем прежде, везли хлеб в города.
Осенью и зимой 1916-17 года Николай II не раз слышал предупреждения о том, что в России вот-вот вспыхнет революция, но не удостаивал такие речи вниманием, видя в них лишь способ давления и шантажа.
Падение российской монархии. В феврале 1917 года, когда император-главнокомандующий в очередной раз покинул столицу и отправился в Ставку (белорусский Могилев), в Петрограде начались события, которые всего за одну неделю опрокинули российскую монархию.
23 февраля забастовавшие по случаю международного женского дня рабочие столичных предприятий вышли на улицы и встретились там со своими женами, которые все утро простояли в очередях за хлебом, но остались ни с чем – в тот день черный хлеб кончился быстро, а белого не было. С криками «Хлеба!» толпы с рабочих окраин отправились к центру города. В следующие два дня забастовка охватила весь город; улицы были запружены толпами, скандирующими уже революционные лозунги; «чистая» столичная публика демонстрировала восторженное сочувствие демонстрантам; полиция скорее оборонялась от народа, чем пыталась ему противодействовать.
Власти, не решаясь действовать самостоятельно, слали телеграммы царю, но когда от него пришел приказ решительно покончить с «беспорядками, недопустимыми в военное время», было уже поздно. Солдаты петроградского гарнизона, несколько дней простоявшие в уличных оцеплениях, прониклись симпатиями к «бунтовщикам», и первая же попытка заставить их стрелять по толпе привела к открытому бунту многих частей.
27 февраля Петроград уже праздновал победу революции. Верных присяге войск в городе не осталось; из тюрем выпускали «узников царизма» (как политических, так и уголовных); царских министров арестовали. К вечеру солдатские толпы стали стекаться к Таврическому дворцу, где заседали депутаты только что распущенной царским указом Государственной Думы. Там и стали формироваться центры новой власти.
Император пытался что-то сделать, но очень скоро убедился, что влиять на события он больше не в состоянии. Войска с фронта, посланные на усмирение столицы, так и не добрались до Петрограда, – железнодорожники не пропустили туда даже поезд самого царя. Убедившись, что все командующих фронтами, хотят его ухода, Николай II 2 марта отрекся от престола в пользу брата Михаила. Тот, однако, благоразумно заявил, что примет корону только в том случае, если его об этом попросит всенародно избранное Учредительное собрание.
Февральская революция в мгновение ока разрушила российскую государственную машину – империя стала неуправляемой. Страна походила на грозно гудящий разворошенный улей: озлобленное и опьяненное непривычной свободой население требовало немедленного выполнения всех своих требований.
Руководители новорожденной республики (либералы Временного правительства и социалисты Совета) надеялись, что люди на фронте и в тылу сумеют еще немного перетерпеть военные невзгоды, что правительству удастся за это время наладить хоть какой-то аппарат управления страной, что у народа, в конце концов, сработает элементарный инстинкт самосохранения.
В июне 1917 года в войска поступил приказ начать заранее согласованное с союзниками крупное наступление. Но через несколько дней, не выдержав немецкого контрудара, русская армия побежала. Фронт с трудом удалось стабилизировать, однако всем стало ясно, что эта армия – забывшая о дисциплине, ненавидящая своих офицеров, обсуждающая приказы своих генералов на митингах – всерьез воевать неспособна.
Но даже окончательно вставший в пассивную оборону Восточный фронт оттягивал на себя из Западной Европы почти половину войск центральных держав.
Читать дальше:
Канадские части
Австралийские солдаты в Бельгии
Индийские войска
Солдаты из Северной Африки
Солдаты с Мадагаскара
Шотландцы
