Главной причиной военных неудач 1915 года было недостаточное обеспечение русской армии оружием и боеприпасами. На войну работали преимущественно государственные заводы, мощности которых оказалось недостаточно для снабжения и вооружения многомиллионной армии.
Представители промышленников предложили правительству свою помощь в организации всех частных предприятий для помощи фронту. Однако это предложение было отвергнуто. Более того – попытки торгово-промышленных кругов самоорганизоваться пресекались полицейскими мерами. При дворе опасались, что объединения русских предпринимателей попадут под контроль либеральной оппозиции, влияние которой в стране тогда резко усилится.
Вообще в Зимнем дворце войну рассматривали исключительно как личное дело императора и его ближайшего окружения. В том же 1915 году царица писала мужу: «Теперь в августе собирается Дума, а наш Друг [Распутин] тебя несколько раз просил сделать это как можно позднее. Все они должны были работать на своих местах, а теперь они будут вмешиваться и обсуждать дела, которые их не касаются. Не забудь, что ты есть и должен оставаться самодержавным императором!»
В руках царя продолжало оставаться назначение всех министров. Как он пользовался этим правом, можно судить по тому, что полтора военных года во главе правительства находился 75-летний Горемыкин, который сам удивлялся этому назначению и умолял своего государя не взваливать такой ответственности на его дряхлые плечи. Почти весь состав правительства – 10 министров – заявил царю о своем полном «разномыслии» с председателем Совета министров. Результат: Горемыкин остался, а 8 министров получили отставку. Сами царские министры не раз стремились наладить отношения с Думой, чувствуя невозможность управлять воюющей страной без оглядки на общество, однако Николай II резко пресекал такие контакты.
Чем дальше, тем больше российская политика становилась делом распутинского «кружка». Темные дельцы, крутившиеся вокруг «святого старца», знали, что одной его полуграмотной записочки достаточно для того, чтобы в одночасье сколотить целое состояние на военных поставках или чтобы «свой» человек вышел в министры, а то и в премьер-министры, чтобы наступление русских войск началось именно там, где за линией фронта осталось чье-то имение. Записочка посылалась царице, она о желаниях и «предсказаниях» Распутина писала Николаю – и принималось решение, возмущавшее общественность, вызывавшее протесты военных и приводившее в отчаяние даже убежденных защитников монархии.
Была еще одна – тайная – форма объединения либеральной оппозиции – масонская организация «Великий Восток народов России». Окончательно оформившись в 1912 году, эта организация объединила около 300 членов различных партий (кадетов, октябристов, правых эсеров, меньшевиков) и беспартийных либеральных деятелей.
Потусторонняя мистика и обряды мало интересовали российских «братьев», ценивших в масонстве лишь клятву молчания и взаимопомощь. Своей целью они поставили превращение России в демократическое федеративное государство. На своих собраниях члены «Великого Востока народов России» имели возможность договариваться о совместных – легальных и нелегальных – действиях в борьбе с царской властью для достижения общих целей вне зависимости от партийной принадлежности. Это была чуть ли не единственная организация, куда полиции не удалось внедрить своих осведомителей.
Свои отделения (ложи) «Великий Восток» имел и в Думе, и в Земском союзе, и в Союзе городов, и в военно-промышленных комитетах, и среди журналистов ведущих петроградских газет (из известных лидеров либерального движения лишь Милюков отказался войти в организацию, будучи принципиальным сторонником открытой и легальной деятельности). В 1915 году внутри организации был согласован состав нового, либерального правительства, которое бы могло заменить у власти царских бюрократов (этот список будущих министров почти полностью совпал с составом Временного правительства после Февральской революции).
Чувствуя нарастающую угрозу новой революции и развала государства и потеряв надежду образумить Николая II, лидеры оппозиции стали готовить дворцовый переворот. Наиболее активным и решительным из заговорщиков был Александр Гучков. Планировалось захватить царя и заставить его отречься от престола в пользу несовершеннолетнего наследника Алексея, а регентом при нем поставить младшего брата Николая Михаила Александровича, сформировать новое, ответственное перед Думой правительство из лидеров буржуазных партий и довести войну до победного конца. В планы заговорщиков были посвящены начальник генерального штаба, некоторые командующие фронтами… и чуть ли не половина великих князей, также понимавших необходимость отстранения от власти своего царствующего родственника ради спасения династии.
«Первым звонком» для Николая II стало убийство в середине декабря 1916 года Григория Распутина, которое осуществили молодые великий князь Дмитрий Павлович, князь Юсупов и лидер правых монархистов Пуришкевич. Царица была в отчаянии и требовала покарать убийц, имена которых были всем известны. Однако Николай II испугался слишком громкого скандала (симпатии всей страны были на стороне убийц) и «замял» дело. Но и такое решение не прибавило монарху авторитета…
В начале 1917 года к перевороту было все готово: в первых числах марта в Петроград из действующей армии должен был прибыть генерал Крымов, вызвавшийся вместе с офицерами железнодорожной охраны захватить царский поезд в то время, как гвардейские офицеры в столице арестуют старое правительство и займут ключевые пункты города. Однако готовившийся в глубокой тайне государственный переворот опередило стихийное восстание населения Петрограда.
ВЕЛИКОБРИТАНИЯ
Из статьи в газете «Таймс», 1901 год:
«Наступил ХХ век. …Мы вступаем в новое столетие наследниками достижений и славы прошлого; мы стали более зрелыми… Наш государственный строй из личной монархии, ограниченной наследственной аристократией, превратился в демократическую систему самого либерального типа… И это превращение произошло без всяких мучительных нарушений традиции прошлого… Обладая такой формой правления, обладая обширным накопленным богатством, обильно проникшим во все общество, обладая – и это самое главное – народом процветающим, удовлетворенным, мужественным, умным, уверенным в своих силах, мы можем с доброй надеждой смотреть вперед, не боясь бурь и конфликтов, через которые, возможно, нам предстоит пройти.
Но самым большим нашим преимуществом, дающим нам основание смотреть в лицо будущему, является то обстоятельство, что наша раса распространилась далеко за пределы своих небольших островов. Ныне дочерняя нация, вышедшая из нашего лона, отмечает… не первую годовщину создания своего великого федеративного государства. Канада вот уже целое поколение живет и процветает в условиях системы, которая теперь создана и в Австралии… Не меньших успехов среди наших братских колоний добилась и Новая Зеландия. В Южной Африке мы столкнулись и все более сталкиваемся с трудностями, которые нельзя недооценивать. Но и там наши колонисты, подобно своим братьям из Австралии и Канады, показали, что они в полной мере обладают теми же качествами, которые сделали Англию великой… Мы питаем обоснованную уверенность в том, что и в наступающем столетии Англия и ее сыны будут процветать как единый, спаянный имперскими узами народ, как бастион гуманизма»
Петр Дурново, российский государственный деятель, 1914 год:
«…Россияи Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мире, противоположного началу демократическому, воплощаемому Англией и в несравненно меньшей степени Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демократических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к ослаблению монархического начала»
Дмитрий Кончаловский, историк:
«Свобода есть драгоценный дар, но не абсолютное благо, доступное всякому и всякому нужное… Свободой едва ли не легче злоупотреблять, чем властью. Можно признать законом истории, что свобода приводит к тирании, и из этого закона она знает лишь немного исключений. Мало людей и мало народов показали умение пользоваться свободой, сделать ее благодетельной основой своего общественного быта. Из великих государств нового времени таким примером является лишь Англия»
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«Когда около 1800 г. новая промышленность начала создавать новый тип человека – индустриального рабочего – с более преступными наклонностями, чем традиционные типы, Франция поспешила создать сильную полицию. Около 1810 года Англия по той же причине – возросла преступность – вдруг обнаружила, что у нее нет полиции. У власти были консерваторы. Что они сделали? Создали полицейскую силу? Ничего подобного. Они предпочли мириться с преступлениями, как только могли. «Народ согласен лучше терпеть беспорядок, чем лишиться свободы». «В Париже… отличная полицейская сила, но французы дорого платят за это удовольствие…». Вот два представления о государстве. Англичанин предпочитает государство ограниченное»
Георгий Федотов, историк, философ:
«Во время коронации английских королей, в самый торжественный момент, когда монарх возлагает на свою голову корону, все пэры и пэрессы, присутствующие в Вестминстерском аббатстве, тоже надевают свои короны. Они тоже государи, наследственные князья Англии. Сейчас это символ уже почти не существующих сословных привилегий. Но я хотел бы видеть в нем символ современной демократической свободы. То, что было раньше привилегией сотен семейств, в течение столетий распространилось на тысячи и миллионы, пока не стало неотъемлемым правом каждого гражданина.
В западной демократии не столько уничтожено дворянство, сколько весь народ унаследовал его привилегии. Это равенство в благородстве, а не в бесправии, как на Востоке. «Мужик» стал называть своего соседа Sir и Monsieur, то есть «мой государь»…
Мы говорим не о пустяках, не об этикете, но о том, что стоит за ним»
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«Передо мной журнал с описанием празднеств, которые Англия отметила коронацию нового короля. Всем известно, что английская монархия давно уже существует лишь номинально. Это верно, но главное в другом. … У монархии в Англии весьма определенное и крайне действенное назначение – она символизирует. Поэтому английский народ с нарочитой торжественностью празднует сегодня коронацию.
Этот народ, который всегда первым достигал будущего, опережая других почти во всем. Практически слово «почти» можно опустить. И вот он, с несколько вызывающим дендизмом, заставляет нас присутствовать при старинном ритуале и видеть, как вступают в силу – ибо они никогда ее не утрачивали – самые древние магические символы его истории, корона и скипетр, которые у нас правят лишь карточной игрой. Англичанин вынуждает нас убедиться, что его прошлое… – было, продолжает для него существовать. Из будущего, до которого мы еще не добрались, он свидетельствует о живом присутствии и полноправии своего прошлого. Этот народ накоротке со временем, он действительно хозяин своих столетий и толково ведет хозяйство. Это и значит быть людьми – следуя прошлому, жить будущим, то есть действительно пребывать в настоящем…
Символическим ритуалом коронации Англия в очередной раз противопоставляет революционности – преемственность, единственное, что позволяет избежать того патологического крена, который превращает историю в вечный бой паралитиков с эпилептиками»
Уинстон Черчилль, английский политик
«На протяжении 400 лет внешняя политика Англии состояла в том, чтобы противостоять сильнейшей, самой агрессивной, самой влиятельной державе на континенте… Если подойти к вопросу с точки зрения истории, то эту четырехсотлетнюю неизменность цели на фоне бесконечной смены имен и событий, обстоятельств и условий следует отнести к самым примечательным явлениям, которые когда-либо имели место в жизни какой-либо расы, страны, государства или народа. Более того, во всех случаях Англия шла самым трудным путем. Столкнувшись с Филиппом II испанским, с Людовиком XIV.., с Наполеоном, а затем с Вильгельмом II германским, ей было бы легко и, безусловно, весьма соблазнительно присоединиться к сильнейшему и разделить с ним плоды его завоеваний. Однако мы всегда выбирали более трудный путь, объединялись с менее сильными державами, создавали из них коалицию и таким образом наносили поражение и срывали планы континентального военного тирана, кем бы он ни был, во главе какой бы страны ни стоял. Так мы сохранили свободу Европы, защитили развитие ее живого, многообразного общества…
Заметьте, что политика Англии совершенно не считается с тем, какая именно страна стремится к господству в Европе… Это закон государственной политики, которую мы проводим, а не просто целесообразность, диктуемая случайными обстоятельствами, симпатиями или антипатиями или же какими-то другими чувствами»
Джозеф Чемберлен, английский политик:
«…Имперский инстинкт, и практический здравый смысл, и стремление к разумным, но не революционным реформам, – …являются важнейшими чертами британской расы»
Бернард Шоу, английский драматург:
«…Каждый англичанин от рожденья наделен некоей чудодейственной способностью, благодаря которой он стал владыкой мира. Когда ему что-нибудь нужно, он нипочем не признается себе в этом. Он будет терпеливо ждать, пока в голове у него, неведомо как, сложится твердое убеждение, что его нравственный, христианский долг – покорить тех, кто владеет предметом его вожделений… Его неизменный девиз – долг; и он всегда помнит, что нация, допустившая, чтобы ее долг разошелся с ее интересами, обречена на гибель»
Из книги «Либеральная традиция», Лондон, 1951 год:
«Совет, который давали правительствам сельское хозяйство, промышленность и торговля, был таким же скромным и благоразумным, как просьба Диогена к Александру [Македонскому]: «Отойди и не заслоняй мне солнце»
Фридрих Энгельс, социалист, предприниматель:
«Мне никогда не приходилось наблюдать класса более глубоко деморализованного, более безнадежно испорченного своекорыстием, более разложившегося внутренне… чем английская буржуазия… Она не видит во всем мире ничего, что не существовало бы ради денег, и сама она не составляет исключения: она живет только для наживы, она не знает иного блаженства, кроме быстрого обогащения, не знает иных страданий, кроме денежных потерь»
Э. Берит, английский журналист, конец 19 века:
«Арабский шейх ест плов ложкой, сделанной в Бирмингеме. Египетский паша пьет шербет из кубка бирмингемской чеканки, освещает гарем хрустальным бирмингемким канделябром и прибивает на нос лодки бирмингемские украшения… Краснокожий охотится и воюет с бирмингемской винтовкой в руках. Богатый индус украшает салон бирмингемским хрусталем. В пампасы Бирмингем посылает для диких наездников шпоры, стремена, а для украшения бархатных штанов – блестящие пуговицы. Неграм в колониях под тропиками он шлет топоры, сечки и прессы для сахарного тростника… На жестянках, в которых хранится консервированная зелень и прессованное мясо – запасы австралийского старателя – выбито имя бирмингемского фабриканта»
Бал Тилак, индийский адвокат, один из лидеров борьбы за независимость Индии, 1896 год:
«…Решитесь лучше умереть, чем прикоснуться хотя бы к дюйму манчестерской ткани. В нашей стране имеется достаточно силы, чтобы обеспечить нужды ее народа. Пользуйтесь индийскими и только индийскими тканями. Пусть каждый, кто купит хотя бы один ярд британской ткани, будет заклеймен как изменник родины…»
Джон Гобсон, английский экономист и публицист, 1903 год:
«Британия не является более мастерской мира, это правда, и надо быть глупцом, чтобы верить, что она может вновь ею стать…
Англия получает более высокую долю международного дохода, чем создает своим трудом. Очень жаль, что значительное количество продукции, произведенной ее трудовой энергией, расточается на военные цели или выбрасывается для приобретения спиртных напитков, на азартные игры, на пари, на предметы роскоши. Нация… ежегодно тратит 180 млн. ф. ст. на спиртные напитки, 70 млн. ф. ст. – на военные цели и 50 млн. – на скачки и пари… Три статьи ее бесполезных расходов – напитки, война, игра – поглощают все излишки доходов от экспортной торговли с колониями и с остальным миром»
Из статьи в газете «Таймс», 1914 год:
«Ни у кого нет таких оснований для самоуничижения, как у нашей страны…
Мы опустились или опускаемся по всем показателям, даже в области спорта, где некогда наше первенство никем не оспаривалось. Даже в боксе, столь долго бывшем чисто английским видом спорта, мы спустили флаг: негр и француз стали чемпионами мира. Сколь часто отмечают контраст между инертностью английского купца и разумной предприимчивостью немца, леностью английского и старательностью иностранного клерка, между производственной выучкой наших промышленных конкурентов и рутиной, царящей среди англичан. Доминирующей нотой значительной части нашей литературы… является восхваление жизни и обычаев за рубежом и пренебрежение к нашим домашним, к нашей узости и островной замкнутости… Часто иностранцы говорят: «Наконец-то Британия подходит к своему финишу». Никогда прежде они не говорили этого столь часто.
Против этого пессимизма трудно возражать…»
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«Англичане острее, чем кто-либо, чувствуют неблагополучие. И предчувствуя, что дела пойдут плохо, проводят реформы, но всегда ясно представляя, что надо сделать. Вместо того, чтобы ввязываться в революции, они обходятся наименьшим. Берут часть королевских запасов, чистят снизу доверху администрацию, требуют с богачей половину их ренты и без паники, спокойно делают то единственное, что могут, а именно – ждут… ждут, когда человеческие устремления прояснятся и определятся»
Валовой национальный продукт на душу населения в европейских странах (% к Англии)
| годы | Франция | Германия | Австро-Венгрия | Италия | Россия |
| 1880 | 68,2 | 65,1 | 46,3 | 45,7 | 32,9 |
| 1914 | 71,2 | 76,9 | 51,6 | 45,6 | 33,7 |
ФРАНЦИЯ
Михаил Стасюлевич, русский общественный деятель, 19 век:
«Во Франции, и вообще у народов материка, где до сих пор еще не погибли предания римской и византийской цивилизации, исторический процесс совершается весьма забавно или, лучше сказать, печально. Народ и общество убеждены, что их задача состоит в том, чтобы выработать себе правительство, а затем жизнь народа прекращается или, что все равно, эта жизнь продолжается в жизни правительства; народ с того времени засыпает, убежденный, что правительство сделает за него все: и корабли построит, и фабрики заведет, и дороги проложит, и т. п. Опыт же показал, чем кончается история таких государств»
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«В любом веке худшие образчики человеческой породы представлены демагогами». Но демагог – не просто человек, взывающий к толпе. Иногда это священный долг. Сущность демагога – в его мышлении и в полной безответственности по отношению к тем мыслям, которыми он манипулирует и которые он не вынашивал, а взял напрокат у людей действительно мыслящих. Демагогия – это форма интеллектуального вырождения, и как массовое явление европейской истории она возникла во Франции к середине XVIII века. Почему именно тогда? Почему именно во Франции? Это один из самых болезненных моментов в судьбе Запада и особенно в судьбе Франции.
С этого момента Франция, а под ее воздействием – и весь континент, уверовали, что способ разрешения огромных человеческих проблем – революция.., стремление одним махом изменить все и во всех сферах. Именно поэтому такая чудесная страна сегодня так неблагополучна. У нее революционные традиции или, по крайней мере, вера в то, что они есть. И если нелегко быть просто революционером, насколько тяжелей и парадоксальней быть революционером наследственным!»
Джон Гренвилл, английский историк:
«В 1900 году Германская империя символизировала для современников дух дисциплины, единства и прогресса; Франция же, напротив, казалась бессильной страной, раздираемой противоречиями и погрязшей в коррупции, политическое фиглярство которой не позволяло принимать ее всерьез… Правительства здесь сменялись так часто, что любая другая страна мира уже погрузилась бы в хаос и стала полностью неуправляемой. А Франция, проникнутая своими повседневными заботами, продолжала оставаться стабильной, хорошо организованной страной с сильной национальной валютой…
Способны ли мы сейчас разобраться в том, как функционировало французское общество тех лет, и понять то, что оставалось непонятным современникам?
Ключ к решению этого вопроса состоит в том, что большинство французов не желали, чтобы их правительство и парламент имели в своих руках жесткие рычаги управления и тем самым могли вносить какие-то заметные изменения в общее течение французской жизни. Франция была глубоко консервативной страной. Большинство населения не хотело никаких радикальных перемен в существующем порядке вещей… …Французы крайне мало доверяли своим политикам.
…Франция, несмотря на всю свою относительную слабость [в военно-экономическом отношении], думала не только об обороне. Напротив, все сменяющие друг друга французские правительства преследовали экспансионистские цели и, сбивая с толку своих германских соседей, отнюдь не выглядели запуганными».
ГЕРМАНИЯ
Бернхард фон Бюлов, германский канцлер, из книги воспоминаний:
«С самого начала германской истории мы вследствие нашего неблагоприятного географического положения в центре Европы были более подвергнуты опасности нападения, нежели какой-либо другой великий народ…»
«Нашим западным соседом был французский народ – самый беспокойный, честолюбивый, тщеславный и… самый шовинистический из всех европейских народов… На востоке нас окружали славянские народности, исполненные неприязни к немцу, который был для них учителем высшей культуры и которого они преследовали с той жестокостью и злобной ненавистью, которую питает непокорный и грубый воспитанник к своему серьезному и достойному учителю… Взаимоотношения между немцами и англичанами в течение столетий подвергались разным изменениям. В общем и целом Джон Буль всегда стоял на той точке зрения, что бедному немецкому родственнику можно оказывать покровительство и протекцию, при случае использовать его для черной работы, но никогда нельзя становиться с ним на равную ногу. По существу нас никто не любил. Такая антипатия существовала еще до того, как зависть к созданным Бисмарком мощи и благосостоянию нашей страны обострила неприязнь к нам»
Александр Данилов, Людмила Косулина, историки, из наиболее популярного школьного учебника 90-х годов 20 века:
«С точки зрения военного фактора положение Российской империи было очень уязвимым в силу его материкового расположения на севере и в центре Евразии, особенно по сравнению с другими державами»
Вильгельм II, германский император:
«Если бы страна только могла понять, чего я добиваюсь! Но для этого немцы слишком узки и близоруки, они размениваются на мелкие страстишки…»;
«…Моим подданным вообще следовало бы попросту делать то, что я им говорю; но они желают думать самостоятельно, и от этого происходят все затруднения»
Ольденбург-Янушау, депутат рейхстага от Консервативной партии, из выступления в рейхстаге, 1910 год:
«…Германский император в любой момент может приказать лейтенанту взять десяток людей и распустить рейхстаг»
Ольденбург-Янушау, из воспоминаний:
«Слова о лейтенанте и десятке людей произвели сенсацию. Не было, пожалуй, ни одной газеты, которая не посвятила бы своих столбцов этим словам. К моему изумлению, эти слова разожгли также и массы. Ибо когда несколько дней спустя после этого состоялось новое заседание рейхстага, площадь перед его зданием была заполнена людьми. Но мне удалось попасть в рейхстаг, не будучи опознанным. В нем я узнал от своих товарищей по фракции, что люди приняли за меня какого-то неизвестного и отколотили его»
АВСТРО-ВЕНГРИЯ
Клеменс Меттерних, многолетний глава австрийского имперского правительства:
«С
лово «свобода» является для меня не исходным, а конечным пунктом.
Исходный пункт – это слово «порядок»
Национальный состав Австро-Венгерской империи в 1910 году (млн. чел.)
| Австрия | Венгрия | |
| немцы | 10 | 2 |
| венгры | – | 10 |
| чехи | 6,5 | – |
| поляки | 5 | – |
| румыны | 0,3 | 3 |
| украинцы | 3,5 | 0,5 |
| итальянцы | 0,8 | – |
| сербы и хорваты | 0,8 | 3 |
| словенцы | 1,3 | – |
| словаки | – | 2 |
Джон Гренвилл, английский историк:
«Империя Габсбургов являлась самой значительной европейской державой на протяжении более чем четырех столетий. …
В этой части Европы, где национальности так перемешаны между собой, трудно было достичь согласия по поводу того, где должны пролегать национальные границы, или какая национальность должна считаться государственным большинством., а какая – меньшинством. …Император выразился так: «Пусть с этим разбирается сам дьявол». Империя Габсбургов предпочитала решать большинство вопросов, исходя из наднациональных интересов. …
Самой большой угрозой империи было требование независимости для Венгрии. Обширные права, которыми пользовались венгры, примиряли их с существованием в составе империи при наличии личной связки: император Австрии – король Венгрии. Под сенью мощной Габсбургской монархии венгры чувствовали себя в безопасности как от внешних врагов, так и от внутренних распрей. …
Благодаря делению империи на две части, венгры и немцы получили большинство в каждой из них. А ведь во всей Австро-Венгерской империи большинство населения составляли именно славяне,.. которые таким образом оказывались политическим меньшинством! …
Конфликты между национальностями зачастую парализовывали работу австрийского парламента. Когда императорские министры делали уступки чехам, немцы отказывались от сотрудничества с правительством; когда уступки делались немцам, чехи немедленно переходили в оппозицию.
Вплоть до 1914 года отношения между венграми и другими национальностями оставались сложными. Единственной последовательно проводимой политикой были репрессии. … Королевство было мадьярским, патриотизм тоже, а все остальные точки зрения не имели права на существование. Но несмотря на яростные попытки «мадьяризировать» все народности Венгрии, это почти всегда приводило к неудачам… В австрийской части империи правительство пыталось прийти к соглашению между немцами, чехами и поляками.
Тому, что в целом империя управлялась достаточно эффективно, в немалой степени способствовали честность и интеллигентность большинства представителей ее чиновного и судейского сословий. … Франц-Иосиф особо заботился о том, чтобы в трех важнейших министерствах империи министры не были бы представителями только одной ее половины. Так, высший пост в министерстве иностранных дел по очереди занимали саксонский немец, венгр, австрийский немец, поляк, снова венгр и снова австрийский немец. …
Когда мы сейчас удивляемся длительной жизнеспособности Габсбургской империи,.. то упускаем из виду один важный момент. Кому было выгодно доведение того или иного конфликта до развала империи? Ни венграм, ни немцам, ни полякам, которые пользовались гораздо большими свободами, чем под властью германской или российской короны, ни евреям, чьи таланты украсили культурную жизнь Вены, ни чехам, которые верили, что их безопасность зависит от существования империи; ни даже большинству сербов и хорватов… Требование независимости, которое порой раздавалось в Чехии или среди южных славян, было работой хорошо образованного меньшинства.
Подавляющее большинство подданных Франца-Иосифа было заинтересовано в сохранении империи, пусть даже при этом они могли горячо спорить между собой о том, какая именно империя им нужна. А пока они спорили, династия и центральная власть, имперские гражданские учреждения и имперская армия продолжали выполнять свои функции, отвечающие общим интересам большинства населения»
Георгий Федотов, философ, историк:
«Трудно возразить что-либо против идеи федерации. Это прекрасная, разумная программа. Для малых народов она обещает и свободу, и преимущества жизни в великом, веками сложившемся организме. Экономические блага имперской кооперации бесспорны, так же как и преимущества военной защиты. … Но, к сожалению, народы – по крайней мере в наше время – живут не разумом, а страстями. Они предпочитают резню и голод под собственными флагами.
Как страстно славяне ненавидели «лоскутную» Австро-Венгрию, и как многие теперь жалеют о ее гибели. Старая Австрия давно уже перестала быть… деспотией. С 60-х годов она стала перестраиваться на федеративный лад. Некоторые из ее народов – венгры, поляки – уже чувствовали себя хозяевами на своей земле, для других время полного самоуправления приближалось. Все вообще пользовались той долей политической свободы, какая была немыслима в царской России. И, однако, они предали свое отечество в годину смертельной опасности»
СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ
Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ:
«То психологическое состояние, когда человек сам себе хозяин и равен любому другому, в Европе обретали немногие и лишь особо выдающиеся натуры, но в Америке оно бытовало с XVIII века – по сути изначально. И любопытное совпадение! Едва этот психологический настрой появился у рядового европейца, едва вырос общий его жизненный уровень, как тут же стиль и облик европейской жизни повсеместно приобрели черты, заставившие многих говорить: «Европа американизируется»…
Стив Форбс, идеолог американского консерватизма, 2001 год:
«Америка была основана людьми, которые правильно понимали человеческую природу. Суть предпринимательства связана с тем, что мы созданы по образу и подобию Бога и, следовательно, сами наделены созидательной силой. Нация, создающая атмосферу свободы, – это нация, которая позволяет людям осуществлять свои мечты и преуспевать больше своих самых смелых ожиданий. Совсем не случайно среди наших главных ценностей – личная свобода, возможность добиваться того, чего ты можешь добиться благодаря своим способностям, опора на свои собственные силы. В девятнадцатом веке в Америке была провозглашена свобода объединений и ассоциаций для бизнеса, для госпиталей, школ, спорта, которые сразу же начали организовывать жизнь «снизу». Таким образом, мы научились в свое время быть гражданами, и так была создана республика. Европа же всегда была государственно ориентированной. Инициатива шла сверху вниз, доминировали одни и те же крупные компании. Это одна из причин, почему множество европейцев, прежде всего немцев и французов, продолжают прибывать сюда»
Из Декларации независимости США:
«Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав учреждены среди людей правительства, заимствующие свою справедливую власть из согласия управляемых»
Чарльз Смит, американский публицист, 1900 год:
«Мы уже свыклись с быстрым развитием нашей страны, но без сопоставления и анализа невозможно осмыслить его грандиозные масштабы. В 1870 г. годовой объем продукции нашей обрабатывающей промышленности составлял 3700 млн. долларов, а сейчас он превышает 12 млрд. Полвека тому назад Англия являлась мастерской мира, а мы только еще начинали… Наш рост с того времени был столь поразительным, что в настоящее время по объему продукции нашей обрабатывающей промышленности мы в два с половиной раза превосходим Англию и производим этой продукции столько же, сколько ее производят Великобритания, Германия и Франция вместе взятые. Ежегодный прирост продукции Соединенных Штатов вдвое превышает суммарный ее прирост в этих трех великих европейских державах…
Данные о нашем национальном доходе поражают воображение. В прошлом году он составил 14,5 млрд. долларов, из которых более половины приходится на заработки рабочих. Заработки рабочих в США в настоящее время превосходят совокупный доход труда и капитала в Великобритании. Никогда еще труд не оплачивался так хорошо, как в эти годы процветания. …Она [заработная плата] возросла на 80% по сравнению с той, какой она была 5 лет тому назад…
Превосходство Америки этим не ограничивается… Американский гений, изобретательность, умение внедрять и применять технику дали возможность улучшать и совершенствовать вооруженность нашего производства механизированным оборудованием, которое в громадной степени умножило его производительность. Один простой факт показывает наше превосходство. В Европе 45 млн. рабочих и ремесленников в 1895 г. произвели готовых изделий на 17 млрд. долларов, или по 380 долларов на одного работника. В Соединенных Штатах в то же время 6 млн. рабочих произвели товаров на 10 млрд. долларов, т.е. по 1666 долларов на человека, или в 4 раза больше европейского работника…
С 1870 г. население нашей страны удвоилось, а продукция нашей обрабатывающей промышленности учетверилась. Наша производственная мощь превосходит наши потребительские возможности…
Итак, что же нам делать? Ограничить производство? Перевести наши заводы и фабрики на сокращенное рабочее время, следствием чего будет понижение заработной платы, низкая прибыль и широкое недовольство? Или же стремиться к тому, чтобы быстрый рост нашего и без того громадного по объему производства сопровождался не только ростом нашего высокого… потребления, но и возрастающим экспортом, стремиться к новым рынкам? Давление этого фактора и конкуренция побуждают другие великие державы вести борьбу за создание империй и таким образом добиваться для себя преимуществ…
Соединенным Штатам нет нужды вступать в борьбу за территориальное соперничество с целью добиться торговых преимуществ. Мы добились гораздо больших преимуществ, чем все они, обеспечив открытые двери в Китае. Там мы найдем потенциально самый крупный в мире рынок»
Самюэл Гомперс, профсоюзный деятель, 1905 год:
«Я являюсь тред-юнионистом у нас по той же самой причине, по которой я был бы тред-юнионистом в Великобритании, а в России – революционером…
В Соединенных Штатах мы являемся тред-юнионистами, ибо здесь нам предоставлены такие благоприятные условия, как свобода союзов, свобода слова, свобода печати, свобода собраний. Располагая этими гарантиями свободы, мы считаем, что наше движение в Соединенных Штатах должно идти путем эволюции, а не революции…
Уже много лет тому назад я пришел к выводу, что поскольку мы, рабочие, должны прожить свою жизнь в обществе, в котором живем, мы не должны стремиться к крушению, разрушению или уничтожению этого общества, а к его более полному развитию…»
Георгий Гачев, философ – о путевых заметках болгарина, путешествовавшего по США в начале 20 века:
«Мы проделали путь в 4000 километров по Америке и нигде, положительно нигде не видали ни одного солдата, ни одного офицера», – восторженно удивляется миролюбец из Евразии, которая только и славится за Историю, что войнами»;
«Поражает невозмутимость янки и в тишине ресторана, среди лихорадочного шума и визга транспорта на улицах: сидит, сняв пиджак, ноги на стол, – и читает себе газету»…
А НОГИ НА СТОЛ – это тоже симптоматично и символично. Стол – это микроплощадь, поприще общения человека с человеком. Тут место – рукам: есть, играть. Ноги на стол – это попрание общения, этой потребности: утверждение-провозглашение индивидуализма…
Хотя так это – опять же на восприятие… евразийца старосветского. Этот обычай сложился у первопроходцев сквозь дебри и просторы Нового Света, кто покрывал огромные расстояния и утомлял свои конечности. Для оттока крови – и задирал ноги выше таза, приходя домой или друг ко другу…
В этом рассуждении приоткрылся нам важнейший момент ВСЕХ путевых очерков Америки: на готовенькое приехали смотреть, дивоваться, восхищаться, судить-осуждать. А почему и КАК… это затеялось и содеялось? – невдомек, остается тайною: самопричина американской цивилизации. Вкушают плоды. И как и чего это стоило трудягам-работягам Америки, – это им непроницаемо…
Бог здесь – Труд»
Давайте с самого начала определимся с вопросами, на которые нам придется искать ответы:
Борьба на каком фронте должна была решить исход этой войны?
Какова была в этой войне роль Восточного фронта?
Народы каких из воюющих великих держав испытали в этой войне наибольшие тяготы?
Почему Российская империя первая не выдержала испытания войной?
В русской печати того времени ее называли Великой войной, но потом гораздо более тяжкие времена и кровавые события внутренней смуты заслонили ее в памяти народа, да и советская пропаганда все свои шестьдесят лет ее не жаловала. Так что, I Мировая во многом для нас «неизвестная война». Поэтому мы сделали рассказ о ней возможно более кратким — чтобы вы представили себе единую картину всей войны, что называется, «одним куском».
Наверное, вы думаете, что война состоит из стремительных атак, стойких оборон, подвигов разведчиков и пр. Все остальные компоненты войны для вас пока попросту скучны. Попробуем «на пальцах» объяснить, что победа или поражение от фронтовых доблестей военных людей зависит во вторую очередь, а в первую…
Вот, например, – «чтоб пуля просвистела – и ага» нужны: для винтовки или пушки – сталь + добавки (никель, хром, вольфрам); для гильзы – медь + цинк, для пороха – хлопок, для пули – свинец, для снаряда – спецстали с разнообразными добавками.
Для того, чтобы полетел самолет, поплыла подводная лодка, поехал броневик (даже образца начала того века) необходимо горючее (желательно из нефти), нужен каучук (в то время только натуральный из деревьев тропических колоний).
Для того, чтобы солдат мог совершать положенные ему подвиги на передовой или время от времени отдыхать в тылу, его нужно одеть (шерсть и хлопок), ежедневно кормить – желательно сытно и по несколько раз (пшеница-хлеб, крупы, жиры, мясо).
Для того, чтобы победить, в распоряжении государства должно быть не только солдат на фронте, но и крестьян на полях, и рабочих на заводах больше, чем у противников.
Героизм и стойкость солдат может в большой войне лишь оттянуть неминуемое поражение, затянуть агонию страны, у которой нет в необходимом достатке широкого набора черных и цветных металлов, нефти, продовольствия, хлопка и шерсти, боеспособного и трудоспособного населения (и еще очень многого-многого другого).
Представьте, что вам довелось стать участниками совещания по планированию будущей европейской войны в германском Генеральном штабе.
Попросите «начальника военно-экономического отдела», как в странах германского блока обстоят дела с ресурсами, необходимыми для ведения войны?
Он ответит: нефть и каучук – за пределами досягаемости, хлопок – Египет (под английским контролем) и США, шерсть – почти исключительно по импорту, продовольствием Германия не обеспечивала себя в достатке и в мирное время (импорт из России и из Нового Света), в достатке уголь и железо, но практически отсутствуют месторождения металлов, необходимых для получения оружейных марок стали, месторождений необходимых цветных металлов крайне недостаточно, по численности боеспособного и трудоспособного населения германский блок уступает странам Антанты значительно.
Потенциально возможности для ведения большой войны у стран Антанты больше. А есть ли в их стратегическом положении слабые стороны? На что, собственно, «нам» можно рассчитывать, начиная войну?
– на огромность российских пространств при недостатке дорог, на растянутость английских коммуникаций и сравнительную немногочисленность сухопутных сил Великобритании, на географическую уязвимость французской территории перед угрозой удара с северо-востока.
Вывод? Какую войну германский блок может выиграть, а в какой скорее всего проиграет?
– только короткая война, на которую хватит накопленных за мирные годы запасов стратегических материалов; если война затянется – поражение почти наверняка.
Какие реальные цели может ставить Германия и ее союзники, начиная войну? Каковы могут быть максимальные успехи? Разгромить и оккупировать – Россию? Англию? Францию?
– разгромить армию, оккупировать территорию и добиться безоговорочной капитуляции – это возможно и достижимо только в отношении Франции.
России для того, чтобы призвать и подтянуть к западной границе ее несколько миллионов солдат, потребуется месяц. Примерно столько же продлится первый набор добровольцев в Англии и их переброска на французский фронт. Следовательно, у Германии, если она решится воевать, есть только месяц, чтобы выиграть эту войну.
Итак, дипломаты доводят первую же конфликтную ситуацию до объявления войны, а генералы..?
…сразу же наносят первый и главный удар этой войны по Франции – по кратчайшему пути на Париж, то есть, через территорию Бельгии (посмотрите на карту); Бельгия страна нейтральная и находится под защитой Англии, но англичане не успеют защитить ни бельгийцев, ни французов.
А теперь перенесемся на совещание глав правительств держав Антанты по планированию будущей войны. Какую стратегию вы бы им предложили?
Стойкая оборона первых эшелонов войск до полной мобилизации армий и ресурсов всех трех империй; попытка отвлечь германские силы от направления их главного удара; затем – совместное вторжение на территорию Германии и российское – Австро-Венгрии.
Ну, так какой фронт был главным в I мировой войне? На каком фронте противники могли нанести друг другу решающее поражение?
Главным фронтом был Западный, только здесь могла быть решена судьба всей войны.
Почему не Восточный – самый протяженный и «многолюдный»; посмотрите, сколько раз российская армия спасала своих западных союзников?
Подойдите к карте – Россия должна одновременно бороться с тремя помогающими друг другу противниками, растянув свои силы по фронту протяженностью более двух тысяч километров, – ставить задачу разгромить их объединенные силы совершенно нереально; в то же время перед объединенными англо-французскими армиями стоял только один (хотя и сильнейший) противник, все войска были сконцентрированы на небольшом участке и первая же брешь, пробитая в немецкой обороне открывала им путь к «сердцу» Германии; именно в западную Европу потоком шли все виды подкреплений со всего мира, именно во Франции силы Антанты были наиболее сильны.
Могли ли французы и англичане рассчитывать на победу без России?
Четыре года упорных, кровопролитных сражений на Западном фронте показывали, что силы противников там равны; если бы Германия не была вынуждена сражаться с Россией на востоке, ее силы во Франции возросли бы вдвое – последствия этого ясны и проявились бы, если не в 1914, так в 1915 или в крайнем случае в 1916 году.
Для наших соотечественников, привыкших видеть Россию «на каждой свадьбе невестой и на каждых похоронах – покойницей», неожиданным (и почему-то не слишком приятным) открытием бывает осознание того, что не на русско-германском фронте решалась судьба той войны. Несмотря на то, что в отсутствие Восточного фронта западным союзникам и думать было нечего о военной победе, но, тем не менее, исход всеевропейской схватки решался не в Галиции или Польше (и не на Балканах, не в Месопотамии, не в Палестине), – а на полях Франции. Ничего обидного в том для нас нет, – таков был объективный стратегический расклад войны, – Антанта боролась как целостный союз, где каждый выполнял доставшуюся ему роль. (Так же, кстати, обстояло дело и в германском блоке: Австро-Венгрия была в состоянии лишь с трудом сдерживать российскую армию, сковывая примерно половину ее сил, а когда ей приходилось туго, на помощь ей перебрасывались германские дивизии (предназначенные, как правило, для Западного фронта).
В этом контексте нелепыми и несправедливыми кажутся ходячие обвинения в сторону западных союзников в «эгоизме», в намерении воевать «до последнего русского солдата» и т. п. Можно психологически понять участников тогдашней трагедии, в отчаянии бросавших такие обвинения, но по прошествии столетия пора бы осознавать истинную картину войны.
А вот ответ на третий вопрос, может стать для вас несколько неожиданным:
Народы каких из воюющих великих держав испытали в этой войне наибольшие тяготы?
Не только впечатления современников, но и здравый смысл подсказывают, что солонее всех пришлось населению Германии и Австро-Венгрии, – зажатые в центре Европы, обе империи с большой долей городского населения задыхались от недостатка продовольствия. Граф Чернин (ЧЛД) пишет об угрозе голодной смерти для миллионов. Для французов и британцев (помимо, конечно, людских потерь на фронтах) тяготы войны заключались в переводе экономики с гражданского на военное производство, а также перебои в снабжении из колоний в результате действий германского флота (прежде всего, подводного). В России же сложилась любопытная ситуация – хлеба в стране стало больше, чем в мирное время. Знаменитый, кормивший полмира российский хлебный экспорт начал из года в год, начиная с урожая-1914, оставаться в стране. Недаром именно в годы войны была предпринята попытка ввести «сухой закон» – крестьяне стали активно перегонять зерно в самогон. Парадоксально, но за годы мировой войны население страны… увеличилось — потери на фронте были перекрыты рождаемостью! Такого не было ни в одной из воюющих европейских держав.
Почему же Российская империя первая не выдержала испытания войной?
Если вы помните, беспорядки в Петрограде начались с женских демонстраций под лозунгом «Хлеба!», когда в столице начались перебои с подвозом муки (причем, муки черной, ржаной; белый пшеничный хлеб из магазинов не исчезал, но был более чем вдвое дороже; чернорабочий мог купить в день черного хлеба около 3 кг). И не то, чтобы хлебные запасы иссякли, – перебои возникли именно с подвозом (на пути к Питеру из-за небывалых морозов застряли две сотни эшелонов с продовольствием). Столичное население, с энтузиазмом поддержавшее митингующих, чуть ли не впервые в жизни испытало стояние в очереди в булочную, – кончилось все распадом государства, отказом армии воевать и капитуляцией. И все это происходило тогда, когда по ту сторону фронта, в Германии и Австро-Венгрии наблюдалось не просто недоедание – там был самый настоящий, свирепый голод!
По сравнению с ее главными противниками у Российской империи было больше материальных возможностей вести, продолжать большую, долгую войну на истощение. Но именно российская государство первое разрушилось под давлением менее тяжким, чем то, которое испытывали другие участники Первой мировой. (Даже ее западным союзникам приходилось туже – людские потери, которые они несли на фронтах, относительно численности их населения были выше, чем тот же показатель для России.)
Значит в чем-то мы ошиблись, – когда мы оценивали соотношение сил европейских держав, мы не учли какого-то очень существенного фактора. Какого? Продовольствие… металлы… нефть… численность населения… – этого всего хватало. Может быть, недостаточно было производственных мощностей, чтобы снабжать армию всем необходимым? – Да нет, – к 1916 году государственные и частные предприятия сумели так наладить производство оружия, боеприпасов и военного снаряжения, что наготовленных запасов и «красным», и «белым», и «зеленым» хватило на то, чтобы провоевать всю гражданскую войну! Какого же ресурса у Российского государства оказалось меньше, чем у других участников войны?
– не хватало такого специфического, трудно подсчитываемого ресурса, как доверие населения к власти.
В войнах решаются внешние цели народов. Но подавляющему большинству населения, людей, занятых изо дня в день повседневными делами, внешнеполитические цели далеко не так понятны – они, как правило, вне круга их забот. Этими проблемами занимается государство – высшие руководители, дипломаты, военные. Действия государственных мужей на международной арене часто населением обсуждаются, но с интересом, как правило, абстрактным. Но вот, наступает война, и ее цели, способы их достижения начинают абсолютно непосредственно касаться буквально каждой семьи, – за эти цели отцы семейств и сыновья идут убивать себе подобных, рискуя сложить за них головы. Жизнью собственной жертвовать – за что?..
Это раньше военное дело было профессией сравнительно немногих, – боеспособность армий 18-19 веков достаточно было в большинстве случаев поддерживать страхом или другими «техническими» приемами наведения дисциплины. В войнах же 20 века на фронт, под пули впервые пошли миллионы.
И оказалось, что для того, чтобы сражалась массовая армия, одного государственного принуждения мало. Требуется солидарность, психологическое единение населения с государством, – нужно, чтобы десятки миллионов людей были уверены, что руководители государства правильно выбрали цели войны, цели, которые «до зарезу» нужны не только самим государственным мужам, но всему народу в целом; чтобы десятки миллионов осознавали, что война – это единственный путь достижения общих (государства и народа) целей, что жертвы войны стоят ее целей, что военные руководители делают все «правильно», и обязательно приведут страну к победе, а кто думает иначе – тот паникер и предатель.
Кстати, обратите внимание, что проиграли ту (такую) войну авторитарные монархии; победили – демократии. Вряд ли это случайно, – демократия в таких ситуациях попрочнее будет.