Если Вы хотите, чтобы редактор новостной ленты Israelinfo в свободном поиске на кассе BRAVO! получил возможность поставить новость в разделе Культура с описанием Вашего мероприятия, ему необходимо сопроводить текст иллюстрацией размером не менее 1500 х 1000 пикселей. В противном случае размещение статьи станет технически невозможным.

То же касается и изображений, которыми сопровождаются платные заказы на статьи раздела Культура в Israelinfo. [Заявки на статьи присылать на tarasych@gmail.com]

С ув. редактор Israelinfo Сергей Жуковский

Россия постепенно превращалась в то, что я называю «коммерческим государством»: в систему, где права и свободы пусть и постепенно, но последовательно урезаются, а элиты беспрепятственно конвертируют властные полномочия в собственность и богатство. Год за годом жители страны наблюдают за тем, как они превращаются из граждан в подданных, в то время как «наверху» начинают возникать элементы кланового общества. Россия становится все более чуждой развитым странам, которые активно переосмысливают свое будущее с позиций расширения прав человека и гражданина. И, судя по всему, режим не сможет изменить этого основного вектора своей эволюции, несмотря на отмечавшиеся уже робкие попытки «модернизации» или «перезагрузки». Система не подвержена ремонту (и ее основные действующие лица это понимают), она может быть только сломана (что маловероятно) или же рухнуть из-за собственной неэффективности (что более реально, но в отдаленном будущем).

власть в этот период реализовывала реформы, направленные на ускоренное развитие экономики (нужно было не только поднимать жизненный уровень населения, но и расплачиваться с внешними долгами, делать страну привлекательной для инвесторов ради повышения рыночной оценки захваченной добычи, создавать элементы «инфраструктуры личного обогащения» за рубежом) и формализацию существующих отношений собственности. В эти годы сформировалась довольно современная банковская система, были упорядочены финансовые потоки и выстроена фискальная вертикаль, капитализация российских компаний достигла исторического максимума.

главной задачей Кремля в этот период было создание основ той системы, которую новые хозяева страны собирались долгое время использовать для собственного обогащения.

главной задачей была не легитимация власти Путина (все делалось в целом в рамках закона, а его переезд в Белый дом в 2008 году это лишь подчеркивает), а развитие страны как объекта владения. Получив в 1999 году то, что не все даже захотели бы взять на поруки, команда нового президента — с помощью цен на нефть и силовых мер — сделала это ценным и привлекательным активом, но столкнулась с основной проблемой «второй декады» — проблемой легитимности.

в 2012–2013 годах, когда возможность развития по китайскому или мексиканскому вариантам, предполагавшим смену первого лица при нерушимости системных основ, была отвергнута. Соответственно, контекст бесконечного правления должен был стать иным: с вопросов экономической успешности акцент следовало переместить на «величие страны», и доказательствами нового места России в мире

его бесконечное правление стало фактом в 2012-м, и все прошлое десятилетие было потрачено на то, чтобы найти для него некое рациональное обоснование. Итогом стала легитимация довольно низкого пошиба: сошлись на том, что мы живем в осажденной стране, которую президент не может оставить своим попечением, что экономикой можно пожертвовать ради идеи суверенитета и «места России в мире» и что абстрактные ценности и принципы важнее прав человека, благосостояния и развития. Общество даже приняло эту аргументацию — уровни доверия стабилизировались, открытая оппозиция режиму слаба, люди фокусируются на своих проблемах и стараются не думать о политике, убеждая себя в том, что перемены опаснее стабильности

«третью декаду» режим вступает в условиях отсутствия хороших для себя вариантов. Наращивание градуса конфронтации с миром не приносит значительных дивидендов, а новая «перезагрузка» не только маловероятна, но и способна породить массу вопросов о том, почему же страна живет так плохо, если внешней угрозы как бы и не было (в этом можно проследить и некую параллель с поздним СССР, когда начало реальной разрядки резко переключило внимание людей на внутренние проблемы). Серьезное оживление экономики невозможно ввиду скованности ее силовыми ведомствами и огромных бюджетных расходов, требующих повышения налогов. Энергетический экспорт не перестанет приносить нужных Кремлю средств, но рентному хозяйству теперь соответствует и рентное государство, на потребности которого эти деньги уходят без следа и последствий. В таком контексте 2020 год был потрачен Кремлем на подготовку к новому этапу «работы»: изменения в Конституции обеспечили Владимиру Путину возможность править как минимум до 2030 года; ужесточение законодательства об иностранных агентах закрыло или закроет доступ в политику многим диссидентам, если не большинству; переписывание Уголовного кодекса обеспечит жесткий прессинг, которого, по мнению властей, общество испугается.

Конечно, режим Владимира Путина имеет два главных достижения: экономика и сейчас находится в неизмеримо лучшем состоянии, чем в 2000 году, а люди живут намного лучше; внешнеполитические авантюры, особенно крымская, создали очередную «скрепу», значение которой не следует недооценивать, поэтому называть первые две декады «потерянным временем» было бы совершенной ошибкой. Однако, похоже, ни в одном, ни в другом направлении невозможно добиться дальнейшего прогресса, и поэтому наступающее время станет временем террора и «чистого» авторитаризма. И мне кажется, что оно придет надолго.

Причины этого, на мой взгляд, многочисленны. Во-первых, в отличие от позднего советского времени, когда людям «нечего было терять, кроме своих цепей», современные россияне ценят то, чего им удалось достичь, и вряд ли готовы массово выходить «из зоны комфорта». Как бы мы ни описывали экономические провалы путинского государства, от него сегодня зависят слишком многие, чтобы его непринужденно смела волна народного гнева. Во-вторых, с самого начала правления «национального лидера» недовольным или не слишком довольным был указан путь на выход — и им воспользовались миллионы людей, отсутствие которых внутри страны делает потенциал общественного протеста гораздо менее сильным. В-третьих, и это очень важно, надо иметь в виду, что за прошедшие двадцать лет Кремль не раз и не два спрашивал у людей, поддерживают ли они его политический курс, — и всякий раз получал одобрительный ответ. Три победы Владимира Путина на президентских выборах, крымская история и недавний конституционный референдум, на котором даже после пенсионной реформы в условиях развала социальной сферы у людей не нашлось сил сказать «хватит», говорят о многом.

У россиян не остается реальной возможности влиять на принятие новых правовых норм, но неподчинения им в массовом порядке ждать не следует. Мы должны также отдавать себе отчет в том, что аресты и посадки несогласных с властью людей вызывают в обществе все меньший резонанс; они все чаще воспринимаются как норма, и это очень нехороший знак. При этом изображение наиболее активных противников режима в виде «пятой колонны» несомненно оттолкнет от них значительное число россиян, традиционно относящихся к «загранице» с недоверием.

Официальные прогнозы не предполагают экономического роста, который мог бы обеспечить заметное повышение уровня жизни населения. Сейчас мы видим только разговоры об инвестициях в перевооружение и попытки отстоять лишь «самое ближнее» зарубежье. Система со всей очевидностью сгруппировывается, и ни о каком «диалоге» — с предпринимателями, западными партнерами или гражданами — речи уже не идет.

за время правления В. Путина не были подведены итоги выполнения ни одной общенациональной или отраслевой программы развития. Практически во всех случаях за 2–3 года до истечения срока реализации той или иной стратегии она заменяется новой, рассчитанной на более продолжительный срок, что позволяет не отчитываться о реализации долгосрочных планов, как это делалось прежде на регулярно проводившихся партийных съездах.

российская власть довольно быстро убедилась в том, что качество исполнения обещаний не слишком сильно влияет на степень ее поддержки населением. Между тем любое успешно экономически развивающееся общество имело и имеет инструменты давления на власть — либо со стороны граждан, либо со стороны предпринимательского класса, заинтересованного в развитии. В России в 2000-е годы сложилась ситуация, при которой в стране не было сил, заинтересованных в модернизации и достаточно организованных для давления на власть. Население атомизировалось и предпочло решать свои проблемы индивидуально; бизнес быстро ощутил выгоды взаимодействия с коррумпированной политической элитой. Сам В. Путин и его окружение, относясь к государству как к личной собственности, но не будучи способны это отношение институционализировать, были заинтересованы не столько в развитии экономики, сколько в возможностях присвоения максимально возможного объема коррупционного дохода. Как только в 2010–2013 году стало понятно, что управляемость системы не снизилась, задача роста практически ушла из повестки дня.

Сейчас большая часть общества не является активными сторонниками ни реального Путина, ни условного Навального: люди решают текущие задачи и живут своей жизнью. Они смирились с воровством элиты, но в то же время и не вдохновляются рассуждениями о законности и свободах. Между тем их насущных проблем не касаются в своих программах ни власть, ни оппозиция. В таких условиях результатом долгого застоя не может не стать появление новых элитных групп, которые попытаются провести реформу системы, отсекая оба маргинальных фланга.

Когда можно ожидать подобной трансформации? На мой взгляд, еще не скоро — вероятнее всего, после физического ухода самого Путина, для правления которого сейчас в России не существует значимых угроз или ограничений. Репрессивная машина в порядке, массы активно проявляющих себя недовольных нет, уровень жизни остается вполне достойным той экономики, которую имеет Россия.

главная новация 2020 года — это по сути Россия без правил. На протяжении 20 лет власть последовательно примитивизировала как сознание населения, так и собственные методы менеджмента. Сейчас, видимо, она пришла к выводу, что любой сложности не место в нашем обществе. Все должно стать предельно просто: если есть отличная точка зрения на историю — «русофобия»; если оппозиция хочет участвовать в политике — «рвется к власти»; если кто-то возмущается пытками в полиции — «злоупотребляют правом»; ну и, наконец, если я считаю, что нужно поменять законы — значит их надо менять. Сложность объяснений и аргументации уступает место простоте указаний и властвования.

Готовность смиряться со сложностью окружающего мира воспитывается в людях поколениями — в то время как для принятия самых простых (при этом порой самых невероятных) объяснений не нужно никаких усилий. Зачем постигать сложности функционирования мировой экономики, когда ясно, что всем рулят Ротшильды? К чему копаться в деталях становления украинской нации и ее ценностных ориентирах, если можно сказать, что в Киеве все — бандеровцы и фашисты? если можно просто выслушать очередной приказ и броситься его исполнять, не задумываясь о легитимности?

знаменитая sancta simplicitas, помогающая, по Руфину, глупцам возвышаться над мудрецами — вещь крайне опасная, как минимум, по трем причинам.

Во-первых, политически такая простота есть основание тирании, которая по самой своей сути предполагает отказ от максимально большого числа правил и норм. Скатывание к такой простоте можно видеть очень часто и практически на всех континентах — причем результат всегда оказывался одним и тем же: начиная с малого, правитель быстро входил во вкус и рано или поздно разрушал все элементы правового порядка. Именно это, на мой взгляд, и ждет Россию в будущем; как говорил Ницше, «культура — это лишь тоненькая яблочная кожура над раскаленным хаосом», и ограничивая власть закона, власть разрывает эту кожуру, вследствие чего хаотичная борьба с хаосом становится ее основной миссией, реализация которой требует все больше полномочий и все более радикальных средств.

Всякий раз «простой подход» к миру заканчивался трагедиями — «мировой революцией», «окончательным решением еврейского вопроса» или «войной с террором». Простота не предполагает мира, так как мир всегда представляет собой продукт сложного взаимодействия интересов в контексте постоянно меняющихся обстоятельств, а это по определению требует комплексных подходов и сложных решений. Республики, как утверждали классики политической теории, не воюют друг с другом — но республика заканчивается там, где отрицается верховенство права над интересами правителя.

экономически простота есть синоним деградации — особенно в современном мире, где банальное копирование и индустриальное воспроизводство давно перестали быть основой успешных хозяйственных систем. Экономика XXI века растет на принятии во внимание интересов и склонностей максимально большого числа самых разных людей и отторгает любые попытки унификации и стандартизации. Совершенно неслучайно наша страна, даже вставая с колен, не может вырваться из сырьевой зависимости: эта зависимость указывает на фактически единственную сферу деятельности, которой ограничена экономика без правил, где не важны интересы инвесторов и работников, а миллионы нахлебников могут кормиться от получаемой ренты (хотя, замечу, успехи Венесуэлы в разрушении даже сырьевой экономики вследствие ничем не ограниченной власти вождя заслуживают искреннего восхищения, показывая, что в мире простых решений нет ничего невозможного).

Самым важным моментом, который следует отметить в заключение, является то, что описанный упадок вполне может на определенной части своей траектории происходить даже без применения серьезного насилия со стороны власти в отношении общества — просто потому, что простые решения до поры до времени кажутся элитам и массам одинаково привлекательными.

При этом следует заметить, что эпоха грандиозных невыполнимых (и невыполненных) обещаний незаметно для нас самих пришла к концу. Никто уже не говорит россиянам о росте экономики «не менее чем на 8% в год», как о том мечтали в начале путинского правления; забыты рассказы о миссиях на Марсе и Луне; тихо сошли на нет разговоры о «нанобудущем». Сейчас население убеждают прежде всего в том, что хуже не будет: официальные прогнозы не содержат обещаний роста больше 2–3%, а на повышение реальных доходов народ не ориентируют даже самые оптимистичные бюрократы. Обещания сделали свое дело — они позволили когорте путинских приближенных приватизировать страну; заставили граждан «абстрагироваться» от политики; создали иллюзию того, что Россия живет лучше, чем когда бы то ни было. Народ, как может показаться, готов следовать за своими вождями дольше, чем евреи за Моисеем, даже не спрашивая уже, виднеется ли где-то обетованная земля. И поэтому сегодня ни реалистических стратегий, ни выполнимых планов у Кремля нет: есть лишь способность содержать в приличном состоянии несколько точек на карте страны (Москву, Санкт-Петербург, Сочи), кооптировать в правящий класс способных бросаться под танки «технократов» и доказавших личную преданность охранников и обманывать самого себя показателями капитализации рынков и способностью ракет двигаться в десять раз быстрее скорости звука в плотных слоях атмосферы. Насколько долго всего этого будет достаточно для удержания населения в покорности? Ответ на этот вопрос даст только время.

«Я — не демократ. Я не верю в демократию. Я верю в свободу и права. Свобода предшествует демократии и предполагает наличие у человека неотчуждаемых прав»

экономики развитых стран становятся все более устойчивыми, а применяемые ими инструменты борьбы с возникающими вызовами — все более изощренными. Основными причинами этого я вижу технологическую и финансовую революции, которые начались в западном мире полвека назад и сегодня приносят свои плоды.

Несмотря на сказки о «мирном возвышении» Китая, «вставании с колен» России и бурном развитии стран БРИКС, в мире сложилась реальность, на которую не стоит закрывать глаза. Западные страны только в течение второго квартала 2020 года увеличили балансы своих центральных банков на сумму, превышающую «накопленные непосильным трудом» за 20 лет валютные резервы Китая, России, Саудовской Аравии, Бразилии, Южной Африки и ряда других стран. Это означает, что пытаться пугать Запад «выходом из долларовых активов» бессмысленно: центральные банки выкупят их на свой баланс без труда и проблем.

что развитые страны практически не ограничены в средствах, которые могут направить на снижение зависимости от периферии, будь то американская «реиндустриализация» или европейская «декарбонизация»: те, кто говорит, что это «слишком дорого» и «экономически неоправданно», просто не понимают новых реали

При этом далеко не все сводится к финансам. Сама экономика развитых стран существенно изменилась за последние десятилетия. Если в 1920–1960-х годах усовершенствования большей части товаров приводили к их удорожанию, то сегодня доминирует обратный тренд. Все становится экономичнее и дешевле; компьютеры, телефония, услуги передачи данных падают в цене стремительно, а если учитывать скорость их совершенствования, то и вовсе невообразимо. Целые массивы услуг — прежде всего социальные сети, поисковые системы, облачные сервисы и файлообменники, электронная почта и передача текстовых сообщений — оказываются бесплатными. Повышение креативного характера экономики приводит к самому большому изменению последних десятилетий: потребление в значительной мере становится инвестицией в человеческий капитал, если таковой применяется во все более широком спектре видов деятельности. И в таких условиях развитые страны демонстрируют довольно высокие темпы роста при валовом накоплении, не превышающем 11–13% ВВП, в то время как в Кремле постоянно пытаются поднять этот показатель к 25%, считая, что уж тогда-то экономика точно ускорится (в Китае, замечу, при доле инвестиций на уровне не менее 30% ВВП темпы роста падают уже почти десять лет). Информационная экономика, основанная на современной финансовой системе, выглядит сегодня намного более устойчивой и самодостаточной, чем когда-либо ранее, — и это очень тревожный сигнал для мировой периферии.

Иллюзия «догоняния» осталась иллюзией: разница в ВВП на душу населения США и Китая, выраженная в долларах, сегодня больше, чем 60 лет назад. Новая разделенность мира может оказаться кардинально отличающейся от той, которую мы помним по временам холодной войны: блоки и страны не будут стремиться воевать друг с другом (войны сегодня экономически бессмысленны — последней из войн, где контрибуции и добычи победителей превысили потери денег и активов, была прусско-французская война 1871 года), но их экономические системы будут отличаться ничуть не меньше, чем американский капитализм от советской плановой системы.

Есть ли шанс у стран периферии выправить положение? На мой взгляд, нет. Сегодня Запад пожинает плоды гигантского и очень рискованного эксперимента, который он вел с начала 1970-х до конца 2000-х годов. Повторю: Америка, а затем Европа построили «новую экономику» прежде всего потому, что не испугались того, что в их валютах будет номинировано более 90% международно торгуемых долгов. В отличие от них, Китай, Россия и остальные страны пошли по противоположному пути, стремясь быть нетто-кредиторами мировой системы и не делать свои валюты конвертируемыми ради внутренней «стабильности». Результат налицо: юань и рубль сегодня имеют хождение почти исключительно в расчетах между странами-эмитентами и теми, кто покупает у них товары или услуги (что напоминает лишь «переводной рубль» времен Совета экономической взаимопомощи). Выбор такой модели объективно оставляет периферию экономически в «долгом ХХ веке» и вынудит ее переходить к преимущественному сотрудничеству друг с другом, а не с развитым миром, что еще более затормозит ее развитие.

сегодня Россия и ее союзники имеют перед собой «новый Потсдам», причем как раз в тот момент, когда стало известно о наличии у одной из сторон ядерной бомбы. Именно ее — на этот раз в экономическом смысле — получили западные страны в ходе растянувшегося на полвека нового «манхэттенского проекта», перестроившего их финансовую архитектуру. Можно ли похитить тайную схему глобальных финансов? Вообще-то, в ней нет ничего секретного. Проблема состоит в ее воспроизведении, которое может оказаться куда более сложным, чем любое соревнование в уходящем в прошлое индустриальном мире.

Завотделом международных рынков капитала Института мировой экономики и международных отношений Российской академии наук

Англосаксами обычно называют выходцев из Британии, с 17 века распространивших свое влияние далеко за пределы своего острова и создавших свои государства в разных частях света — Великобритания, США, Канада, Австралия, Новая Зеландия. Именно британцы, объединенные общей культурой и языком, заложили фундамент современной технологической цивилизации, которую и возглавляют до сих пор.

Владислав Иноземцев, экономист:

«…Опыт Японии показал, что сегодня в мировой экономике не может доминировать страна, которая не является мощным источником технологических нововведений… Японская промышленность сформировалась в условиях, когда доступ к технологиям был легким [«Условия, на которых японским предпринимателям и правительству удавалось приобретать новые технологии, поражают воображение: общие затраты на эти цели за 1952–1980 годы составили от 45 до 50 млрд. долл., что меньше расходов на научно-технические разработки в США в одном только 1980-м году»]… Не в последнюю очередь именно этим объясняется явное пренебрежение японцев проблемами образования и научных исследований. Образование поддерживалось на высоком уровне, но оставалось унифицированным, НИОКР [НИОКР – сокращенно «научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы»] занимали сравнительно небольшое место, в целом же культивируемые в обществе ценности и традиции препятствовали проявлению того индивидуализма, который только и может принести научные, технологические и хозяйственные достижения, адекватные потребностям наступающего столетия»;

«Если в США только 6,6 процента ВНП производится в отраслях, считающихся регулируемыми государством, то в Японии этот показатель составляет в промышленности 16,8 процента, в сельском хозяйстве – 86 процентов, а в финансовой сфере – 100; среднее его значение равняется 50,4 процента. Масштаб вмешательства государства в экономику может быть проиллюстрирован тем, что японские потребители ежегодно теряли в конце 80-х около 40 млрд. долл. только на покупках продовольственных товаров, а пошлины на ввоз дешевого американского риса достигали 800 процентов; при этом на 170 тыс. японских фермеров приходилось 420 тыс. управленческих работников низового уровня и 90 тыс. персонала Министерства по делам сельского хозяйства и рыболовства. В результате в те годы цены на бытовую электронику в США были ниже японских на 40 процентов,.. на автомобили – на 71, на запчасти к ним – на 82, а на продовольственные товары – на 96 процентов…»;

«…Экономический рост мог поддерживаться двумя способами: сверхэксплуатацией работников и искусственным «впрыскиванием» необходимых ресурсов. …2044 часа, проводимых «среднестатистическим» японцем на работе в течение года [70-е годы], на 10 процентов превышают рабочее время американца, на 20 – англичанина и француза и более чем на 30 – немецкого работника. Характерно, что это положение фактически не могло быть изменено, так как господствовавшая в стране система лояльности той или иной фирме существенно снижала возможности миграции рабочей силы… Таким образом, несколько десятилетий роста были в значительной мере были основаны на экстенсивных факторах; даже применяя в массовом производстве весьма совершенные технологии, Япония сумела обеспечить к концу 80-х годов производительность труда, не достигавшую и 65 процентов американского уровня; при этом в отдельных отраслях она была гораздо ниже (в легкой промышленности – 57 процентов, в пищевой – 35, а в сельском хозяйстве – всего лишь 18 процентов американского показателя)»

6-5 век до н. э.

Ученого звали Кун, ученики называли его Кун-Фуцзы («мудрый учитель Кун»), а узнавшие о нем европейцы позже переиначили его имя в Конфуций.

Через двести лет после своей смерти Конфуций будет официально объявлен величайшим мудрецом Китая, и императоры будут возносить молитвы и совершать жертвоприношения у его могилы, а его учение (конфуцианство) будет государственной идеологией (и даже своеобразной религией) Китайской империи вплоть до 20 века.

Устройство мироздания, взаимоотношения человека с Небом Конфуция мало интересовали [«Небо безмолвствует», — говорил он], — причину людских страданий он увидел в дурном устройстве общества. Конфуций был убежден, что можно постепенно выстроить общество и государство так, чтобы никто, ни один человек не чувствовал бы себя в нем обиженным, неудовлетворенным своим положением. И он был уверен, что ему удалось найти путь к созданию такого общества. И путь этот вел не вперед, а назад — в прошлое.

Конфуций говорил, что идеальное, с его точки зрения, общество в Китае в древности уже существовало. Из старинных легенд следовало, что «золотой век» продолжался до тех пор, пока весь народ жил в государстве по законам большой и дружной семьи. Мир и порядок в этом народе-семье держался не на жестоких законах, а на привычках, обычаях, традициях, которые не были кем-то придуманы, а впитывались каждым буквально с молоком матери: уважать старших и беспрекословно им повиноваться, не злоупотреблять своей естественной властью по отношению к младшим и быть к ним милостивым, удовлетворяться любым своим местом в семье, поскольку ты занимаешь его не за какие-то свои качества, а по праву рождения и т. д. Равенства между людьми не было, да и быть не могло, но это вовсе не считалось несправедливостью — ведь неравенство было естественным, «семейным» (разве несправедливо неравенство отца и сына?). В этом обществе каждый был на своем месте и выполнял свой долг.

Но постепенно становилось все больше людей, которые претендовали на большую долю власти и богатства, чем та, которая им полагалась — на том только основании, что они умнее или сильнее. Наследники неправедно захваченных власти и богатства требовали от остальных уважения и подчинения — на том только основании, что отцы их сами достигли власти и богатства. О долге, об общем порядке уже никто не думал — новые сильные и умные, сметая все на своем пути, бросались делить и переделивать все заново. «Золотой век» кончился — наступили времена смут и всеобщего хаоса. Алчность, жестокость, предательство пролили реки крови, наполнили жизнь всех людей страданием и страхом.

Конфуций призвал вернуть «золотой век» — восстановить былые ценности. Свое идеальное государство китайский мудрец описал во всех подробностях, сверяясь с древними рукописями.

В «правильно» выстроенном государстве каждый должен был знать свое место и не претендовать на большее — в этом Конфуций видел залог благополучия каждого и всех:

«Когда человек узнает место, где он должен остаться навсегда, то определится настроение его души. Когда настроение его души определится, то прекратится всякое душевное волнение».

Младший должен неукоснительно, в любых обстоятельствах подчиняться старшему, а подчиненный — начальнику; старший должен быть милостив к младшему, а властитель — к подчиненному. Никакие, пусть даже выдающиеся, способности личности не являются основанием для нарушения этого незыблемого распорядка.

Человеком, идеально подходящим для «правильного» общества, по Конфуцию, был человек «золотой середины» — благовоспитанный, знающий все правила поведения, уравновешенный, сдерживающий не только низменные, но даже и благородные порывы души. При этом он должен быть гуманным, т. е. относиться к другим людям так, как он бы хотел, чтобы они относились к нему.

Но как подвести к такому идеальному Порядку раздираемое распрями общество?

Властители пытались навести в стране порядок, вводя все более жестокие законы, но Конфуций видел, что этот путь ведет в тупик: «Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок посредством наказаний, то хотя народ и будет стараться избегать их, но у него не будет чувства стыда».

Конфуций предложил путь постепенного перевоспитания народа и правителей. В первую очередь необходимо, по его мысли, всем внушить старые простые — «семейные» — правила. Приучить всех к неукоснительному соблюдению этих правил можно через обряды и ритуалы, которые должны войти в привычку, «в плоть и кровь». Для каждого подданного в зависимости от его должности существуют правила поведения в любой ситуации — как идти по улице, как ехать в повозке, как входить во дворец, как поклониться, с каким выражением на лице выслушивать подчиненного или начальника и т. д., и т. д., и т. д. Человек, который приучит себя к соблюдению всех этих повседневных сложных ритуалов, по мысли Конфуция, должен перемениться и внутренне.

Европейцы с иронией называли такое поведение «китайскими церемониями», однако для китайцев, воспитанных в конфуцианстве, эти четкие и обязательные ритуалы стали настоящими символами единства народа и внутреннего мира в стране.

Немногим народам Древности и Средневековья так жизненно необходимы были единство, сплоченность, внутренний порядок, как китайскому [стоило властям из-за собственных неурядиц один раз не организовать расчистку магистрального оросительного канала, как голод грозил сотням тысяч семей, — в таких условиях жили, пожалуй, еще только египтяне]. Но, одновременно, мало какой из народов так кроваво страдал от междоусобных распрей, кончавшихся иноземными нашествиями и расстройством всей сложной системы поливного сельского хозяйства, крупного (почти промышленного) ремесленного производства и развитой внутренней торговли. Поэтому китайцы с таким энтузиазмом приняли конфуцианский идеал всеусредняющего государства.

Конечно, мечта Конфуция о «золотом веке» в государстве-семье в полностью законченном виде не осуществилась. Но многие его предложения были использованы в налаживании государственной жизни; на правилах Конфуция воспиталась за два тысячелетия сотня поколений китайцев.

Человек и народ — в религиях мира

Борис Хазанов, философ, 70-е годы:

«Существуют иллюзии, что этот порядок можно улучшить, смягчить или рационализировать, не меняя его по существу — технократические, экономические или правозащитно-демократические грезы… Но суть этого порядка состоит в том, что его невозможно реформировать. Потяните за ниточку – и зашатаются колонны. Выньте один кирпичик – и повалится все здание.

Порядок есть порядок. …Надлом столба, на котором держится вся исполинская пирамида, будет означать для огромного множества людей потерю всех средств к существованию, голод, развал, разгул на безбрежных осиротевших территориях.

Подлинная трагедия состоит в том, что в этой стране слишком многим кажется, что такая власть необходима, так как она не дает вырваться наружу хаосу, царящему в душах. Что такое этот хаос, знает на частных, но незабываемых примерах каждый. Ужас перед народом – чувство, присущее не только верхушке, но, прежде всего, самому народу…»

Российский премьер-министр 1998 года, а с 2016 года первый замглавы Администрации президента РФ:

«И вот мы перешли к демократическому государству, которое, собственно, не выстрадали. Ибо смена системы устройства в государстве произошла не потому, что большинство в обществе до этого дозрело, а потому что рухнула экономика Советского Союза… Мы эту новую систему власти – демократическое государство – получили как игрушку, которую не ждали. Выстрадана и востребована она не была. Слишком сложная техника, до которой я еще не дорос. Мигает огонечками красиво, но пользоваться потребности нет»

Новое Российское государство. 90-е годы

Французская детская игра — «фронда» (праща, рогатка). Название ее «приклеилось» к событиям, которые начались после смерти Людовика XIII, когда королевская семья (первый министр, непопулярный кардинал Мазарини, королева Анна Австрийская и ее маленький сын) оказалась перед лицом настоящего бунта высших аристократов и вождей Парижа, не желавших подчиняться внезапно ослабевшей центральной власти.

После 23 лет бездетного и недружного брака у Людовика XIII и Анны Австрийской, наконец-то, в 1638 году родился сын и наследник престола. Через три года умирает знаменитый многолетний первый министр короля Арман Ришелье, а затем и сам Людовик. Король-ребенок, коронованный, но еще недееспособный, попадает под опеку своей матери и преемника Ришелье кардинала Мазарини, переживая вместе с ними все превратности политического счастья во вновь забурлившей стране. Подняли головы, плетя многочисленные заговоры, высшие аристократы, покрывалась баррикадами — и не раз — столица, из которой венценосная семья вынуждена была бежать, странствовать по дорогам Франции, спасаясь от пресдедования, терпя лишения и даже голод.