Первые английские просветители не были оригинальными мыслителями, «открывшими» какие-то новые, никому доселе неизвестные истины. Они обобщили мысли, которые в Англии 17 века буквально «носились в воздухе».
В трудах Локка, по словам его исследователей, вообще трудно найти хоть один оригинальный тезис. Но в них вошло множество отрывочных соображений, высказанных авторами бесчисленных политических памфлетов эпохи Английской революции. Все эти мысли были приведены в стройную и законченную систему, и на их основе Локк сформулировали ряд «политических аксиом», из которых исходили все последующие творцы политических теорий.
АВТОРИТАРНЫЙ — самовластный, жестко пресекающий сопротивление единоличной власти (буквально это слово можно перевести, как «Я сказал!»).
Авторитарный стиль поведения часто проявляется у главы семейства.
Авторитарные методы руководства могут развиваться и при самом демократическом устройстве власти: когда разные политические партии никак не могут договориться между собой, и президент (премьер-министр, канцлер) вынужден брать всю ответственность на себя и жестко проводить в жизнь единолично принимаемые решения.
Авторитарный режим в стране устанавливается тогда, когда спорам в обществе не видно конца, когда все политики окончательно перессорились между собой, когда демократически избранные коллективные органы власти (в первую очередь, парламент) не в состоянии принимать важных решений, а положение в стране всё больше ухудшается. Тогда конституцию изменяют таким образом, что право принимать решения почти полностью передается главе исполнительной власти, который теперь может проводить свой курс без обязательной оглядки на законодателей.
Авторитаризм — ещё не диктатура, но может в неё перерасти.
«Оканчивался XVII век, и сквозь вечереющий сумрак его уже проглядывал век дивный, мощный, деятельный, XVIII век; уже народы взглянули на себя, уже Монтескье писал, и душен становился воздух от близкой грозы»
(Александр Герцен)
Историческая судьба России сложилась так, что ее приобщение к европейской цивилизации началось в эпоху Просвещения, и именно воздухом «эпохи Разума» дышали первые «русские европейцы».
В ходе российской модернизации 18 века оказались опробованы на практике многие идеи Просвещения, и во многом своеобразие российского «догоняющего развития» определялось именно этими идеями.
Сложное переплетение идеологии Просвещения и практических нужд самодержавной власти придало деятельности Петра I и Екатерины II причудливую двойственность.
Георгий Федотов: «Новый этап борьбы за свободу начинается в XVIII веке»…
Кто-то когда-то должен был впервые сказать то, что для нас сегодня давно уже является прописными истинами. Именно в эпоху Просвещения закладывались основы — не только духовных поисков, но и практического жизнеустройства будущего человечества. Идеи Просвещения сегодня вошли в наше подсознание, стали чем-то само собой разумеющимся, почти инстинктами, которым мы следуем, не рассуждая, автоматически.
В современной России слово «либерал» стало оскорбительной кличкой. И это не только очень несправедливо. Несправедливо не только потому, что либеральные идеи незаметно, но прочно, пропитали сознание большинства наших соотечественников. Но и потому, что говорить и думать об этом наиболее эффективном общественном устройстве с пренебрежением, презрением, даже с ненавистью, по меньшей мере, глупо.
Та часть человечества, которая называется ныне «золотым миллиардом», оставила далеко позади весь остальной мир буквально во всех областях. Она сумела сделать это именно потому, что организовала свою общественную жизнь по принципам, которые впервые были сформулированы английскими обществоведами в конце 17-го века — в соответствии с либеральными принципами.
Томас Гоббс и Джон Локк давали обществу очень разные, порой противоположные рекомендации в решении его проблем, но, тем не менее, оба они стояли на одних и тех же базовых позициях. Они были первыми, кто сформулировал основополагающие принципы общества, которое позже назвали либеральным.
Каждый человек, рождаясь на свет, уже равен всем остальным тем, что обладает некими правами — правами естественными и неотчуждаемыми. И задача состоит в том, чтобы создать общество и государство, которые бы эти права уважали и защищали. В этом, собственно, и заключается идея либерализма.
Оставался вопрос о наборе этих естественных прав, который различные обществоведы, а потом и государства решали и формулировали по-разному. Но в целом общей идеи это не меняло.
В самом начале разработки либеральной идеи выявилось, что в ней не заложено какое-либо определенное государственное устройство. От государства требовалось только одно — уважение и защита естественных прав каждого отдельного человека.
Гоббс считал, что наилучшей формой такого — либерального — государства является неограниченная, абсолютная монархия. Но в этом утверждении было много слабых мест, оно вызывало много вопросов. Например, что будет, если абсолютный монарх не станет исполнять естественные законы и стремиться к миру? Или истолкует эти законы неправильно? И как вернуть к исполнению этих обязанностей монарха, над которым никто не властен? И почему либеральная идея должна быть обязательна для монарха, который оказывается во главе абсолютной власти лишь благодаря биологической случайности? Философ предложил вначале заключить общественный договор в отношении власти, но в дальнейшем характер этой власти оказывался зависимым лишь от случайностей рождения и воспитания высшего лица государства.
В последующей истории Европы были монархии, а потом и ненаследственные авторитарные режимы, диктатуры, которые имели, безусловно, либеральный характер. Но со временем количество прав, которыми должны быть наделены люди, все увеличивалось и увеличивалось, пока не оказывалось, что соблюсти их в условиях любого деспотизма не представляется возможным. Путь, предложенный Гоббсом, в истории также реализовывался, но был временным и вел, в конце концов, в тупик.
Локк же выдвинул проект государства, которое, как оказалось, способно развиваться и совершенствоваться чуть ли не бесконечно. Оно получило название «правовое государство».
В отличие от Гоббса, уверенного, что людей может обуздать только деспотия, Локк был более оптимистичен в отношении того, насколько люди способны к самоорганизации без всякого государства. Поэтому в центр своего проекта он поставил гражданское общество. Он уже тогда видел в своей стране множество самодеятельных организаций и был уверен в их большом будущем. И именно они, по мысли Локка, способны заключить между собой общественный договор об образовании государства — такого, какого они хотят. Сейчас такое государство характерно для стран, входящих в «золотой миллиард» человечества.
Круг интересов английских просветителей был очень широк, они стремились поставить на новую основу все области знания, все науки. Именно тогда, например, совершился настоящий переворот в педагогике — впервые подверглись критике традиционные методы и содержание воспитания и обучения.
Василий Ключевский о Локке:
«Европейской культуре редко доводилось выносить такие насмешки над собой, какою была его книга о воспитании. В своих университетах и школах поменьше и пониже она целые века громоздила сложное и с виду величественное здание школьной учености с ее мудреными доктринами, диспутами, диссертациями, теориями, цитатами, комментариями, а великий английский мыслитель, творец одной из самых глубоких теорий познания, в легкой, совсем неученой книжке повалил это громоздкое здание, возвестив, что молодому английскому джентльмену все это излишне и непригодно, а нужны ему самые простые вещи: нетолстая и нетёплая одежда, простая пища, приученные к холоду ноги, жесткая постель, свежий воздух, здравый рассудок, знание людей и природы, привычка молиться Богу утром и вечером, правдивое сердце и тому подобные принадлежности благовоспитанного и добродетельного человека».
Нетрудно видеть, что именно на этих идеях построена традиционная английская школа вплоть до наших дней.
Идеи английских просветителей вдохновили многих людей на континенте. Мысли, ими высказанные, становились все популярнее во многих странах, но с наибольшей готовностью их подхватили во Франции. И не англичане, а именно блестящая плеяда французских обществоведов и писателей завладела умами и сердцами нескольких поколений людей 18 века.
Они, действительно, были прекрасными популяризаторами, тонкими и остроумными, они были людьми светскими, вхожими во многие дома и салоны, где собирались «сливки» французского общества. И они были людьми смелыми — в стране, где они жили, их книги по постановлению судов и католической церкви публично сжигали на кострах (сожгли бы и их самих, но времена были уже не те…).
Но, если английские проекты искали пути к гражданскому миру, то французские — призывали к войне, были разрушительными, отрицающими, агрессивными. Разница эта была столь велика, что далеко не все исследователи вообще причисляют английских философов к веку Просвещения. Тем не менее, именно они сформулировали основные его понятия, которыми мы пользуемся до сих пор — «права человека», «гражданское общество», «общественный договор», «разделение властей».
Логическим завершением французской «ветви» Просвещения были взгляды Жан-Жака Руссо. Почитайте о них в Главе самым внимательным образом — эти мысли живы до сих пор.
Мысли, которые овладевают обществом, приобретают колоссальную силу, способную смести самые мощные бастионы. Поэтому с мыслями надо обходиться очень внимательно и осторожно — любая ошибка здесь обходится очень дорого.
Вот что писал французский историк 19 века Алексис де Токвиль, оглядываясь назад, на события конца 18 века в своей стране:
«…Королевское правительство, уничтожив вольности провинций и заменив собою все местные власти.., сосредоточило в своих руках все дела — как самые мелкие, так и наиболее важные… Франция принадлежала к числу европейских стран, в которых политическая жизнь уже давно угасла и где обыватели в наибольшей степени утратили деловой навык, привычку понимать смысл событий…
Поскольку в стране более не существовало… жизнеспособных политических корпораций и организованных партий и поскольку в отсутствие всех этих упорядоченных сил руководство зарождающемся общественным мнением выпало на долю одних только философов, то вполне можно было ожидать, что Революция будет руководствоваться не столько известными фактами, сколько отвлеченными и очень общими теориями. Можно было заранее предсказать, что нападкам подвергнутся не отдельные дурные законы, но все законы вообще и что старое государственное устройство Франции будет заменено совершенно новой системой управления, выдуманной литераторами».
А теперь — ТЕСТЫ. Они помогут нам лучше понять идеи и дух Просвещения — это задание на «распознавание образа».
Попробуйте рассортировать приведенные высказывания на те, что явно противоречат духу эпохи Просвещения и те, что явно ей соответствуют:
«Разум — это естественное откровение, с помощью которого вечный Отец света и источник всякого знания сообщает людям долю истины, данную им в пределах досягаемости их естественных способностей» (Локк)
«Чувство любви к себе каждое живое существо получило от природы, она же обязала нас уважать его и в других… Конечно, Бог мог бы создать существа, помышляющие только о благе других. Тогда бы купец совершал рейс в Индию ради милосердия, каменщик работал бы ради удобства своего ближнего и т.д. Но Бог устроил иначе, так не будем же осуждать инстинкт, который нам дан, используем его» (Вольтер)
«Что такое человек? Раб смерти, гость в своем доме, мимо проходящий путник» (Алкуин, 6 век)
«Человек совсем не загадка, … он снабжен чувствами, чтобы действовать, и разумом, чтобы управлять своими поступками» (Вольтер)
«Достаточно людям немного поразмыслить над своими поступками, над своими истинными интересами, над целью общества, и они поймут свой долг по отношению друг к другу. Хорошие законы заставят их хорошо поступать, и им не нужно будет получать с неба правила, необходимые для их жизни и счастья» (Гольбах)
«И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то добродетельного хотенья? С чего это вообразили они, что человеку надо непременно благоразумного выгодного хотенья? Человеку надо — одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» (Достоевский)
«Народ надо силой принуждать к добру» (Фурье)
«Разум знает только одну мерку для оценки людей или вещей — реальную и постоянную пользу, какую от них получает род человеческий» (Гольбах)
«Никакой человек ни при каких условиях и ни по какой причине не может рассматриваться как средство для каких бы то ни было посторонних целей — он не может быть средством или орудием ни для блага другого лица, ни для блага целого класса, ни, наконец, для так называемого общего блага, т.е. блага большинства людей» (Владимир Соловьев)
«Наблюдая ослепление и ничтожество человека и странные противоречия, которые кроются в его натуре, глядя на молчащую вселенную, в которой человек без света, предоставленный самому себе, будто заблудившийся в одном из уголков, не зная Того, Кто его сюда бросил, что он должен здесь делать, что с ним будет, когда он умрет, — я прихожу в ужас… Меня восхищает, что люди, находясь в таком жалком состоянии, не предаются отчаянию» (Паскаль, 17 век)
«Что это за человек, который не действует, а предается самосозерцанию? Или он дурак, бесполезный обществу, или не должен жить» (Вольтер)
«Растет новое поколение, которое ненавидит фанатизм. Наступит день, когда у руководства встанут философы. Готовится царство разума» (Вольтер)
«Религия наша несомненно самая смехотворная, самая нелепая и самая кровавая из всех, когда-либо осквернявших мир» (Вольтер)
«Так как назначение людей состоит в том, чтобы сохранять себя, питать, одевать и принимать участие в общественной деятельности, то религия не должна слишком поощрять их к созерцательной жизни» (Монтескье)
«Трудно вообразить, какая же в том честь Богу, если Его славят создания, не способные различить, что достойно хвалы и что превосходно в самом роде человеческом» (Энтони Шефтсбери, 18 век)
«Что касается Иисуса из Назарета, … то я думаю, что его учение о нравственности и его религия — лучшее из того, что мир когда-либо знал или может узнать. Однако, мне кажется, оно подверглось различным вредным изменениям, и у меня… есть некоторые сомнения в его божественности» (Франклин)
«Народ, который думает, что честными делает людей вера, а не хорошие законы, кажется мне весьма отсталым». (Дидро)
«Люди не злы, но подчинены своим интересам. Нужно поэтому сетовать не на злонравие людей, а на невежество законодателей, которые всегда противопоставляли частный интерес общему интересу… Моралисты не имели до сих пор никакого успеха, потому что надо покопаться в законодательстве, чтобы вырвать корни, порождающие порок» (Гельвеций)
«Каков бы ни был общественный организм, порочная природа граждан всегда будет давать себя знать своими дурными действиями. Нет такой политической алхимии, при помощи которой возможно было бы превратить свинцовые инстинкты в золотые нравы» (Спенсер, 19 век)
«Человек создан для общества. Отделите его, изолируйте, и его идеи станут хаотичными, его характер извратится, множество уродливых страстей возникнут в его сердце. Сумасбродные мысли пустят ростки в его уме, как тернии на дикой земле» (Дидро)
«Любое общество требует взаимного приспособления, уравнения и поэтому, чем общество больше — тем оно пошлее. Человек может быть всецело самим собой лишь пока он один; кто не любит одиночества — тот не любит свободы, ибо лишь в одиночестве можно быть свободным» (Шопенгауэр, 19 век)
«Если исследовать, в чем именно состоит наибольшее благо всех, которое должно быть целью всякой системы законодательства, то мы найдем, что благо это сводится к двум важнейшим вещам: свободе и равенству; свободе — потому, что всякая частная зависимость равносильна отнятию у государственного организма некоторой силы; равенство — потому, что свобода не может существовать без равенства» (Руссо)
«..Поступать лишь под воздействием своего желания есть рабство, а подчиняться закону, который ты сам для себя установил, есть свобода» (Руссо)
«Свобода — это то состояние, которого достигают мудрые. Всем же остальным она неведома» (Зенон, 5 век до н. э.)
«Если … учить граждан с достаточно раннего возраста всегда рассматривать свою собственную личность не иначе, как с точки зрения ее отношений с Государством в целом, и смотреть на свое собственное существование лишь, так сказать, как на часть существования Государства, то они смогут в конце концов прийти к своего рода отождествлению себя с этим большим целым …» (Руссо)
«Когда народ силён, армия вдвое слабее, когда народ слаб, армия вдвое сильнее. Когда народ слаб — государство сильное, когда государство сильное — народ слаб. Поэтому государство, идущее истинным путём, стремится ослабить народ» (Шан Ян, 4 в. до н.э.)
«Чем лучше устроено Государство, тем больше в умах граждан заботы общественные дают ему перевес над заботами личными. Там даже гораздо меньше личных забот, ибо поскольку сумма общего блага составляет более значительную часть блага каждого индивидуума, то последнему приходится меньше добиваться его путем собственных усилий» (Руссо)
«Я желаю преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов.
Первых, чтобы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они, хотя с бородами, в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал и слыхал я учащих в Германии пасторов».
(Петр I)
В «Великое посольство» вошло до 250 человек. Оно посетило Ригу, Кёнигсберг, Бранденбург, Голландию, Англию, Австрию. Намеченные поездки в Венецию и в Ватикан для встречи с Папой римским сорвались из-за сообщения о стрелецком бунте на родине.
Посольство завербовало в Россию несколько сотен специалистов по корабельному делу, закупило военное и прочее оборудование.
Пётр поработал плотником на верфях Ост-Индской компании (при участии царя был построен корабль «Пётр и Павел»). В Англии он посетил литейный завод, арсенал, парламент, Оксфордский университет, Гринвичскую обсерваторию и Монетный двор (смотрителем которого в то время был Исаак Ньютон).
Он дважды встречался с новым английским королем Вильгельмом III Оранским в обоих его владениях, Англии и Голландии, подружился с ним, и они вели долгие беседы.
Его интересовали прежде всего технические достижения стран Запада, а не условия, в которых эти достижения проявились. Рассказывают, что посетив Вестминстер-Холл, Петр увидел там адвокатов высшего ранга в их мантиях и париках. Он спросил: «Что это за народ и что они тут делают?». Ему ответили: «Это все законники, Ваше Величество». «Законники! — удивился Петр. — К чему они? Во всем моем царстве есть только два законника, и то я полагаю одного из них повесить, когда вернусь домой»…
Удивительно, но станица Зимовейская на Дону дала русской истории сразу двух предводителей казацко-крестьянских восстаний. В 1630 году здесь родился Степан Разин, а в 1742-м — Емельян Пугачев.
Пугачев был участником Семилетней войны (он воевал в том самом корпусе, который Петр III послал на помощь Фридриху), его имя можно найти в рапортах об отличившихся в русско-турецкой войне. Он помог бежать со службы своему зятю, а когда их поймали, бежал из-под ареста. Бежал в Польшу, а потом под видом возвращающегося на родину старообрядца вернулся в Россию, в Оренбургскую губернию.
И здесь он выдал себя за свергнутого женой, но «чудесно спасшегося» императора Петра III. Казаки, предводители только что подавленного бунта (1772), тайно ездили к скрывавшемуся «монарху», разговаривали с ним и — поверили. Впрочем, когда уже были обговорены планы нового восстания, Пугачев признался нескольким своим новым сподвижникам, что он не царь, а простой донской казак. На что получил ответ: «…Вить-де мне в том нужды нет: хоша ты и донской казак, только-де мы уже за государя тебя признали, так тому-де и быть».
Наконец, к выступлению все было готово. 17 сентября 1773 года шесть десятков казаков во главе с «императором Петром Федоровичем» развернули сохраненные ими знамена своего прошлогоднего восстания и двинулись на Яицкий городок (современный Уральск). Но первый приступ оказался неудачным и отряд, к которому примыкали все новые группы казаков и крестьян пошел вверх по реке, громя по дороге небольшие крепостцы пограничной Яицкой оборонительной линии. Взятие этих укрепленных пунктов проходило по сценарию, описанному Пушкиным в «Капитанской дочке» — казаки переходили на сторону атакующих, офицеры дрались до последнего, выживших ждала виселица.
Казаки очень плотно опекали своего предводителя, не давая никому постороннему влиять на принятие решений. Пугачеву однажды приглянулась дочь одного из комендантов крепостей и он велел поместить ее в отдельной палатке вместе с малолетним братом, казаки же пристрелили обоих. Так же поступали они и с офицерами, которых Пугачев помиловал и оставил служить при себе. Казнили и тех казаков, кто не признавал Пугачева «императором Петром».
После указа, отдававшего все земли, реки, леса и соль местным жителям, к восставшему войску стали приставать и отряды башкир, татар и калмыков. С этим разноплеменным войском Пугачев приступил к столице края, Оренбургу. Не сумев взять эту более серьезную крепость, восставшие начали осаду. Сам Пугачев расположился в соседней деревне в большой избе, стены которой выложили золотой фольгой и назвали ее «царским дворцом». Комендант крепости датчанин Рейнсдорп посулил прощение разбойнику Хлопуше, сидевшему в оренбургской тюрьме, за то, чтобы он убил Пугачева, но тот, выйдя на волю, присоединился к осаждавшим.
Оставив вместо себя руководить осадой Оренбурга атамана Лысова, Пугачев едет в Яицкий городок, в котором еще сопротивляется городская крепость. Тут по настоянию ближних казаков он выбирает себе жену — семнадцатилетнюю девушку. Осада укреплений тем временем продолжается, но защитники упорно держатся. Не помог даже подкоп, взрыв которого не смог уничтожить порохового запаса осажденных.
До вернувшегося под Оренбург Пугачева дошли жалобы на Лысова, который насильно собирал в окрестных деревнях продовольствие для казацкой армии. Резкий разговор хмельных атаманов кончился тем, что Лысов ударил Пугачева копьем, и если бы не кольчуга, то казацкое восстание называлось бы не «пугачевщиной», а как-то иначе. Лысова повесили.
Тем временем, государство, осознав, наконец, масштабы бунта взялось за пугачевцев всерьез и большими силами. Две колонны правительственных войск, пошедшие на выручку Оренбургу, отогнали от него повстанцев. Крупное столкновение у станицы Татищевой окончилось первым тяжелым поражением ожесточенно сражавшихся пугачевцев. Сам Пугачев с сотней своих телохранителей ускользнул от плена. Он ушел на крупнейший в то время в стране железоделательный Белореченский завод.
И здесь, казалось, разгромленный, Пугачев обрел передышку от поражений — умер командующий правительственными войсками и среди генералов месяц шел спор о том, кто будет новым главнокомандующим. Тем временем для пугачевцев на заводе наладили производство оружия, к нему подошли новые отряды башкир. Все можно было начинать сначала.
И снова вал восставших прокатился по крепостцам оборонительной линии. Во взятой Магнитке (современный Магнитогорск) к Пугачеву присоединились ранее разбитые отряды казаков, а также крепостных, работавших на металлургических заводах. И снова они были разбиты правительственными войсками, и вновь соединились, чтобы двинуться на Казань.
В Казани им удалось захватить часть города, в которой располагалась городская тюрьма. Выпустив оттуда арестованных, Пугачев неожиданно увидел там свою прежнюю, «донскую», семью — жену и троих детей. Их тут же изолировали, поселив в отдельной палатке. Пугачев говорил про них, что «ето-де друга моего Емельяна Иваныча, донскова казака, жена, он-де за мое имя засечен кнутом».
Но когда на помощь обороняющим Казань подошли правительственные войска, пугачевцы потерпели очередное поражение и откатились в низовья Волги. Башкиры дальше поддерживать «Петра III» отказались, и казаки начали решать, что делать дальше. Пугачев предлагал пробираться на Днепр к тамошним казакам или в Турцию. Но среди его соратников уже вызрел план обменять своего предводителя на собственное помилование. Улучив момент, когда Пугачев отдалился от основных сил отряда, его полковники бросились и связали «государя Петра III». Через несколько дней его уже допрашивали в выдержавшем многомесячную осаду Яицком городке.
Прибывший в городок генерал-поручик Александр Суворов допросил Пугачева и в деревянной клетке, сооруженной его «чудо-богатырями», повез его в Симбирск, а затем пехотная рота с пушками отконвоировала самозванца в Москву. Здесь в пыточных застенках и на очных ставках выявилась полная картина бунта. Суд приговорил Пугачева и нескольких его бывших соратников к смертной казни. Четвертование Пугачева было облегчено тем, что ему сначала отрубили голову, и только затем руки и ноги. Это было последним четвертованием в России и предпоследней смертной казнью вплоть до 1906 года.
Обе семьи Пугачева поместили в Кекскгольмскую крепость. Казацкие полковники, выдавшие своего предводителя, были приговорены к пожизненному поселению на территории современной Эстонии.
Традиционное государственное устройство Речи Посполитой было уникальным — такого не было больше нигде в мире.
Это была парламентская монархия, то есть, король, как и в Англии, был в своих действиях ограничен избираемым всем дворянством Сеймом. Однако, сравнение с тогдашней Англией на этом заканчивалось. Государству, объединявшего польско-литовско-белорусско-украинское население, были присущи черты, которые, в конечном итоге, оказались для него роковыми.
В отличие от британской Палаты, где действовал принцип принятия решений большинством голосов, в польско-литовском Сейме утвердился другой принцип — принцип равенства всех депутатов. Соответственно, решение можно было принять лишь при полном единогласии депутатов. Этот принцип назывался liberum veto («свободным запретом»).
Король не был наследственным государем. После смерти монарха или его отречения от престола Сейм выбирал нового короля, правившего пожизненно, но не имевшего права назначать преемника.
Три века «золотой вольности» шляхетства сформировали особый характер господствующего сословия страны — обостренное чувство собственного достоинства, демонстративная храбрость, ощущение равенства с любым другим шляхтичем, как бы ни был тот богат или беден, высокомерие в отношении иноземных дворян, таких прав и привилегий не имеющих.
Только шляхтичи в Речи владели землей, и, соответственно, крепостными крестьянами. Эти хозяйства предоставляли им возможность заниматься главным делом их жизни — воевать. В массе своей шляхта была мелкопоместной, но весьма многочисленной. По решению Сейма она тут же превращалась в дворянское ополчение и отправлялась на многочисленные войны. [Если к середине 18 века российское дворянство составляло не более 1% населения, то доля шляхты в Речи Посполитой была значительно выше — 8-10%, а в некоторых областях она достигала 20%]
Такое внутреннее устройство страны было весьма эффективным на протяжении многих поколений, но к 18 веку положение стало меняться. Конница перестала быть «королевой» полей сражений, а личная храбрость уже не была главным условием побед. Исход битв стали решать пехотные построения, которые залпами палили друг в друга из быстро перезаряжаемых мушкетов, и победа была на стороне тех, кто навел в своих профессиональных войсках железную («палочную») дисциплину, кто лучше снабжал свои войска всем необходимым, организовывал долгие марши десятков тысяч военных людей, обеспечивал четкое взаимодействие всех видов вооруженных сил.
Державы вокруг Речи Посполитой организовали у себя «регулярные государства», управляемые из единых центров, отладили сбор налогов и создали постоянные, профессиональные армии — Россия, Пруссия, Австрия, Швеция. Если от шведов в ходе десятилетних войн удалось отбиться, то угрозам со стороны трех других соседних государств шляхетскому ополчению противопоставить было нечего.
В ввиду надвигающейся государственной катастрофы окружение короля попыталось реформировать систему — отменить liberum veto, заменив его на принятие решений большинством голосов Сейма, укрепить королевскую власть, сделав ее наследственной, наладить сбор налогов в государственную казну. Но было поздно, поздно, поздно… Россия, Пруссия и Австрия договорились о недопущении каких-либо изменений в политической системе Речи и пользовались ее особенностями уже открыто и грубо — выборы короля окончательно превратились в торг иностранных агентов, подкрепленный вооруженной силой, liberum veto подкупленных депутатов парализовывало любые попытки хоть как-то изменить ситуацию.
Российский посол стал самой влиятельной фигурой в Варшаве — даже театральные представления до его появления в ложе не начинались, и сам король вместе со всеми вынужден был ждать посланца Екатерины, а его выступления на заседаниях Сейма больше напоминали диктат («Так хочет императрица!»). Когда начались выборы на Сейм 1767 года, сопровождавшимися широким подкупом шляхты российским золотом, посол приказал русским войскам придвинуться к столице, чтобы можно было одним броском оккупировать столицу. Но и это не помогло — большая часть депутатов настроена была против российского требования признать соседнюю империю защитницей старых порядков в Речи. Приехал представитель папы Римского, убеждавший депутатов не поддаваться российским требованиям, чем необычайно возбудил большинство Сейма. Тогда российский посол просто арестовал лидеров патриотической партии и отправил их под конвоем в Калугу… В итоге Сейм вынужден был утвердить российские требования. [Этот Сейм остался в польской истории под названием «Сейм Репнина» по имени русского посла князя Николая Репнина, который за дипломатическую работу в Варшаве получил орден Св. Александра Невского, чин генерала-поручика и денежный подарок в 50 тысяч рублей]
Шляхетское общество Речи Посполитой оказалось глубоко расколотым. Это не был раскол на «патриотов» и «агентов иностранного влияния» — все было сложнее и трагичней. Одни, желая сохранить Речь Посполитую в качестве независимого государства, стремились как можно быстрее задавить шляхетскую вольницу, привести страну к стандартам века и избавиться от иностранного диктата. Другие, сотни лет жившие в условиях «золотой вольности», ни за что не хотели расставаться с идеалами отцов, дедов и прадедов, но оказывались при этом в лагере ликвидаторов своего государства…
Положение осложнялось еще и тем, что православная Россия и протестантская Пруссия «выкручиванием рук» добились уравнивания прав с католиками своих единоверцев, что вызвало взрыв возмущения среди в массе своей католической шляхты, до того жестко дискримировавшей и протестантов, и православных, и даже тех из них, кто, сохраняя православные обряды и обычаи, признавал верховенство римского первосвященника (униатов).
Первая же попытка шляхетского восстания стала предлогом для вторжения войск окружавших Речь держав. Российские, прусские и австрийские войска в 1772 году заняли области, заранее между ними распределенные по их секретным договоренностям.
«Разделительный Сейм», который собрался для того, чтобы утвердить произошедшее, проходил драматически. Литовский (белорусский) шляхтич Тадеуш Рейтан пытался остановить работу Сейма, упирая на то, что по закону проходить он должен не в Варшаве, а в Гродно, и председательствовать на нем должен не поляк (подкупленный русской, австрийской и прусской пожизненной пенсией), а литвин. Когда же это не удалось, Рейтан лег в дверях, в которые должна была выйти делегация для подписания «разделительного» документа со словами «Убейте меня, не убивайте Отчизну!»… [В наши дни Тадеуш Рейтан вошел в число национальных героев как Польши, так и Белоруссии. Его именем называют школы и гимназии]
Речь Посполитая, однако, не смирилась с диктатом соседей, и двадцать последующих лет были посвящены реорганизации государства. Было ослаблено крепостное право, было реорганизовано и существенно улучшено управление финансами, городским и сельским производством, началось создание новой армии. Особое внимание в деле возрождения страны уделялось образованию — создавалась система обязательного светского образования на польском языке, открывались университеты, издавались учебники, начали учить учителей.
Наконец, в 1791 году с огромным трудом, со множеством уловок, чтобы не допустить до обсуждения и голосования ее противников, была принята новая конституция государства. Она была составлена в лучших традициях «века Разума», политическая система, устанавливаемая ею, была очень похожа на английскую. Королевская власть стала наследственной, liberum veto упразднялось, заменяясь на решения большинством голосов, безземельная шляхта, голосовавшая по указаниям своих богатых «патронов», лишалась права голоса [права избирать депутатов лишалось свыше полумиллиона шляхтичей], в Сейм впервые вошли депутаты от городов.
Тут же выяснилось, что опасения создателей конституции не были напрасными — лидеры «ревнителей шляхетских традиций» бросились в Санкт-Петербург с мольбами о помощи. И эта помощь была оказана — Екатерина II, завершив русско-турецкие войны, занялась польскими делами вплотную. Российские и прусские войска перешли границы Речи Посполитой и отторгли у нее новые куски территории, превратив ее в небольшое и бессильное «буферное» государство.
А через три года в Польше вспыхнуло восстание, которое возглавил вернувшийся с войны за независимость США Тадеуш Костюшко. Первый же успех восставших, разбивших русский отряд, воспламенил жителей столицы, которые напали на русский гарнизон. Силы, однако, были слишком неравны — восстание было подавлено, а территория страны была окончательно поделена между соседями. Речь Посполитая исчезла с политической карты Европы.
Пруссии и Австрии достались территории, населенные поляками [Австрийской империи досталась еще и славянская территория — Галиция со Львовом], а России — восточные районы с литовским, белорусским и украинским населением. В России это было воспринято с энтузиазмом, как окончание, по выражению Пушкина, «спора славян между собою», объединение под российским скипетром всех территорий бывшей Киевской Руси.
Позже Наполеон поманил поляков восстановлением государственности, польские легионы сражались в рядах наполеоновских войск по всей Европе, но поражение французского императора в европейской войне вновь развеяло все их надежды. Россия и Пруссия заново переделили между собой территории, в результате чего под власть царей попали и коренные польские земли, включая Варшаву.
Польша еще трижды поднимались на восстания, пытаясь отвоевать свою независимость, но тщетно. Ни о каких «золотых шляхетских вольностях», разумеется, уже и речи не было. Польские земли постепенно становились обычными провинциями захвативших их государств. В 19 веке в Российском Царстве Польском польский язык был запрещен как в учреждениях, так и в образовании, университеты были закрыты, а католичество подвергалось таким же притеснениям, которым оно само раньше подвергало православие, униатство и протестантизм.
