Сын Карла VII (коронованного Жанной д`Арк) уже в 17 лет возглавил восстание крупных вельмож против отца. Мятеж был подавлен, и король его участников простил. Потом, после ранней смерти жены он взял новую жену по собственному выбору, вопреки воле отца. После требования немедленно прибыть к королю, бежит в Бургундию. Там, при самом блестящем дворе Европы, он знакомится и дружески сближается с сыном бургундского герцога Карлом (Смелым), соперничество с которым — полным его антиподом буквально во всем — красной нитью пройдет через всю его жизнь.

Но Карл VII вскоре умирает, и на трон входит его непокорный сын, так долго и страстно ждавший смерти родителя. Но новый король совершенно не походит ни на отца, ни на того бунтаря, которым Людовик был совсем недавно — бурная юность, очевидно, многому его научила. А учиться он умел.

Если до него королевская власть действовала почти исключительно силой, то Людовик заменил силу — хитростью. Настойчивый, но осторожный, он, казалось, весь был соткан из лжи, притворства, коварства и предательства. Он не был особенно удачлив в войнах, но никто не мог с ним сравниться в искусстве рассорить объединившихся и уже победивших его в открытом бою соперников, натравить их друг на друга, совершенно расстроить их планы — и превратить через некоторое время свое поражение в победу.

Властолюбивый, скрытный, чёрствый, Людовик в то же время был и тонким психологом, «насквозь» видевшим любого человека, вставшего у него на пути. И можно было быть уверенным, что этому человеку несдобровать — рано или поздно.

В то же время он был очень набожен, набожен не только демонстративно, во-вне, для окружающих, но и чрезвычайное религиозен внутренне. Но он был из тех деятелей, кто совершенно отделил моральные христианские принципы от действий в реальной политике.

Он был жесток, он любил смотреть, как мучаются его противники. Он везде возил в своем кортеже телеги с маленькими клетками, заключенным в которых было не разогнуться. Они не стояли, а были подвешены на цепи, и каждое движение сидящих в ней вызывало колебание клетки — от этого можно было сойти с ума… Изобретатель этой извращенной многолетней пытки, главный советник короля, когда обнаружилась его измена, сам сел в нее — и просидел в таком положении одиннадцать лет…

За время своего долгого правления он — подкупом, покупками, династическими браками — превратил сравнительно небольшой королевский домен, со всех сторон окруженный землями враждебных аристократов, в большую страну, границы которой почти совпадают с современными границами Франции.

Его главный противник, Карл Смелый, герцог Бургундский, напротив, был воплощением рыцарственности, прямоты, открытости, безрассудной отваги. Он ходил походами на Людовика, на швейцарцев, на эльзасцев, на лотарингцев, мечом расширяя свои владения. Он требовал от папы королевского титула и был уже на волосок от заветной железной короны. При  этом милосердие к поверженным противникам или к жителям территорий, куда он вторгался, в его рыцарский кодекс чести не входило. Карл неоднократно, подобно азиатским завоевателям, уничтожал все население взятых им городов от мала до велика, жег сотни, тысячи ни в чем неповинных селений…

Конец обоих соперников был разным. Карл Смелый погиб в битве со своими объединившимися противниками, и его обезображенное тело нашли в ближайшей реке. Его так и несостоявшееся королевство Бургундия была поделена между соседями. А Людовик под конец жизни настолько боялся отравлений, покушений, что сам заточил себя в одном из уединенных замков, не решаясь выйти даже в его внутренний двор…

Когда после смерти Елизаветы I на английский престоле оказался Яков I, у католиков появилась надежда на то, что король будет более терпим к своим подданным, в духовном отношении подчиненным Риму. Их надежды не оправдались, Якова вполне устраивала роль главы английской церкви. А на континенте ширилась Контрреформация, Римская церковь обновлялась и отвоевывала у протестантов потерянное было влияние.

Группа молодых дворян-католиков в Англии чувствовала себя представителями возрождающейся Римской церкви и решила вернуть свою родину в лоно католицизма. И в 1605 году они составили заговор.

Они решили одним ударом покончить с протестантским правящим слоем Британии, взорвав здание парламента вместе с королем. Что они собирались делать дальше, не совсем ясно. Скорее всего, они рассчитывали захватить одного из уцелевших детей погибшего монарха и самим стать при нем регентами. Это была явная авантюра, не учитывавшая того, что народ в Англии за столетие успел привыкнуть к национальной, англиканской церкви и не горел желанием возвращаться под начало далекого Рима. Но трезвые расчеты не всегда руководят действиями фанатиков, в особенности, религиозных.

Парламент сдавал в аренду подвалы своего здания торговцам под склады. Один из таких подвалов и арендовали заговорщики — он располагался как раз под залом заседаний Палаты. Они сумели переправить туда на лодках по Темзе бочки с порохом и замаскировать их там. Взрывчатая сила сосредоточенного там заряда (около тонны) была способна полностью разрушить здание и похоронить под обломками весь правящий слой страны.

Но один из заговорщиков решил спасти от гибели одного из лордов-католиков. Тот получил анонимное письмо, где в туманных выражениях его просили не ходить на открытие Палаты, если ему дорога жизнь. Лорд тут же поделился его содержанием с другими вельможами-единоверцами и они решили передать письмо королю…

Накануне открытия заседаний Палаты заговорщик, который взял на себя обязанность взорвать заряд, — Гай (Гвидо) Фокс — был схвачен у дверей рокового подвала. С ним разговаривал сам король, на которого произвело большое впечатление презрение к смерти, бесстрашие, с которым тот описал свои планы убить короля, королеву, юного принца, королевских советников, судей, депутатов Палаты и лордов.

Гай Фокс отказался назвать имена соучастников, но полчаса пытки развязали ему язык — он дал исчерпывающие показания обо всем и обо всех, кого знал. Его товарищи, уехавшие в провинцию поднимать там католические восстания тут же были схвачены, привезены в Лондон и после скорого суда жестоко казнены.

Палата ввела дополнительные ограничения прав для английских католиков, а день открытия заговора — 5 ноября — объявила общегосударственным праздником.

Этот праздник стал традиционным и широко отмечается до сих пор. В «ночь Гая Фокса» англичане пускают фейерверки, сжигают чучела заговорщика и всячески веселятся. В последнее время маска Гая Фокса стала символом борьбы с диктатурой государства и используется различными группами противников «порядка».

В Японии впервые увидели европейцев в середине 16-го века. Это были португальцы и испанцы. Они привозили в страну китайский шелк и европейское огнестрельное оружие, увозили же золото и серебро. Торговля была успешной и взаимовыгодной — в портовых городах возник целый слой японских горожан, посредников в этой торговле, значительно на ней разбогатевших. Заинтересованы были в этом обмене и правители страны, ведь они получали не только драгоценные шелка, но и новейшие образцы невиданного прежде вооружения, которое они копировали в собственных мастерских.

До Японии добрался и знаменитый миссионер Франциск Ксаверий, друг Игнатия Лойолы и соучредитель ордена иезуитов. Харизматичный проповедник, избравший «восточное» направление деятельности и всю жизнь путешествовавший от Индии до Дальнего Востока, он считается самым успешным распространителем христианства в истории католичества. Его проповеди имели успех и в Японии, где быстро стали расти христианские общины. Особенно массовый переход в христианство происходил на самом южном большом острове Кюсю.

Со временем в Японии стали появляться и голландские купцы, кальвинисты, отношение которых к католикам было столь же неприязненным (и взаимным), как и в Европе.

В 1637-1638 годах христианское население Кюсю восстало против жестокостей и притеснения правителя острова. Войны между самурайскими кланами за власть были Японии не в диковинку, но такого масштабного и яростного взрыва низов страна еще не знала. Во главе восстания встал шестнадцатилетний юноша, про которого говорили, что птицы садятся ему на руки, что он он умеет ходить по воде и изрыгать изо рта огонь. Его считали Мессией, пришедшем христианизировать Японию, хотя сам он ничего такого про себя не говорил.

Восставшие, одухотворенные христианскими идеями и вооруженные аркебузами, тысячами уничтожали в сражениях посланных против них самураев. Они захватили старинный замок, водрузили на нем христианские знамена и кресты и десять месяцев оборонялись в нем против многократно превосходящих их по численности правительственных войск. Последний штурм крепости удался лишь потому, что у фанатично сражавшихся христиан закончились еда и порох. С пленными повстанцами расправились с предельной жестокостью — в массовых казнях было обезглавлено 37 тысяч христиан.

Правивший в Японии самурайский клан Токугава в полной мере оценил опасность для страны христианизации. Миссионерская деятельность на территории страны была строжайше запрещена, были уничтожены малейшие знаки того, что христианство в Японии вообще было. Иностранцы, с которыми в страну прибывали миссионеры — португальцы и испанцы — были изгнаны. Дозволение посещать страну осталось лишь у кальвинистов-голландцев, миссионерской деятельностью не занимавшихся. [Голландцы даже помогали войскам сёгуна осаждать крепость восставших японских католиков, обстреливая из корабельных пушек их укрепления (правда, они увели свой корабль после первых же жертв со своей стороны)]

Больше того — комплекс принятых тогда законов полностью закрывал Японию от остального мира (он так и назывался: сакоку — «страна на цепи»). Был наложен строжайший запрет на любые контакты японцев с внешним миром: им запрещалось покидать страну и строить корабли, способные достигать материка, а японцам, оказавшимся за пределами родины, под страхом смертной казни запрещалось в нее возвращаться.

Посещать страну исключительно с целью торговли могли лишь голландцы — для этого им был отведен только один порт (Нагасаки).

Поначалу голландцам для постройки торговой фактории предоставили место в самом порту, на берегу, но они допустили серьезную, с точки зрения японских властей, оплошность — вырезали на своих зданиях даты постройки, которые отсчитывались от Рождества Христова. За это их обвинили в неспособности строго следовать японским правилам «сакоку», до основания разрушили голландские дома и изгнали «нарушителей» на маленький (120х75 метров) искусственный (насыпной) остров в бухте — чтобы нога чужаков не касалась священной земли Японии. Островок был тщательно изолирован от порта, его японский управитель проверял груз каждого приходившего корабля и снимал с судов все паруса, возвращая их лишь после разрешения властей на отплытие. Кроме того, голландцы должны были ежегодно менять своих представителей в Японии, дабы они не обзавелись опасными связями на островах.

И больше двухсот лет Япония жила спокойно — не было ни восстаний, ни крупных междоусобиц, так что отпала даже надобность в огнестрельном оружии (его производство постепенно было свернуто). С течением времени законы «сакоку» лишь устрожались: в 18-м веке была установлена квота на заход иностранных кораблей — два судна в год, а в 1825 году новый закон обязывал береговые службы открывать огонь по любому кораблю, приблизившемуся со стороны открытого моря.

Правда, непонятно было, из чего стрелять — японские металлурги так и не смогли освоить железное или бронзовое литье, пригодное для изготовления орудийных стволов, а местный порох не шел ни в какое сравнение с импортным. Так что когда иностранные суда в 19-м веке подошли к японским берегам, выяснилось, что дальнобойность их пушек вчетверо превышает возможности допотопной японской артиллерии…

Бабочка тутового шелкопряда откладывает яички, из которых вылупляются гусеницы. Гусеницы могут питаться только листьями тутового дерева (шелковицы), и они их едят, пока не приходит им пора превращаться в куколок. Тогда гусеницы начинают выделять нить, которой обматывают себя — и замирают до той поры, пока не превратятся в бабочек. Бабочка прогрызает нитяной кокон, выбирается наружу — и жизненный цикл начинается вновь.

Но если взять кокон и два часа нагревать его при температуре 100 градусов, то куколка умирает, и в руках у человека оказывается кокон, состоящий из одной тончайшей и прочной нити длиной до километра.

Китайцы одомашнили это насекомое, и научились получать коконы, разматывать их и прясть великолепную материю — шелк. Произошло это очень давно — первый шелковичный кокон был обнаружен в гробнице, датируемой 1700 годом до н. э. Китайцы были в этом деле естественными монополистами — шелковица в мире росла в то время только на территории их страны.

Шелковая нить на срезе треугольная и на солнце ведет себя как призма, поэтому шелковая ткань не только мягка, тонка, прочна, но и блестит, переливается на солнце.

Шелк ценился очень высоко по всей Евразии. Недаром караванный путь через весь континент, из Китая до Европы, назывался Шелковым, и соперничество за контроль над его кусочками становился причиной и вооруженных конфликтов, и полномасштабных войн.

Фарфор — особая керамика, которую получают в процессе высокотемпературного обжига тонко размолотой смеси каолина, кварца, полевого шпата и пластичной глины. Фарфор непроницаем для воды и газа, в тонком слое он просвечивается, а при легком ударе деревянной палочкой издает характерный высокий чистый звук.

Фарфор изобрели в Китае в 7 веке. Особые и очень сложные технологии потребовались для того, чтобы научиться его расписывать и получать неповторимые художественные эффекты.

Производство фарфора было строжайшей государственной тайной Срединной империи. У европейцев не было способов узнать состав смеси и температурных режимов изготовления «бисквита» (белого, нерасписанного фарфора), не говоря уже о постижении тайн его росписи. Создать методом проб и ошибок нечто похожее на китайский фарфор им удалось лишь в 18 веке.

«Согласно легенде, однажды к Лао-цзы пришел молодой ученый со своими планами усовершенствования общества и государства. Его заботы о земном благополучии народа старику показались мелкими, суетными, не стоящими внимания: «Гуманность и справедливость, о которой вы говорите, совершенно излишни. Небо и земля естественно соблюдают постоянство, солнце и луна естественно светят, звезды имеют свой естественный порядок, дикие птицы и звери живут естественным стыдом, деревья естественно растут. Вам тоже следовало бы соблюдать Дао».

Вряд ли собеседники могли тогда предположить, что об их разговоре будут писать в учебниках и через много веков, а спор их затянется на тысячелетия.

Ученого звали Кун, ученики называли его Кун-Фу-цзы («мудрый учитель Кун»), а узнавшие о нем европейцы позже переиначили его имя в Конфуций. Через двести лет после своей смерти Конфуций будет официально объявлен величайшим мудрецом Китая, и императоры будут возносить молитвы и совершать жертвоприношения у его могилы, а его учение (конфуцианство) будет государственной идеологией (и даже своеобразной религией) Китайской империи вплоть до 20 века.

Устройство мироздания, взаимоотношения человека с Небом Конфуция мало интересовали («Небо безмолствует», — говорил он), — причину людских страданий он увидел в дурном устройстве общества. Конфуций был убежден, что можно постепенно выстроить общество и государство так, чтобы никто, ни один человек не чувствовал бы себя в нем обиженным, неудовлетворенным своим положением. И он был уверен, что ему удалось найти путь к созданию такого общества. И путь этот вел не вперед, а назад — в прошлое.

Конфуций говорил, что идеальное, с его точки зрения, общество в Китае в древности уже существовало. Из старинных легенд следовало, что «золотой век» продолжался до тех пор, пока весь народ жил в государстве по законам большой, дружной семьи. Мир и порядок в этом народе-семье держался не на жестоких законах, а на привычках, обычаях, традициях, которые не были кем-то придуманы, а впитывались каждым буквально с молоком матери: уважать старших и беспрекословно им повиноваться, не злоупотреблять своей естественной властью по отношению к младшим и быть к ним милостивым, удовлетворяться любым своим местом в семье, поскольку ты занимаешь его не за какие-то свои качества, а по праву рождения и т. д. Равенства между людьми не было, да и быть не могло, но это вовсе не считалось несправедливостью — ведь неравенство было естественным, «семейным» (разве несправедливо неравенство отца и сына?). В этом обществе каждый был на своем месте и выполнял свой долг.

Но постепенно становилось все больше людей, которые претендовали на большую долю власти и богатства, чем та, которая им полагалась — на том только основании, что они умнее или сильнее. Наследники неправедно захваченных власти и богатства требовали от остальных уважения и подчинения — на том только основании, что отцы их сами достигли власти и богатства. О долге, об общем порядке уже никто не думал — новые сильные и умные, сметая все на своем пути, бросались делить и переделивать все заново. «Золотой век» кончился — наступили времена смут и всеобщего хаоса. Алчность, жестокость, предательство пролили реки крови, наполнили жизнь всех людей страданием и страхом.

Конфуций призвал вернуть “золотой век» — восстановить былые ценности. Свое идеальное государство китайский мудрец описал во всех подробностях, сверяясь с древними рукописями.

В «правильно» выстроенном государстве каждый должен был знать свое место и не претендовать на большее — в этом Конфуций видел залог благополучия каждого и всех:

«Когда человек узнает место, где он должен остаться навсегда, то определится настроение его души. Когда настроение его души определится, то прекратится всякое душевное волнение».

Младший должен неукоснительно, в любых обстоятельствах подчиняться старшему, а подчиненный — начальнику; старший должен быть милостив к младшему, а властитель — к подчиненному. Никакие, пусть даже выдающиеся, способности личности не являются основанием для нарушения этого незыблемого распорядка.

Человеком, идеально подходящим для «правильного» общества, по Конфуцию был человек «золотой середины” — благовоспитанный, знающий все правила поведения, уравновешенный, сдерживающий не только низменные, но даже и благородные порывы души. При этом он должен быть гуманным, т. е. относиться к другим людям так, как он бы хотел, чтобы они относились к нему.

Но как подвести к такому идеальному Порядку раздираемое распрями общество?

Властители пытались навести в стране порядок, вводя все более жестокие законы, но Конфуций видел, что этот путь ведет в тупик: «Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок посредством наказаний, то хотя народ и будет стараться избегать их, но у него не будет чувства стыда».

Конфуций предложил путь постепенного перевоспитания народа и правителей. В первую очередь необходимо, по его мысли, всем внушить старые простые — «семейные» — правила. Приучить всех к неукоснительному соблюдению этих правил можно через обряды и ритуалы, которые должны войти в привычку, «в плоть и кровь». Для каждого подданного в зависимости от его должности существуют правила поведения в любой ситуации — как идти по улице, как ехать в повозке, как входить во дворец, как поклониться, с каким выражением на лице выслушивать подчиненного или начальника и т. д., и т. д., и т. д. Человек, который приучит себя к соблюдению всех этих повседневных сложных ритуалов, по мысли Конфуция, должен перемениться и внутренне.

Европейцы с иронией называли такое поведение «китайскими церемониями”, однако для китайцев, воспитанных в конфуцианстве, эти четкие и обязательные ритуалы стали настоящими символами единства народа и внутреннего мира в стране.

Немногим народам Древности и Средневековья так жизненно необходимы были единство, сплоченность, внутренний порядок, как китайскому. Но, одновременно, мало какой из народов так кроваво страдал от междоусобных распрей, кончавшихся иноземными нашествиями и расстройством всей сложной системы поливного сельского хозяйства, крупного (почти промышленного) ремесленного производства и развитой внутренней торговли. Поэтому китайцы с таким энтузиазмом приняли конфуцианский идеал всеусредняющего государства.

Конечно, мечта Конфуция о “золотом веке” в государстве-семье в полностью законченном виде не осуществилась. Но многие его предложения были использованы в налаживании государственной жизни; на правилах Конфуция воспиталось за два тысячелетия по крайней мере сотня поколений китайцев.

Конфуцианство — уникальное явление. Китайцы создали почти религиозный культ человека, который не объявлял о своей божественной сущности, не претендовал на то, чтобы быть пророком новой веры, который, напротив, подчеркивал сугубо земной характер своих взглядов, человека, который сам говорил о том, что не открыл никаких новых великих истин, не нашел (и не искал) путей спасения человеческой души, которого душа человеческая даже и не интересовала. И в своих земных советах Конфуций не звал людей к нравственному обновлению, не звал общество к каким-либо «сияющим вершинам» («умеренность и аккуратность»). Конфуций даже не был удачливым реформатором — все его попытки осуществить свою теорию на практике оканчивались ничем.

Мы не в состоянии понять эту загадку конфуцианства. Здесь нужно откровенно расписаться в собственном бессилии. Вероятно, европейцу это вообще не под силу. Восхищенное удивление перед этим феноменом — может быть, это и есть то главное, что можем мы вынести после знакомства с этой темой.  И еще: с этой страной надо быть очень осторожным в рассуждениях и выводах — европейские критерии здесь зачастую неприменимы. Чтобы хоть как-то ориентироваться в «китайской вселенной», надо, отказавшись от привычных стереотипов, погрузиться в нее полностью, с головой, принять ее в свое сердце — и, может быть, только тогда мы начнем понимать, что это такое — Китай».