Сын Карла VII (коронованного Жанной д`Арк) уже в 17 лет возглавил восстание крупных вельмож против отца. Мятеж был подавлен, и король его участников простил. Потом, после ранней смерти жены он взял новую жену по собственному выбору, вопреки воле отца. После требования немедленно прибыть к королю, бежит в Бургундию. Там, при самом блестящем дворе Европы, он знакомится и дружески сближается с сыном бургундского герцога Карлом (Смелым), соперничество с которым — полным его антиподом буквально во всем — красной нитью пройдет через всю его жизнь.
Но Карл VII вскоре умирает, и на трон входит его непокорный сын, так долго и страстно ждавший смерти родителя. Но новый король совершенно не походит ни на отца, ни на того бунтаря, которым Людовик был совсем недавно — бурная юность, очевидно, многому его научила. А учиться он умел.
Если до него королевская власть действовала почти исключительно силой, то Людовик заменил силу — хитростью. Настойчивый, но осторожный, он, казалось, весь был соткан из лжи, притворства, коварства и предательства. Он не был особенно удачлив в войнах, но никто не мог с ним сравниться в искусстве рассорить объединившихся и уже победивших его в открытом бою соперников, натравить их друг на друга, совершенно расстроить их планы — и превратить через некоторое время свое поражение в победу.
Властолюбивый, скрытный, чёрствый, Людовик в то же время был и тонким психологом, «насквозь» видевшим любого человека, вставшего у него на пути. И можно было быть уверенным, что этому человеку несдобровать — рано или поздно.
В то же время он был очень набожен, набожен не только демонстративно, во-вне, для окружающих, но и чрезвычайное религиозен внутренне. Но он был из тех деятелей, кто совершенно отделил моральные христианские принципы от действий в реальной политике.
Он был жесток, он любил смотреть, как мучаются его противники. Он везде возил в своем кортеже телеги с маленькими клетками, заключенным в которых было не разогнуться. Они не стояли, а были подвешены на цепи, и каждое движение сидящих в ней вызывало колебание клетки — от этого можно было сойти с ума… Изобретатель этой извращенной многолетней пытки, главный советник короля, когда обнаружилась его измена, сам сел в нее — и просидел в таком положении одиннадцать лет…
За время своего долгого правления он — подкупом, покупками, династическими браками — превратил сравнительно небольшой королевский домен, со всех сторон окруженный землями враждебных аристократов, в большую страну, границы которой почти совпадают с современными границами Франции.
Его главный противник, Карл Смелый, герцог Бургундский, напротив, был воплощением рыцарственности, прямоты, открытости, безрассудной отваги. Он ходил походами на Людовика, на швейцарцев, на эльзасцев, на лотарингцев, мечом расширяя свои владения. Он требовал от папы королевского титула и был уже на волосок от заветной железной короны. При этом милосердие к поверженным противникам или к жителям территорий, куда он вторгался, в его рыцарский кодекс чести не входило. Карл неоднократно, подобно азиатским завоевателям, уничтожал все население взятых им городов от мала до велика, жег сотни, тысячи ни в чем неповинных селений…
Конец обоих соперников был разным. Карл Смелый погиб в битве со своими объединившимися противниками, и его обезображенное тело нашли в ближайшей реке. Его так и несостоявшееся королевство Бургундия была поделена между соседями. А Людовик под конец жизни настолько боялся отравлений, покушений, что сам заточил себя в одном из уединенных замков, не решаясь выйти даже в его внутренний двор…
***
Не соревнуюсь я с творцами од,
Которые раскрашенным богиням
В подарок преподносят небосвод
Со всей землей и океаном синим.
Пускай они для украшенья строф
Твердят в стихах, между собою споря,
О звездах неба, о венках цветов,
О драгоценностях земли и моря.
В любви и в слове – правда мой закон,
И я пишу, что милая прекрасна,
Как все, кто смертной матерью рожден,
А не как солнце или месяц ясный.
Я не хочу хвалить любовь мою, –
Я никому ее не продаю!
***
Как тот актер, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли,
Как тот безумец, что, впадая в гнев,
В избытке сил теряет силу воли, –
Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.
Так пусть же книга говорит с тобой.
Пускай она, безмолвный мой ходатай,
Идет к тебе с признаньем и мольбой
И справедливой требует расплаты.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
***
Кто под звездой счастливою рожден –
Гордится славой, титулом и властью.
А я судьбой скромнее награжден,
И для меня любовь – источник счастья.
Под солнцем пышно листья распростер
Наперсник принца, ставленник вельможи.
Но гаснет солнца благосклонный взор,
И золотой подсолнух гаснет тоже.
Военачальник, баловень побед,
В бою последнем терпит пораженье,
И всех его заслуг потерян след.
Его удел – опала и забвенье.
Но нет угрозы титулам моим
Пожизненным: любил, люблю, любим.
***
Трудами изнурен, хочу уснуть,
Блаженный отдых обрести в постели.
Но только лягу, вновь пускаюсь в путь –
В своих мечтах – к одной и той же цели.
Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигрима,
И, не смыкая утомленных глаз,
Я вижу тьму, что и слепому зрима.
Усердным взором сердца и ума
Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.
И кажется великолепной тьма,
Когда в нее ты входишь светлой тенью.
Мне от любви покоя не найти.
И днем и ночью – я всегда в пути.
***
Когда на суд безмолвных, тайных дум
Я вызываю голоса былого, –
Утраты все приходят мне на ум,
И старой болью я болею снова.
Из глаз, не знавших слез, я слезы лью
О тех, кого во тьме таит могила,
Ищу любовь погибшую мою
И все, что в жизни мне казалось мило.
Веду я счет потерянному мной
И ужасаюсь вновь потере каждой,
И вновь плачу я дорогой ценой
За то, за что платил уже однажды!
Но прошлое я нахожу в тебе
И все готов простить своей судьбе.
***
В твоей груди я слышу все сердца,
Что я считал сокрытыми в могилах.
В чертах прекрасных твоего лица
Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых.
Немало я над ними пролил слез,
Склоняясь ниц у камня гробового.
Но, видно, рок на время их унес –
И вот теперь встречаемся мы снова.
В тебе нашли последний свой приют
Мне близкие и памятные лица,
И все тебе с поклоном отдают
Моей любви растраченной частицы.
Всех дорогих в тебе я нахожу
И весь тебе – им всем – принадлежу.
***
Блистательный мне был обещан день,
И без плаща я свой покинул дом.
Но облаков меня догнала тень,
Настигла буря с градом и дождем.
Пускай потом, пробившись из-за туч,
Коснулся нежно моего чела,
Избитого дождем, твой кроткий луч, –
Ты исцелить мне раны не могла.
Меня не радует твоя печаль,
Раскаянье твое не веселит.
Сочувствие обидчика едва ль
Залечит язвы жгучие обид.
Но слез твоих, жемчужных слез ручьи,
Как ливень, смыли все грехи твои!
***
В тот черный день (пусть он минует нас!),
Когда увидишь все мои пороки,
Когда терпенья истощишь запас
И мне объявишь приговор жестокий,
Когда, со мной сойдясь в толпе людской,
Меня едва подаришь взглядом ясным,
И я увижу холод и покой
В твоем лице, по-прежнему прекрасном, –
В тот день поможет горю моему
Сознание, что я тебя не стою,
И руку я в присяге подниму,
Все оправдав своей неправотою.
Меня оставить вправе ты, мой друг,
А у меня для счастья нет заслуг.
***
Замшелый мрамор царственных могил
Исчезнет раньше этих веских слов,
В которых я твой образ сохранил.
К ним не пристанет пыль и грязь веков.
Пусть опрокинет статуи война,
Мятеж развеет каменщиков труд,
Но врезанные в память письмена
Бегущие столетья не сотрут.
Ни смерть не увлечет тебя на дно,
Ни темного забвения вражда.
Тебе с потомством дальним суждено,
Мир износив, увидеть день Cуда.
Итак, до пробуждения живи
В стихах, в сердцах, исполненных любви!
***
Проснись, любовь! Твое ли острие
Тупей, чем жало голода и жажды?
Как ни обильны яства и питье,
Нельзя навек насытиться однажды.
Так и любовь. Ее голодный взгляд
Сегодня утолен до утомленья,
А завтра снова ты огнем объят,
Рожденным для горенья, а не тленья.
Чтобы любовь была нам дорога,
Пусть океаном будет час разлуки,
Пусть двое, выходя на берега,
Один к другому простирают руки.
Пусть зимней стужей будет этот час,
Чтобы весна теплей пригрела нас!
***
Для верных слуг нет ничего другого,
Как ожидать у двери госпожу.
Так, прихотям твоим служить готовый,
Я в ожиданье время провожу.
Я про себя бранить не смею скуку,
За стрелками часов твоих следя.
Не проклинаю горькую разлуку,
За дверь твою по знаку выходя.
Не позволяю помыслам ревнивым
Переступать заветный твой порог,
И, бедный раб, считаю я счастливым
Того, кто час пробыть с тобою мог.
Что хочешь делай. Я лишился зренья,
И нет во мне ни тени подозренья.
***
Избави Бог, меня лишивший воли,
Чтоб я посмел твой проверять досуг,
Считать часы и спрашивать: доколе?
В дела господ не посвящают слуг.
Зови меня, когда тебе угодно,
А до того я буду терпелив.
Удел мой – ждать, пока ты не свободна,
И сдерживать упрек или порыв.
Ты предаешься ль делу иль забаве, –
Сама ты госпожа своей судьбе.
И, провинившись пред собой, ты вправе
Свою вину прощать самой себе.
В часы твоих забот иль наслажденья
Я жду тебя в тоске, без осужденья…
***
Мы видели, как времени рука
Срывает все, во что рядится время,
Как сносят башню гордую века
И рушит медь тысячелетий бремя,
Как пядь за пядью у прибрежных стран
Захватывает землю зыбь морская,
Меж тем как суша грабит океан,
Расход приходом мощным покрывая,
Как пробегает дней круговорот
И королевства близятся к распаду…
Все говорит о том, что час пробьет —
И время унесет мою отраду.
А это – смерть!.. Печален мой удел.
Каким я хрупким счастьем овладел!
***
Уж если медь, гранит, земля и море
Не устоят, когда придет им срок,
Как может уцелеть, со смертью споря,
Краса твоя – беспомощный цветок?
Как сохранить дыханье розы алой,
Когда осада тяжкая времен
Незыблемые сокрушает скалы
И рушит бронзу статуй и колонн?
О горькое раздумье!.. Где, какое
Для красоты убежище найти?
Как, маятник остановив рукою,
Цвет времени от времени спасти?..
Надежды нет. Но светлый облик милый
Спасут, быть может, черные чернила!
***
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.
Все мерзостно, что вижу я вокруг…
Но как тебя покинуть, милый друг!
***
Чтобы не мог тебя заставить свет
Рассказывать, что ты во мне любила, –
Забудь меня, когда на склоне лет
Иль до того возьмет меня могила.
Так мало ты хорошего найдешь,
Перебирая все мои заслуги,
Что поневоле, говоря о друге,
Придумаешь спасительную ложь.
Чтоб истинной любви не запятнать
Каким-нибудь воспоминаньем ложным,
Меня скорей из памяти изгладь, –
Иль дважды мне ответ придется дать:
За то, что был при жизни столь ничтожным
И что потом тебя заставил лгать!
***
Когда меня отправят под арест
Без выкупа, залога и отсрочки,
Не глыба камня, не могильный крест –
Мне памятником будут эти строчки.
Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах
Все, что во мне тебе принадлежало.
Пускай земле достанется мой прах, –
Ты, потеряв меня, утратишь мало.
С тобою будет лучшее во мне.
А смерть возьмет от жизни быстротечно
Осадок, остающийся на дне,
То, что похитить мог бродяга встречный,
Ей – черепки разбитого ковша,
Тебе – мое вино, моя душа.
***
Увы, мой стих не блещет новизной,
Разнообразьем перемен нежданных.
Не поискать ли мне тропы иной,
Приемов новых, сочетаний странных?
Я повторяю прежнее опять,
В одежде старой появляюсь снова.
И кажется, по имени назвать
Меня в стихах любое может слово.
Все это оттого, что вновь и вновь
Решаю я одну свою задачу:
Я о тебе пишу, моя любовь,
И то же сердце, те же силы трачу.
Все то же солнце ходит надо мной,
Но и оно не блещет новизной!
***
Прощай! Тебя удерживать не смею.
Я дорого ценю любовь твою.
Мне не по средствам то, чем я владею,
И я залог покорно отдаю.
Я, как подарком, пользуюсь любовью.
Заслугами не куплена она.
И значит, добровольное условье
По прихоти нарушить ты вольна.
Дарила ты, цены не зная кладу
Или не зная, может быть, меня.
И не по праву взятую награду
Я сохранял до нынешнего дня.
Был королем я только в сновиденье.
Меня лишило трона пробужденье.
***
Когда захочешь, охладев ко мне,
Предать меня насмешке и презренью,
Я на твоей останусь стороне
И честь твою не опорочу тенью.
Отлично зная каждый свой порок,
Я рассказать могу такую повесть,
Что навсегда сниму с тебя упрек,
Запятнанную оправдаю совесть.
И буду благодарен я судьбе:
Пускай в борьбе терплю я неудачу,
Но честь победы приношу тебе
И дважды обретаю все, что трачу.
Готов я жертвой быть неправоты,
Чтоб только правой оказалась ты.
***
Скажи, что ты нашла во мне черту,
Которой вызвана твоя измена.
Ну, осуди меня за хромоту –
И буду я ходить, согнув колено.
Ты не найдешь таких обидных слов,
Чтоб оправдать внезапность охлажденья,
Как я найду. Я стать другим готов,
Чтоб дать тебе права на отчужденье.
Дерзну ли о тебе упомянуть?
Считать я буду память вероломством
И при других не выдам как-нибудь,
Что мы старинным связаны знакомством.
С самим собою буду я в борьбе:
Мне тот враждебен, кто не мил тебе!
***
Уж если ты разлюбишь – так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!
И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром – утром без отрады.
Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,
Что нет невзгод, а есть одна беда –
Твоей любви лишиться навсегда.
***
Ты от меня не можешь ускользнуть.
Моей ты будешь до последних дней.
С любовью связан жизненный мой путь,
И кончиться он должен вместе с ней.
Зачем же мне бояться худших бед,
Когда мне смертью меньшая грозит?
И у меня зависимости нет
От прихотей твоих или обид.
Не опасаюсь я твоих измен.
Твоя измена – беспощадный нож.
О, как печальный жребий мой блажен:
Я был твоим, и ты меня убьешь.
Но счастья нет на свете без пятна.
Кто скажет мне, что ты сейчас верна?
***
Что ж, буду жить, приемля как условье,
Что ты верна. Хоть стала ты иной,
Но тень любви нам кажется любовью.
Не сердцем – так глазами будь со мной.
Твой взор не говорит о перемене.
Он не таит ни скуки, ни вражды.
Есть лица, на которых преступленья
Чертят неизгладимые следы.
Но, видно, так угодно высшим силам:
Пусть лгут твои прекрасные уста,
Но в этом взоре, ласковом и милом,
По-прежнему сияет чистота.
Прекрасно было яблоко, что с древа
Адаму на беду сорвала Ева.
***
Люблю, – но реже говорю об этом,
Люблю нежней, – но не для многих глаз.
Торгует чувством тот, что перед светом
Всю душу выставляет напоказ.
Тебя встречал я песней, как приветом,
Когда любовь нова была для нас.
Так соловей гремит в полночный час
Весной, но флейту забывает летом.
Ночь не лишится прелести своей,
Когда его умолкнут излиянья.
Но музыка, звуча со всех ветвей,
Обычной став, теряет обаянье.
И я умолк подобно соловью:
Свое пропел и больше не пою.
***
Меня неверным другом не зови.
Как мог я изменить иль измениться?
Моя душа, душа моей любви,
В твоей груди, как мой залог, хранится.
Ты – мой приют, дарованный судьбой.
Я уходил и приходил обратно
Таким, как был, и приносил с собой
Живую воду, что смывает пятна.
Пускай грехи мою сжигают кровь,
Но не дошел я до последней грани,
Чтоб из скитаний не вернуться вновь
К тебе, источник всех благодеяний.
Что без тебя просторный этот свет?
Ты в нем одна. Другого счастья нет.
***
Да, это правда: где я ни бывал,
Пред кем шута ни корчил площадного,
Как дешево богатство продавал
И оскорблял любовь любовью новой!
Да, это правда: правде не в упор
В глаза смотрел я, а куда-то мимо,
Но юность вновь нашел мои беглый взор,
Блуждая, он признал тебя любимой.
Все кончено, и я не буду вновь
Искать того, что обостряет страсти,
Любовью новой проверять любовь.
Ты — божество, и весь в твоей я власти.
Вблизи небес ты мне приют найди
На этой чистой, любящей груди.
***
Мой друг, твоя любовь и доброта
Заполнили глубокий след проклятья,
Который выжгла злая клевета
На лбу моем каленою печатью.
Лишь похвала твоя и твой укор
Моей отрадой будут и печалью.
Для всех других я умер с этих пор
И чувства оковал незримой сталью.
В такую бездну страх я зашвырнул,
Что не боюсь гадюк, сплетенных вместе,
И до меня едва доходит гул
Лукавой клеветы и лживой лести.
Я слышу сердце друга моего,
А все кругом беззвучно и мертво.
***
О, как я лгал когда-то, говоря:
«Моя любовь не может быть сильнее».
Не знал я, полным пламенем горя,
Что я любить еще нежней умею.
Случайностей предвидя миллион,
Вторгающихся в каждое мгновенье,
Ломающих незыблемый закон,
Колеблющих и клятвы и стремленья,
Не веря переменчивой судьбе,
А только часу, что еще не прожит,
Я говорил: «Любовь моя к тебе
Так велика, что больше быть не может!»
Любовь – дитя. Я был пред ней не прав,
Ребенка взрослой женщиной назвав.
***
Мешать соединенью двух сердец
Я не намерен. Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена.
Любовь – над бурей поднятый маяк,
Не меркнущий во мраке и тумане.
Любовь — звезда, которою моряк
Определяет место в океане.
Любовь – не кукла жалкая в руках
У времени, стирающего розы
На пламенных устах и на щеках,
И не страшны ей времени угрозы.
А если я не прав и лжет мой стих,
То нет любви – и нет стихов моих!
***
Скажи, что я уплатой пренебрег
За все добро, каким тебе обязан,
Что я забыл заветный твой порог,
С которым всеми узами я связан,
Что я не знал цены твоим часам,
Безжалостно чужим их отдавая,
Что позволял безвестным парусам
Себя нести от милого мне края.
Все преступленья вольности моей
Ты положи с моей любовью рядом,
Представь на строгий суд твоих очей,
Но не казни меня смертельным взглядом.
Я виноват. Но вся моя вина
Покажет, как любовь твоя верна.
***
Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.
Напраслина страшнее обличенья.
И гибнет радость, коль ее судить
Должно не наше, а чужое мненье.
Как может взгляд чужих порочных глаз
Щадить во мне игру горячей крови?
Пусть грешен я, но не грешнее вас,
Мои шпионы, мастера злословья.
Я – это я, а вы грехи мои
По своему равняете примеру.
Но, может быть, я прям, а у судьи
Неправого в руках кривая мера,
И видит он в любом из ближних ложь,
Поскольку ближний на него похож!
***
Что, если бы я право заслужил
Держать венец над троном властелина
Или бессмертья камень заложил,
Не более надежный, чем руина?
Кто гонится за внешней суетой,
Теряет все, не рассчитав расплаты,
И часто забывает вкус простой;
Избалован стряпней замысловатой.
Нет, лишь твоих даров я буду ждать.
А ты прими мой хлеб, простой и скудный.
Дается он тебе, как благодать,
В знак бескорыстной жертвы обоюдной.
Прочь, искуситель! Чем душе трудней,
Тем менее ты властвуешь над ней!
***
Едва лишь ты, о музыка моя,
Займешься музыкой, встревожив строй
Ладов и струн искусною игрой,
Ревнивой завистью терзаюсь я.
Обидно мне, что ласки нежных рук
Ты отдаешь танцующим ладам,
Срывая краткий, мимолетный звук, –
А не моим томящимся устам.
Я весь хотел бы клавишами стать,
Чтоб только пальцы легкие твои
Прошлись по мне, заставив трепетать,
Когда ты струн коснешься в забытьи.
Но если счастье выпало струне,
Отдай ты руки ей, а губы – мне!
***
Издержки духа и стыда растрата –
Вот сладострастье в действии. Оно
Безжалостно, коварно, бесновато,
Жестоко, грубо, ярости полно.
Утолено, – влечет оно презренье,
В преследованье не жалеет сил.
И тот лишен покоя и забвенья,
Кто невзначай приманку проглотил.
Безумное, само с собой в раздоре,
Оно владеет иль владеют им.
В надежде – радость, в испытанье – горе,
А в прошлом – сон, растаявший, как дым.
Все это так. Но избежит ли грешный
Небесных врат, ведущих в ад кромешный?
***
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.
***
Любовь слепа и нас лишает глаз.
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я видел красоту, но каждый раз
Понять не мог, что дурно, что прекрасно.
И если взгляды сердце завели
И якорь бросили в такие воды,
Где многие проходят корабли, –
Зачем ему ты не даешь свободы?
Как сердцу моему проезжий двор
Казаться мог усадьбою счастливой?
Но все, что видел, отрицал мой взор,
Подкрашивая правдой облик лживый.
Правдивый свет мне заменила тьма,
И ложь меня объяла, как чума.
***
Ты говоришь, что нет любви во мне.
Но разве я, ведя войну с тобою,
Не на твоей воюю стороне
И не сдаю оружия без боя?
Вступал ли я в союз с твоим врагом,
Люблю ли тех, кого ты ненавидишь?
И разве не виню себя кругом,
Когда меня напрасно ты обидишь?
Какой заслугой я горжусь своей,
Чтобы считать позором униженье?
Твой грех мне добродетели милей,
Мой приговор – ресниц твоих движенье.
В твоей вражде понятно мне одно:
Ты любишь зрячих, – я ослеп давно.
Когда после смерти Елизаветы I на английский престоле оказался Яков I, у католиков появилась надежда на то, что король будет более терпим к своим подданным, в духовном отношении подчиненным Риму. Их надежды не оправдались, Якова вполне устраивала роль главы английской церкви. А на континенте ширилась Контрреформация, Римская церковь обновлялась и отвоевывала у протестантов потерянное было влияние.
Группа молодых дворян-католиков в Англии чувствовала себя представителями возрождающейся Римской церкви и решила вернуть свою родину в лоно католицизма. И в 1605 году они составили заговор.
Они решили одним ударом покончить с протестантским правящим слоем Британии, взорвав здание парламента вместе с королем. Что они собирались делать дальше, не совсем ясно. Скорее всего, они рассчитывали захватить одного из уцелевших детей погибшего монарха и самим стать при нем регентами. Это была явная авантюра, не учитывавшая того, что народ в Англии за столетие успел привыкнуть к национальной, англиканской церкви и не горел желанием возвращаться под начало далекого Рима. Но трезвые расчеты не всегда руководят действиями фанатиков, в особенности, религиозных.
Парламент сдавал в аренду подвалы своего здания торговцам под склады. Один из таких подвалов и арендовали заговорщики — он располагался как раз под залом заседаний Палаты. Они сумели переправить туда на лодках по Темзе бочки с порохом и замаскировать их там. Взрывчатая сила сосредоточенного там заряда (около тонны) была способна полностью разрушить здание и похоронить под обломками весь правящий слой страны.
Но один из заговорщиков решил спасти от гибели одного из лордов-католиков. Тот получил анонимное письмо, где в туманных выражениях его просили не ходить на открытие Палаты, если ему дорога жизнь. Лорд тут же поделился его содержанием с другими вельможами-единоверцами и они решили передать письмо королю…
Накануне открытия заседаний Палаты заговорщик, который взял на себя обязанность взорвать заряд, — Гай (Гвидо) Фокс — был схвачен у дверей рокового подвала. С ним разговаривал сам король, на которого произвело большое впечатление презрение к смерти, бесстрашие, с которым тот описал свои планы убить короля, королеву, юного принца, королевских советников, судей, депутатов Палаты и лордов.
Гай Фокс отказался назвать имена соучастников, но полчаса пытки развязали ему язык — он дал исчерпывающие показания обо всем и обо всех, кого знал. Его товарищи, уехавшие в провинцию поднимать там католические восстания тут же были схвачены, привезены в Лондон и после скорого суда жестоко казнены.
Палата ввела дополнительные ограничения прав для английских католиков, а день открытия заговора — 5 ноября — объявила общегосударственным праздником.
Этот праздник стал традиционным и широко отмечается до сих пор. В «ночь Гая Фокса» англичане пускают фейерверки, сжигают чучела заговорщика и всячески веселятся. В последнее время маска Гая Фокса стала символом борьбы с диктатурой государства и используется различными группами противников «порядка».
В Японии впервые увидели европейцев в середине 16-го века. Это были португальцы и испанцы. Они привозили в страну китайский шелк и европейское огнестрельное оружие, увозили же золото и серебро. Торговля была успешной и взаимовыгодной — в портовых городах возник целый слой японских горожан, посредников в этой торговле, значительно на ней разбогатевших. Заинтересованы были в этом обмене и правители страны, ведь они получали не только драгоценные шелка, но и новейшие образцы невиданного прежде вооружения, которое они копировали в собственных мастерских.
До Японии добрался и знаменитый миссионер Франциск Ксаверий, друг Игнатия Лойолы и соучредитель ордена иезуитов. Харизматичный проповедник, избравший «восточное» направление деятельности и всю жизнь путешествовавший от Индии до Дальнего Востока, он считается самым успешным распространителем христианства в истории католичества. Его проповеди имели успех и в Японии, где быстро стали расти христианские общины. Особенно массовый переход в христианство происходил на самом южном большом острове Кюсю.
Со временем в Японии стали появляться и голландские купцы, кальвинисты, отношение которых к католикам было столь же неприязненным (и взаимным), как и в Европе.
В 1637-1638 годах христианское население Кюсю восстало против жестокостей и притеснения правителя острова. Войны между самурайскими кланами за власть были Японии не в диковинку, но такого масштабного и яростного взрыва низов страна еще не знала. Во главе восстания встал шестнадцатилетний юноша, про которого говорили, что птицы садятся ему на руки, что он он умеет ходить по воде и изрыгать изо рта огонь. Его считали Мессией, пришедшем христианизировать Японию, хотя сам он ничего такого про себя не говорил.
Восставшие, одухотворенные христианскими идеями и вооруженные аркебузами, тысячами уничтожали в сражениях посланных против них самураев. Они захватили старинный замок, водрузили на нем христианские знамена и кресты и десять месяцев оборонялись в нем против многократно превосходящих их по численности правительственных войск. Последний штурм крепости удался лишь потому, что у фанатично сражавшихся христиан закончились еда и порох. С пленными повстанцами расправились с предельной жестокостью — в массовых казнях было обезглавлено 37 тысяч христиан.
Правивший в Японии самурайский клан Токугава в полной мере оценил опасность для страны христианизации. Миссионерская деятельность на территории страны была строжайше запрещена, были уничтожены малейшие знаки того, что христианство в Японии вообще было. Иностранцы, с которыми в страну прибывали миссионеры — португальцы и испанцы — были изгнаны. Дозволение посещать страну осталось лишь у кальвинистов-голландцев, миссионерской деятельностью не занимавшихся. [Голландцы даже помогали войскам сёгуна осаждать крепость восставших японских католиков, обстреливая из корабельных пушек их укрепления (правда, они увели свой корабль после первых же жертв со своей стороны)]
Больше того — комплекс принятых тогда законов полностью закрывал Японию от остального мира (он так и назывался: сакоку — «страна на цепи»). Был наложен строжайший запрет на любые контакты японцев с внешним миром: им запрещалось покидать страну и строить корабли, способные достигать материка, а японцам, оказавшимся за пределами родины, под страхом смертной казни запрещалось в нее возвращаться.
Посещать страну исключительно с целью торговли могли лишь голландцы — для этого им был отведен только один порт (Нагасаки).
Поначалу голландцам для постройки торговой фактории предоставили место в самом порту, на берегу, но они допустили серьезную, с точки зрения японских властей, оплошность — вырезали на своих зданиях даты постройки, которые отсчитывались от Рождества Христова. За это их обвинили в неспособности строго следовать японским правилам «сакоку», до основания разрушили голландские дома и изгнали «нарушителей» на маленький (120х75 метров) искусственный (насыпной) остров в бухте — чтобы нога чужаков не касалась священной земли Японии. Островок был тщательно изолирован от порта, его японский управитель проверял груз каждого приходившего корабля и снимал с судов все паруса, возвращая их лишь после разрешения властей на отплытие. Кроме того, голландцы должны были ежегодно менять своих представителей в Японии, дабы они не обзавелись опасными связями на островах.
И больше двухсот лет Япония жила спокойно — не было ни восстаний, ни крупных междоусобиц, так что отпала даже надобность в огнестрельном оружии (его производство постепенно было свернуто). С течением времени законы «сакоку» лишь устрожались: в 18-м веке была установлена квота на заход иностранных кораблей — два судна в год, а в 1825 году новый закон обязывал береговые службы открывать огонь по любому кораблю, приблизившемуся со стороны открытого моря.
Правда, непонятно было, из чего стрелять — японские металлурги так и не смогли освоить железное или бронзовое литье, пригодное для изготовления орудийных стволов, а местный порох не шел ни в какое сравнение с импортным. Так что когда иностранные суда в 19-м веке подошли к японским берегам, выяснилось, что дальнобойность их пушек вчетверо превышает возможности допотопной японской артиллерии…
Бабочка тутового шелкопряда откладывает яички, из которых вылупляются гусеницы. Гусеницы могут питаться только листьями тутового дерева (шелковицы), и они их едят, пока не приходит им пора превращаться в куколок. Тогда гусеницы начинают выделять нить, которой обматывают себя — и замирают до той поры, пока не превратятся в бабочек. Бабочка прогрызает нитяной кокон, выбирается наружу — и жизненный цикл начинается вновь.
Но если взять кокон и два часа нагревать его при температуре 100 градусов, то куколка умирает, и в руках у человека оказывается кокон, состоящий из одной тончайшей и прочной нити длиной до километра.
Китайцы одомашнили это насекомое, и научились получать коконы, разматывать их и прясть великолепную материю — шелк. Произошло это очень давно — первый шелковичный кокон был обнаружен в гробнице, датируемой 1700 годом до н. э. Китайцы были в этом деле естественными монополистами — шелковица в мире росла в то время только на территории их страны.
Шелковая нить на срезе треугольная и на солнце ведет себя как призма, поэтому шелковая ткань не только мягка, тонка, прочна, но и блестит, переливается на солнце.
Шелк ценился очень высоко по всей Евразии. Недаром караванный путь через весь континент, из Китая до Европы, назывался Шелковым, и соперничество за контроль над его кусочками становился причиной и вооруженных конфликтов, и полномасштабных войн.
Фарфор — особая керамика, которую получают в процессе высокотемпературного обжига тонко размолотой смеси каолина, кварца, полевого шпата и пластичной глины. Фарфор непроницаем для воды и газа, в тонком слое он просвечивается, а при легком ударе деревянной палочкой издает характерный высокий чистый звук.
Фарфор изобрели в Китае в 7 веке. Особые и очень сложные технологии потребовались для того, чтобы научиться его расписывать и получать неповторимые художественные эффекты.
Производство фарфора было строжайшей государственной тайной Срединной империи. У европейцев не было способов узнать состав смеси и температурных режимов изготовления «бисквита» (белого, нерасписанного фарфора), не говоря уже о постижении тайн его росписи. Создать методом проб и ошибок нечто похожее на китайский фарфор им удалось лишь в 18 веке.
«Согласно легенде, однажды к Лао-цзы пришел молодой ученый со своими планами усовершенствования общества и государства. Его заботы о земном благополучии народа старику показались мелкими, суетными, не стоящими внимания: «Гуманность и справедливость, о которой вы говорите, совершенно излишни. Небо и земля естественно соблюдают постоянство, солнце и луна естественно светят, звезды имеют свой естественный порядок, дикие птицы и звери живут естественным стыдом, деревья естественно растут. Вам тоже следовало бы соблюдать Дао».
Вряд ли собеседники могли тогда предположить, что об их разговоре будут писать в учебниках и через много веков, а спор их затянется на тысячелетия.
Ученого звали Кун, ученики называли его Кун-Фу-цзы («мудрый учитель Кун»), а узнавшие о нем европейцы позже переиначили его имя в Конфуций. Через двести лет после своей смерти Конфуций будет официально объявлен величайшим мудрецом Китая, и императоры будут возносить молитвы и совершать жертвоприношения у его могилы, а его учение (конфуцианство) будет государственной идеологией (и даже своеобразной религией) Китайской империи вплоть до 20 века.
Устройство мироздания, взаимоотношения человека с Небом Конфуция мало интересовали («Небо безмолствует», — говорил он), — причину людских страданий он увидел в дурном устройстве общества. Конфуций был убежден, что можно постепенно выстроить общество и государство так, чтобы никто, ни один человек не чувствовал бы себя в нем обиженным, неудовлетворенным своим положением. И он был уверен, что ему удалось найти путь к созданию такого общества. И путь этот вел не вперед, а назад — в прошлое.
Конфуций говорил, что идеальное, с его точки зрения, общество в Китае в древности уже существовало. Из старинных легенд следовало, что «золотой век» продолжался до тех пор, пока весь народ жил в государстве по законам большой, дружной семьи. Мир и порядок в этом народе-семье держался не на жестоких законах, а на привычках, обычаях, традициях, которые не были кем-то придуманы, а впитывались каждым буквально с молоком матери: уважать старших и беспрекословно им повиноваться, не злоупотреблять своей естественной властью по отношению к младшим и быть к ним милостивым, удовлетворяться любым своим местом в семье, поскольку ты занимаешь его не за какие-то свои качества, а по праву рождения и т. д. Равенства между людьми не было, да и быть не могло, но это вовсе не считалось несправедливостью — ведь неравенство было естественным, «семейным» (разве несправедливо неравенство отца и сына?). В этом обществе каждый был на своем месте и выполнял свой долг.
Но постепенно становилось все больше людей, которые претендовали на большую долю власти и богатства, чем та, которая им полагалась — на том только основании, что они умнее или сильнее. Наследники неправедно захваченных власти и богатства требовали от остальных уважения и подчинения — на том только основании, что отцы их сами достигли власти и богатства. О долге, об общем порядке уже никто не думал — новые сильные и умные, сметая все на своем пути, бросались делить и переделивать все заново. «Золотой век» кончился — наступили времена смут и всеобщего хаоса. Алчность, жестокость, предательство пролили реки крови, наполнили жизнь всех людей страданием и страхом.
Конфуций призвал вернуть “золотой век» — восстановить былые ценности. Свое идеальное государство китайский мудрец описал во всех подробностях, сверяясь с древними рукописями.
В «правильно» выстроенном государстве каждый должен был знать свое место и не претендовать на большее — в этом Конфуций видел залог благополучия каждого и всех:
«Когда человек узнает место, где он должен остаться навсегда, то определится настроение его души. Когда настроение его души определится, то прекратится всякое душевное волнение».
Младший должен неукоснительно, в любых обстоятельствах подчиняться старшему, а подчиненный — начальнику; старший должен быть милостив к младшему, а властитель — к подчиненному. Никакие, пусть даже выдающиеся, способности личности не являются основанием для нарушения этого незыблемого распорядка.
Человеком, идеально подходящим для «правильного» общества, по Конфуцию был человек «золотой середины” — благовоспитанный, знающий все правила поведения, уравновешенный, сдерживающий не только низменные, но даже и благородные порывы души. При этом он должен быть гуманным, т. е. относиться к другим людям так, как он бы хотел, чтобы они относились к нему.
Но как подвести к такому идеальному Порядку раздираемое распрями общество?
Властители пытались навести в стране порядок, вводя все более жестокие законы, но Конфуций видел, что этот путь ведет в тупик: «Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок посредством наказаний, то хотя народ и будет стараться избегать их, но у него не будет чувства стыда».
Конфуций предложил путь постепенного перевоспитания народа и правителей. В первую очередь необходимо, по его мысли, всем внушить старые простые — «семейные» — правила. Приучить всех к неукоснительному соблюдению этих правил можно через обряды и ритуалы, которые должны войти в привычку, «в плоть и кровь». Для каждого подданного в зависимости от его должности существуют правила поведения в любой ситуации — как идти по улице, как ехать в повозке, как входить во дворец, как поклониться, с каким выражением на лице выслушивать подчиненного или начальника и т. д., и т. д., и т. д. Человек, который приучит себя к соблюдению всех этих повседневных сложных ритуалов, по мысли Конфуция, должен перемениться и внутренне.
Европейцы с иронией называли такое поведение «китайскими церемониями”, однако для китайцев, воспитанных в конфуцианстве, эти четкие и обязательные ритуалы стали настоящими символами единства народа и внутреннего мира в стране.
Немногим народам Древности и Средневековья так жизненно необходимы были единство, сплоченность, внутренний порядок, как китайскому. Но, одновременно, мало какой из народов так кроваво страдал от междоусобных распрей, кончавшихся иноземными нашествиями и расстройством всей сложной системы поливного сельского хозяйства, крупного (почти промышленного) ремесленного производства и развитой внутренней торговли. Поэтому китайцы с таким энтузиазмом приняли конфуцианский идеал всеусредняющего государства.
Конечно, мечта Конфуция о “золотом веке” в государстве-семье в полностью законченном виде не осуществилась. Но многие его предложения были использованы в налаживании государственной жизни; на правилах Конфуция воспиталось за два тысячелетия по крайней мере сотня поколений китайцев.
Конфуцианство — уникальное явление. Китайцы создали почти религиозный культ человека, который не объявлял о своей божественной сущности, не претендовал на то, чтобы быть пророком новой веры, который, напротив, подчеркивал сугубо земной характер своих взглядов, человека, который сам говорил о том, что не открыл никаких новых великих истин, не нашел (и не искал) путей спасения человеческой души, которого душа человеческая даже и не интересовала. И в своих земных советах Конфуций не звал людей к нравственному обновлению, не звал общество к каким-либо «сияющим вершинам» («умеренность и аккуратность»). Конфуций даже не был удачливым реформатором — все его попытки осуществить свою теорию на практике оканчивались ничем.
Мы не в состоянии понять эту загадку конфуцианства. Здесь нужно откровенно расписаться в собственном бессилии. Вероятно, европейцу это вообще не под силу. Восхищенное удивление перед этим феноменом — может быть, это и есть то главное, что можем мы вынести после знакомства с этой темой. И еще: с этой страной надо быть очень осторожным в рассуждениях и выводах — европейские критерии здесь зачастую неприменимы. Чтобы хоть как-то ориентироваться в «китайской вселенной», надо, отказавшись от привычных стереотипов, погрузиться в нее полностью, с головой, принять ее в свое сердце — и, может быть, только тогда мы начнем понимать, что это такое — Китай».













































































































































