Ни царь-«освободитель» Александр II, ни Екатерина Великая, ни даже Петр I не сохранились в памяти народа. Его фольклорными героями стали Иван Грозный и Стенька Разин. Даже Пушкин написал, что Разин является единственным романтическим героем русской истории. Про него сочиняли былины и песни, ему посвящались многочисленные стихи и поэмы, симфонии и оратории, романы и фильмы, его именем назывались улицы, его имя носит даже один пивной завод. Кто же он такой и за что ему такая народная честь?
Поможет нам разобраться с теми событиями старый добросовестный русский историк Сергей Соловьев. Мы будем здесь периодически цитировать его рассказ из 11 тома его «Истории России с древнейших времен».
«После присоединения Малороссии беглые крестьяне и холопи направились было сюда; но правительство московское не хотело признавать Малороссии козацкою страною, постоянно требовало выдачи беглецов, и по-прежнему вольною «сиротскою» дорогою оставалась дорога на Дон, откуда не было выдачи.
Но бедствия тринадцатилетней войны коснулись и Дона; крымцы загородили дорогу в море и навещали козаков в их жилищах. Азовское, Черное море заперты; чем же жить козакам, где добывать себе зипуны? Оставался один способ: переброситься на Волгу и ею выплыть в Каспийское море, погромить тамошние бусурманские берега. Но это не так было легко сделать.
Прежде из Дону можно было выходить в море: Дон был в козацких руках, но устье Волги в руках у государства: оно не пустит козаков! И вот сначала образуются небольшие разбойничьи шайки на Волге; государство преследует их; отталкиваемые от выхода в море, они естественно опрокидываются внутрь государства, ищут здесь себе союзников в низших слоях народонаселения.
Сперва это движение произошло в малых размерах; но потом, найдя способного вождя, образуется огромная шайка, прорывается в Каспийское море, громит бусурманские берега, возвращается с богатыми зипунами; но как возвратиться на Дон? государство не пропускает; надобно мнимою покорностию вымолить пропуск, обязавшись не ходить вторично на море; и действительно, как идти вторично? опять государство не пропустит, опять надобно будет пробиваться силою; удастся пробиться, удастся погромить бусурманские суда и берега; но как опять возвратиться? государства уже нельзя будет обмануть во второй раз, оно возьмет свои меры.
Лишенная таким образом надежды гулять по Каспийскому морю, огромная шайка опрокидывается внутрь государства в надежде воспользоваться его неприготовленностью и поднять низшие слои народонаселения на высшие. Таков смысл явления, известного в нашей истории под именем бунта Стеньки Разина. Не забудем, что то же самое произошло на западной украйне, когда Польша заперла козакам выход из Днепра в Черное море».
Степан Тимофеевич Разин родился в зажиточной казацкой семье в станице Зимовейской, что на Дону, примерно в 1630 году. Имел кличку Тума (полукровка, метис).
В 1667 году его имя появляется в документах того времени, когда он с сотнями своих «голутвенных» (голытьба, голота) козаков укрепился на волжском берегу и разграбил большой торговый караван. После этого испуганный царицынский воевода беспрепятственно пропустил его струги в Каспийское море. Была осень и козаки (их было уже полторы тысячи человек) решили перезимовать в Яицком городке (современный Уральск).
«Взявши с собою сорок человек, подошел к воротам Яицкого городка и послал к стрелецкому голове Яцыну, чтоб пустил их в церковь помолиться; Разин с товарищами был впущен, ворота за ним заперли, но он уже был хозяином в городке: товарищи его отперли ворота и впустили остальную толпу; Яцын с своими стрельцами не сопротивлялся, но и не приставал явно к ворам. Это не понравилось атаману: вырыли глубокую яму, у ямы стоял стрелец Чикмаз и вершил своих товарищей, начиная с Яцына: сто семьдесят трупов попадало в яму. Зверь насытился и объявил остальным стрельцам, что дает им волю: хотят — остаются с ним, хотят — идут в Астрахань. Одни остались, другие пошли; но при виде людей, которые уходили, не сочувствуя искателям зипунов, уходили, чтоб увеличить средства страшного и ненавистного государства, Стенька снова рассвирепел и поплыл в погоню за ушедшими; козаки нагнали стрельцов и начали им кричать, чтоб были с ними вместе; видя, что они не слушаются, воры начали их рубить и бросать в воду; тогда некоторые послушались и пристали к козакам, другие успели спрятаться в камышах».
Весной козацкая флотилия поплыла за добычей в мусульманские земли вдоль берега Каспия. Они страшно разорили селения вплоть до Баку, а потом обратились к персидскому шаху, предлагая ему свою службу. Во время переговоров персы напали на незваных гостей, убив из них четыре сотни. Разинцы поспешно отплыли к другому городу и отомстили за нападение по-казацки, взяв большой полон. Следующей весной козаки громили уже восточное побережье моря.
Здесь напал на них персидский флот, который потерпел от казаков жестокое поражение. Дочь командира персидской флотилии попала к козакам в плен и стала наложницей атамана.
«Но не все же будет счастье!» — мог думать атаман в минуту трезвости. Вечно странствовать по Каспийскому морю нельзя, берега опустошены, хлеба нет, часто воды нет, и от соленой воды козаки заболевают, их уже недосчитывалось 500 человек, а персы могли выслать вместо 4000 и 8000, 10000. Долго оставаться на море козакам было дело необычное: погромивши берега и суда, они привыкли возвращаться домой, на пресловутую реку Дон. Но как возвратиться? чрез области государства, с которым было поступлено так враждебно? Делать было нечего, надобно было помириться с государством, принести повинную».
Волжские воеводы обращались с вернувшейся казацкой толпой крайне осторожно, делая вид, что верят их покаяниям и обещаниям отдать свои пушки и все добытое в походе.
«Воеводы были правы, ибо государство было слишком слабо в застепной украйне, широком раздолье козачества. Мы уже знаем, какое очарование в молодом русском обществе производил козак и его вольная, удалая жизнь.
Поэтические представления тогдашнего русского человека, отрывавшие его от повседневной, однообразной жизни, переносившие его в иной, фантастический мир, — эти поэтические представления сосредоточивались главным образом около козака и его подвигов; старинные богатыри народных песен и сказок превратились в козаков, и все чудесное, соединявшееся с представлением об Илье Муромце и его товарищах, естественно, переходило теперь к козакам, которые выдавались вперед своею удалью.
Русь, особенно низшие слои народонаселения, и в XVII веке жила еще понятиями IX и Х веков; вспомним, какое впечатление произвел на киевлян старый Олег, когда возвратился с моря с богатою добычею, погромив греческие берега: вещим, чародеем прозвал его народ. Вещим, чародеем явился и богатый Разин астраханцам»
«По истине Стенька Разин богат приехал, что и невероятно быти мнится: на судах его веревки и канаты все шелковые и паруса также все из материи персидской шелковые учинены». То же самое рассказывалось и о судах Олеговых и внесено в летопись.
Легко понять, какое впечатление в низших слоях тогдашнего общества должно было производить появление козака, вольного молодца, о котором так много рассказывалось и пелось и который мог сам о себе так много рассказать. Среди этой однообразной и бедной во всех отношениях жизни являлся козак, богато, роскошно, ярко одетый, он звенит оружием, звенит деньгами, деньги ему нипочем, он гуляет, и вся жизнь его представляется как непрерывная гульба. Понятно, какое впечатление производило это на людей, которым более других хотелось погулять, которым их собственная жизнь представлялась непрерывною тяжелою, печальною работою. А прелесть добычи, так искусительно действовавшая на человека тогдашнего общества! <…>
Искушение было действительно страшное: козаки расхаживали по городу в шелковых, бархатных кафтанах, на шапках жемчуг, дорогие камни; они завели торговлю с жителями, отдавали добычу нипочем: фунт шелку продавали за 18 денег. А он-то, богатырь, чародей, державший в могучих руках всех этих удальцов, козацкий батюшка, Степан Тимофеевич! прямой батюшка, не то что воеводы и приказные люди: со всеми такой ласковый, а уж добрый-то какой, кто ни попроси — нет отказа! Степана Тимофеевича величали как царя: становились на колени, кланялись в землю. И ничто не было пощажено, чтоб усилить обаяние.
Но чем производилось тогда самое сильное обаяние? Широкостию размеров во всем, чудовищною силою, чудовищною властию; могучее обаяние производил человек, которому все было нипочем, который не сдерживался ничем, никакими привязанностями, никакими отношениями, который дикими выходками своего произвола озадачивал, оцепенял простого человека, низлагал, порабощал его.
Таковы обыкновенно понятия неразвитых обществ о силе и власти; во сколько общество образованное требует меры и ненавидит безмерие, во столько необразованное увлекается последним, ибо здесь молчит ум и тем сильнее разыгрывается воображение; выходки слепой силы, бесчувственного насилия всего более его поражают, для него сильный человек прежде всего не должен быть человеком, а чем-то вроде грома и молнии. И козацкий батюшка Степан Тимофеевич как нельзя больше приходился по этим понятиям, был как нельзя больше способен обаять толпу своею силою, своим произволом, ничем не сдерживающимся.
Однажды Разин катался по Волге; подле него сидела его наложница, пленная персиянка, ханская дочь, красавица, великолепно одетая. Вдруг пьяный атаман вскакивает, хватает несчастную женщину и бросает ее в Волгу, приговаривая: «Возьми, Волга-матушка! много ты мне дала серебра и золота и всякого добра, наделила честью и славою, а я тебя еще ничем не поблагодарил!»
Пройдя волжские государственные кордоны, Разин построил земляную крепостцу, в которую начал зазывать новых «охочих» людей. С теми, кто приходил, был ласков и предупреждал, что надо быть готовыми к новому походу. Но куда будет поход, не говорил.
«Старое правительство войсковое, бывшее в Черкасске, старые козаки сильно тужили: «Приехали в Черкасск из Азова присыльщики для заключения перемирья; козаки им отказали и объявили прямо причину: приехал Стенька Разин с товарищами, и если он мимо нас сделает над Азовом какое дурно, то вы нам, козакам, вперед ни в чем верить не станете». Не знали, что делать, Корнило Яковлев с товарищами: принимать ли Стеньку в войско или промысл над ним чинить? Решили послать за этим нарочно к великому государю бить челом об указе. Но Разин спешил вывести их из нерешительного положения.
Весною 1670 года, в Фомино воскресенье, приехал на Дон жилец Герасим Евдокимов с царским милостивым словом; атаман Корнило Яковлев созвал круг. Евдокимов был принят честно, грамоту вычли, на государской милости челом ударили и объявили посланному, чтоб он был готов к отъезду: его скоро отпустят назад к великому государю вместе с козацкою станицею, как водилось.
Но в понедельник явился в Черкасск другой гость, Степан Тимофеевич Разин, и когда во вторник Корнило Яковлев созвал круг для выбора станицы в Москву, то пришел и Разин с своими голутвенными. «Куда станицу выбираете?» — спросил он. «Отпускаем с жильцом Герасимом к великому государю», — был ответ. «Позвать Герасима сюда!» — закричал Разин, и приказ немедленно был исполнен, побежали за Евдокимовым и привели в круг. «От кого ты поехал, от великого государя или от бояр?» — спросил его Разин. «Послан я от великого государя с милостивою грамотою», — отвечал тот. «Врешь! — закричал Стенька. — Приехал ты не с грамотою, приехал к нам лазутчиком, такой-сякой!» — бросился бить Евдокимова и, избивши до полусмерти, велел бросить в Дон. «Непригоже ты так учинил», — отозвался было атаман Корнило Яковлев. «И ты того же захотел, — закричал на него Разин, — владей своим войском, а я владею своим!» Атаман замолчал, видя, что не его время; Разин с голутвенными начал господствовать в Черкасске. Несколько добрых козаков возвысили было голос и отведали донской воды».
У Разина было уже семь тысяч козаков, с такой силой вполне можно было рассчитаться с недавними козацкими притеснителями-воеводами. В осажденном ими Царицыне нашлось немало разинских сторонников — они открыли ворота города… Здесь Разин созвал козацкий круг и впервые объявил о своем заветном плане — идти вверх по Волге, брать город за городом, казнить воевод и переделывать всю жизнь в стране на казацкий манер. Но вести из Астрахани переменили атамановы намерения — большое впечатление произвело его пребывание в этом южном форпосте царства, много было там его сторонников, готовых открыть перед козаками ворота.
Так, собственно, и произошло — взобравшиеся по лестницам на городские стены козаки были встречены, как долгожданные освободители. Астраханцы кинулись бить своих дворян. Все, кто ничего хорошего от козаков ждать не мог, кинулись в церковь.
«Церковь все больше и больше наполнялась народом: вбегали дьяки, головы стрелецкие, подьячие, все те, которым нечего было ждать добра от воров. Думали еще защищаться; заперли церковные двери, и у них с большим ножом стал стрелецкий пятидесятник Фрол Дура, решившийся дорого отдать ворам святое место. Он недолго дожидался: козаки прибежали и начали ломиться; резные железные двери не подавались, они выстрелили сквозь них из самопала. Раздался вопль: на руках у матери трепетал в крови полуторагодовой ребенок. Наконец двери подались; Фрол Дура начал работать ножом; разъяренные козаки выхватили его из церкви и у паперти иссекли на части; Прозоровского, дьяка, голов стрелецких, дворян и детей боярских, сотников и подьячих всех перевязали и посадили под раскат дожидаться коаацкого суда и расправы. Суд и расправа были коротки: явился атаман и велел взвести воеводу на раскат и оттуда ринуть на землю. Других несчастных не удостоили такого почета: их секли мечами и бердышами перед соборною церковью, кровь текла ручьем мимо церкви до Приказной палаты; трупы бросали без разбору в Троицком монастыре в братскую могилу; подле могилы стоял монах и считал: начел 441.
После убийств начался грабеж: пограбили Приказную палату, дворы убитых, дворы богатых людей, гостиные дворы: русский, гилянский, индейский, бухарский, и все свезено было в кучу для ровного дувана. Но в то время, когда целый уже город со всеми своими богатствами был в руках Стеньки и его товарищей, в одном месте слышалась стрельба: в пыточной башне сели насмерть люди Каспулата Муцаловича Черкасского, двое русских да пушкари, всего девять человек, и бились с ворами до полудня: не стало свинцу, стреляли деньгами: не стало пороху — покидались за город: некоторые пришиблись до смерти, других схватили и посекли.
Это было последнее сопротивление. Начальных людей не было: они лежали все в Троицком монастыре, в общей могиле. Стенька владел Астраханью. Он сделал из нее козацкий городок, разделил жителей на тысячи, сотни, десятки с выборными атаманами, есаулами, сотниками и десятниками; зашумел круг, старинное вече. В одно утро все это козачество двинулось за город: там на просторном, открытом месте приводили к присяге, клялись: за великого государя стоять, атаману Степану Тимофеевичу и всему войску служить, изменников выводить; два священника стали обличать вора — одного посадили в воду, другому отсекли руку и ногу. Разин велел сжечь все бумаги и хвалился, что сожжет все дела и в Москве, вверху, т. е. во дворце государевом.
Козаки, старые и новые, гуляли, с утра все уже пьяно; Стенька разъезжал по улицам или пьяный сидел у митрополичьего двора на улице, поджавши ноги по-турецки. Каждый день кровавые потехи: по мановению пьяного атамана одному отсекут голову, другого кинут в воду, иному отрубят руки и ноги; то вдруг смилуется Стенька, велит отпустить несчастного, ожидающего казни. Детям понравилась потеха отцов: и они завели круги и, кто провинится, бьют палками, вешают за ноги, одного повесили за шею — и сняли мертвого. Женам и дочерям побитых дворян, сотников и подьячих не было проходу от ругательства козацких жен: но ругательствами дело не кончилось: атаман начал выдавать их замуж за своих козаков, священникам приказано было венчать по печатям атамана, а не по архиерейскому благословению. Митрополит молчал; в день именин царевича Феодора Алексеевича он имел слабость позвать или допустить к себе на обед Стеньку и всех старших козаков: гостей нагрянуло больше ста человек.
У митрополита в кельях скрывалась вдова воеводы княгиня Прозоровская с двумя сыновьями: одному было 16, другому 8 лет. Стенька вспомнил о княжатах и велел привести к себе старшего: «Где казна, что сбиралась в Астрахани с торговых людей?» «Вся пошла на жалованье служилым людям», — отвечал мальчик и сослался на подьячего Алексеева, который подтвердил его слова. «А где ваши животы?» «Разграблены, — отвечал князь, — наш казначей отдавал их по твоему приказу, возил их твой есаул». После этого допроса Прозоровский висел вверх ногами на городской стене, подьячий на крюке за ребро. Аппетит был возбужден: Стенька велел вырвать у княгини Прозоровской и другого сына и повесить за ноги подле брата. На другой день старшего Прозоровского сбросили с стены; младшего сняли живым, высекли и отослали к матери; подьячий уже не дышал».
Из Астрахани путь разинцев лежал вверх по реке. Саратов и Самару постигла участь Астрахани и Царицына. Следующим городом у них на пути был Симбирск.
«Как только еще Стенька подошел к Симбирску и заставил Борятинского удалиться на север, воровские козаки с прелестными листами рассеялись вверх по Волге. В прелестных листах говорилось, что козаки идут против изменников-бояр и с ними идут Нечай-царевич, Алексей Алексеевич (недавно умерший) и патриарх Никон, изгнанный боярами. Бунт запылал на всем пространстве между Окою и Волгою; повторилось то, что мы уже видели в Смутное время здесь же, на восточной украйне, и во время восстания Хмельницкого на западной: в селах крестьяне начали истреблять помещиков и прикащиков их и толпами поднялись в козаки; заслышав приближение этих воровских шаек, в городах чернь бросалась на воевод и на приказных людей, впускала в город козаков, принимала атамана вместо воеводы, вводила козацкое устройство; воеводы и приказные люди, облихованные миром, на которых было много жалоб, истреблялись, одобренных не трогали. Как в Смутное время, поднялись варварские инородцы — мордва, чуваши и черемисы».
Тем временем в Симбирске воевода, оборонявший город, вывел свое войско за стены, оборонявшиеся такими же ненадежными, как и астраханцы, симбирцами. Бой был долгий, с утра до вечера, и жестокий и окончился вничью — сражающиеся с темнотой разошлись от усталости. Ночью казаки пошли на приступ стены и легко овладели ею, но воевода был не менее атамана упорен — и сумел выбить козаков со стены.
Месяц продолжалась осада Симбирска, четыре раза ходили козаки на стены, но все их приступы были отбиты. К городу подходила новая царская рать и Разин бросился на нее, но был разбит, сам был дважды ранен, после чего решил бежать. Сказав, астраханцам, царицынцам, саратовцам и самарцам, что идет преследовать воевод, он с одними своими донцами поплыл вниз по реке, где укрепился в городке, откуда начал свой поход. Воеводы, узнавшие о бегстве атамана, вышли в поле и порубили оставшихся.
Донские козаки, прослышавшие о поражении разинцев под Симбирском, решили, что, наконец-то, настал их час. Они осадили и штурмом взяли земляную крепость Разина, самого его взяли в плен и выдали царскому воеводе.
Эти события стали переломными. После пленения атамана переходы на сторону козаков местных стрельцов и горожан прекратились, одушевление восставших спало, их нестройные, кое-как вооруженные толпы уже не могли выстоять при встрече с царскими ратными людьми. Подавление очагов восстания заняло еще месяцы, но сомнений в исходе восстания больше не было. Расправы с мятежниками были столь же жестокими и массовыми, как и их мучительства и казни несколько месяцев назад.
Доставленный в Москву Степан Разин был жестоко пытан и четвертован в Москве на Болотной площади 6 июня 1671 года.
Получив военного союзника в лице Богдана Хмельницкого и его козаков, Московское царство с новой силой возобновило попытки присоединить к себе территории бывшего Древнерусского государства, чтобы титул «царь всея Руси» стал, наконец, реальностью. Союзником при этом виделась Швеция, давно уже находившаяся с Речью во враждебных отношениях (польские короли упорно претендовали также и на шведский престол).
Швеция уже завоевала некоторые территории на южном берегу Балтики и мечтала окончательно сделать это море своим «внутренним озером», чтобы полностью контролировать его оживленные торговые пути. В Швеции были очень обеспокоены московской экспансией — восточный союзник мог легко превратиться в противника.
Попытки наладить союзнические отношения с Речью Посполитой провалились (за отказ от претензий на шведский трон король Ян Казимир потребовал огромную компенсацию), и шведы приняли решение об интервенции. Весной 1655 года ее армии вошли в Польшу.
Очень быстро шведские войска, практически не встречая сопротивления, заняли всю Польшу и оккупировали территории Великого княжества на пути также начавшей наступление московской армии. Большинство видных польских и «литовских» магнатов признали над собой власть шведского короля Карла Х Густава. Польский король проиграл решающую битву и покинул страну. Казалось, дни польско-литовского государства сочтены…
Но на пути одного из шведских отрядов оказался католический Ясногорский монастырь в Ченстохове, в котором с 15-го века хранилась чудотворная икона Богоматери, почитаемая как католиками, так и православными, главный религиозный центр Польши. Несмотря на то, что на монастырских стенах было лишь 260 защитников, настоятель принял решение обороняться. Польские солдаты в составе шведского отряда отказались штурмовать монастырь, а все приступы шведов были отбиты — и они были вынуждены снять осаду. Как оказалось, это был поворотный момент во всей войне.
Этот небольшой эпизод «разбудил» поляков, показал, что сражаться можно и нужно при любом соотношении сил, он стал для всех примером того, как надо бороться за свои святыни. В этом эпизоде была и религиозная подоплека: католический монастырь с иконой, почитаемой и православными, штурмовали еретики-протестанты — и потерпели неудачу! Не иначе, сам Бог встал на сторону поляков…
В округе заполыхало стихийное, никем не подготовленное и не ожидаемое крестьянское восстание, против шведов началась партизанская война «хлопских» отрядов. Начался отказ польских полков от данной поначалу шведам присяги. «Очнулась» и шляхта, организовавшая союз, к которому потянулись все, кто хотел сражаться. Призванный этим союзом бежавший из страны король вернулся. Он торжественно дал обет улучшить положение крестьян и мещан, как только Польша обретёт свободу и отдал страну под покровительство Божьей Матери Ченстоховской, провозгласив ее Королевой Польши.
Но положение было отчаянным — практически вся территория Польши была захвачена шведами, полякам противостояли лучшие военачальники недавно закончившейся Тридцатилетней войны, а с востока вели успешное наступление московские войска.
Однако, события на восточной границе неожиданно стали развиваться в благоприятном для Речи направлении. Великий гетман литовский протестант Радзивилл давно мечтал отделить Великое княжество от Польши («Придёт время, — паны-поляки к дверям не попадут: через окна их выбрасывать будем») и искал контактов с протестантской Швецией. Теперь, оказавшись между Московией и Швецией, гетман признал над собой шведскую власть, шведские войска стали уже занимать города Княжества. Это заставило царя Алексея Михайловича приостановить военные действия и искать против Швеции союзника — с Речью Посполитой было заключено перемирие, по которому обе стороны обязались воевать со Швецией.
Недовольный перемирием на восточном фронте, Богдан Хмельницкий повел собственную войну и, соединившись с венгерским князем, пошел в Польшу на соединение со шведами. Поначалу этим союзным войскам сопутствовала удача (они взяли Краков и Варшаву), но затем войну Швеции объявили Австрия, Дания и Священная Римская империя, и шведским войскам пришлось покинуть венгров и запорожцев и двинуться на новых противников. Их армия начала отступать на юг, запорожцы разошлись по домам, а венгерские войска попали под удар крымской орды, были окружены и захвачены в плен.
Шведы еще целый год воевали на западном фронте и даже осаждали Копенгаген, но вынуждены были отступить перед объединившимися войсками и флотами противников. А после неожиданной смерти шведского короля Карла Х Густава война была окончена (1660 год). Речь Посполитая устояла. Во владении Швеции на южном побережье Балтики остались территории современной Эстонии и части Латвии. Выбить их оттуда было уже делом российского царя Петра I.
Одним из важнейших следствий «шведского потопа» было полное сворачивание польской реформации и изгнание из страны протестантов, до того в течение полутора столетий игравших важную роль в польском просвещении и культуре.
После «кровавого потопа» шляхту охватило желание сохранить и расширить свои «золотые вольности». Ян Казимир под сильнейшим давлением «вольного дворянства» вынужден был забыть о своем обете облегчить положение низов общества, а, объявив о планах усиления королевской власти, столкнулся с открытым шляхетским восстанием. Через восемь лет после «потопа» он отрекся от трона, сказав на прощание: «Дай Бог, чтобы я не был пророком, но говорю вам: если вы не одумаетесь и не измените своих порядков, то Польша погибнет от иноземцев. Москва оторвет у нее все русские земли и Литву до самого Буга, Нарвы и даже до Вислы; Пруссия возьмет Великую Польшу и польскую Пруссию. Австрия же, видя, что другие делят между собой наше добро, бросится на Краков и сопредельные воеводства, — и каждое из соседних государств пожелает лучше владеть частью нашего хозяйства, чем иметь его всё с вашим безвластием и вашими вольностями».
Первые английские просветители не были оригинальными мыслителями, «открывшими» какие-то новые, никому доселе неизвестные истины. Они обобщили мысли, которые в Англии 17 века буквально «носились в воздухе».
В трудах Локка, по словам его исследователей, вообще трудно найти хоть один оригинальный тезис. Но в них вошло множество отрывочных соображений, высказанных авторами бесчисленных политических памфлетов эпохи Английской революции. Все эти мысли были приведены в стройную и законченную систему, и на их основе Локк сформулировали ряд «политических аксиом», из которых исходили все последующие творцы политических теорий.
АВТОРИТАРНЫЙ — самовластный, жестко пресекающий сопротивление единоличной власти (буквально это слово можно перевести, как «Я сказал!»).
Авторитарный стиль поведения часто проявляется у главы семейства.
Авторитарные методы руководства могут развиваться и при самом демократическом устройстве власти: когда разные политические партии никак не могут договориться между собой, и президент (премьер-министр, канцлер) вынужден брать всю ответственность на себя и жестко проводить в жизнь единолично принимаемые решения.
Авторитарный режим в стране устанавливается тогда, когда спорам в обществе не видно конца, когда все политики окончательно перессорились между собой, когда демократически избранные коллективные органы власти (в первую очередь, парламент) не в состоянии принимать важных решений, а положение в стране всё больше ухудшается. Тогда конституцию изменяют таким образом, что право принимать решения почти полностью передается главе исполнительной власти, который теперь может проводить свой курс без обязательной оглядки на законодателей.
Авторитаризм — ещё не диктатура, но может в неё перерасти.
«Оканчивался XVII век, и сквозь вечереющий сумрак его уже проглядывал век дивный, мощный, деятельный, XVIII век; уже народы взглянули на себя, уже Монтескье писал, и душен становился воздух от близкой грозы»
(Александр Герцен)
Сложилось так, что приобщение России к европейской цивилизации началось в эпоху Просвещения, и именно воздухом «эпохи Разума» дышали первые «русские европейцы».
В ходе российской модернизации 18 века оказались опробованы на практике многие идеи Просвещения. Сложное переплетение идеологии Просвещения и практических нужд самодержавной власти придало деятельности Петра I и Екатерины II причудливую двойственность.
Георгий Федотов: «Новый этап борьбы за свободу начинается в XVIII веке»…
Кто-то когда-то должен был впервые сказать то, что для нас сегодня давно уже является прописными истинами. Именно в эпоху Просвещения закладывались основы — не только духовных поисков, но и практического жизнеустройства будущего человечества. Идеи Просвещения сегодня вошли в наше подсознание, стали чем-то само собой разумеющимся, почти инстинктами, которым мы следуем, не рассуждая, автоматически.
В современной России слово «либерал» стало оскорбительной кличкой. И это не только очень несправедливо. Несправедливо не только потому, что либеральные идеи незаметно, но прочно, пропитали сознание большинства наших соотечественников. Но и потому, что говорить и думать об этом наиболее эффективном общественном устройстве с пренебрежением, презрением, даже с ненавистью, по меньшей мере, глупо.
Та часть человечества, которая называется ныне «золотым миллиардом», оставила далеко позади весь остальной мир буквально во всех областях. Она сумела сделать это именно потому, что организовала свою общественную жизнь по принципам, которые впервые были сформулированы английскими обществоведами в конце 17-го века — в соответствии с либеральными принципами.
Томас Гоббс и Джон Локк давали обществу очень разные, порой противоположные рекомендации в решении его проблем, но, тем не менее, оба они стояли на одних и тех же базовых позициях. Они были первыми, кто сформулировал основополагающие принципы общества, которое позже назвали либеральным.
Каждый человек, рождаясь на свет, уже равен всем остальным тем, что обладает некими правами — правами естественными и неотчуждаемыми. И задача состоит в том, чтобы создать общество и государство, которые бы эти права уважали и защищали. В этом, собственно, и заключается идея либерализма.
Оставался вопрос о наборе этих естественных прав, который различные обществоведы, а потом и государства решали и формулировали по-разному. Но в целом общей идеи это не меняло.
В самом начале разработки либеральной идеи выявилось, что в ней не заложено какое-либо определенное государственное устройство. От государства требовалось только одно — уважение и защита естественных прав каждого отдельного человека.
Гоббс считал, что наилучшей формой такого — либерального — государства является неограниченная, абсолютная монархия. Но в этом утверждении было много слабых мест, оно вызывало много вопросов. Например, что будет, если абсолютный монарх не станет исполнять естественные законы и стремиться к миру? Или истолкует эти законы неправильно? И как вернуть к исполнению этих обязанностей монарха, над которым никто не властен? И почему либеральная идея должна быть обязательна для монарха, который оказывается во главе абсолютной власти лишь благодаря биологической случайности? Философ предложил вначале заключить общественный договор в отношении власти, но в дальнейшем характер этой власти оказывался зависимым лишь от случайностей рождения и воспитания высшего лица государства.
В последующей истории Европы были монархии, а потом и ненаследственные авторитарные режимы, диктатуры, которые имели, безусловно, либеральный характер. Но со временем количество прав, которыми должны быть наделены люди, все увеличивалось и увеличивалось, пока не оказывалось, что соблюсти их в условиях любого деспотизма не представляется возможным. Путь, предложенный Гоббсом, в истории также реализовывался, но был временным и вел, в конце концов, в тупик.
Локк же выдвинул проект государства, которое, как оказалось, способно развиваться и совершенствоваться чуть ли не бесконечно. Оно получило название «правовое государство».
В отличие от Гоббса, уверенного, что людей может обуздать только деспотия, Локк был более оптимистичен в отношении того, насколько люди способны к самоорганизации без всякого государства. Поэтому в центр своего проекта он поставил гражданское общество. Он уже тогда видел в своей стране множество самодеятельных организаций и был уверен в их большом будущем. И именно они, по мысли Локка, способны заключить между собой общественный договор об образовании государства — такого, какого они хотят. Сейчас такое государство характерно для стран, входящих в «золотой миллиард» человечества.
Круг интересов английских просветителей был очень широк, они стремились поставить на новую основу все области знания, все науки. Именно тогда, например, совершился настоящий переворот в педагогике — впервые подверглись критике традиционные методы и содержание воспитания и обучения.
Василий Ключевский о Локке:
«Европейской культуре редко доводилось выносить такие насмешки над собой, какою была его книга о воспитании. В своих университетах и школах поменьше и пониже она целые века громоздила сложное и с виду величественное здание школьной учености с ее мудреными доктринами, диспутами, диссертациями, теориями, цитатами, комментариями, а великий английский мыслитель, творец одной из самых глубоких теорий познания, в легкой, совсем неученой книжке повалил это громоздкое здание, возвестив, что молодому английскому джентльмену все это излишне и непригодно, а нужны ему самые простые вещи: нетолстая и нетёплая одежда, простая пища, приученные к холоду ноги, жесткая постель, свежий воздух, здравый рассудок, знание людей и природы, привычка молиться Богу утром и вечером, правдивое сердце и тому подобные принадлежности благовоспитанного и добродетельного человека».
Нетрудно видеть, что именно на этих идеях построена традиционная английская школа вплоть до наших дней.
Идеи английских просветителей вдохновили многих людей на континенте. Мысли, ими высказанные, становились все популярнее во многих странах, но с наибольшей готовностью их подхватили во Франции. И не англичане, а именно блестящая плеяда французских обществоведов и писателей завладела умами и сердцами нескольких поколений людей 18 века.
Они, действительно, были прекрасными популяризаторами, тонкими и остроумными, они были людьми светскими, вхожими во многие дома и салоны, где собирались «сливки» французского общества. И они были людьми смелыми — в стране, где они жили, их книги по постановлению судов и католической церкви публично сжигали на кострах (сожгли бы и их самих, но времена были уже не те…).
Но, если английские проекты искали пути к гражданскому миру, то французские — призывали к войне, были разрушительными, отрицающими, агрессивными. Разница эта была столь велика, что далеко не все исследователи вообще причисляют английских философов к веку Просвещения. Тем не менее, именно они сформулировали основные его понятия, которыми мы пользуемся до сих пор — «права человека», «гражданское общество», «общественный договор», «разделение властей».
Логическим завершением французской «ветви» Просвещения были взгляды Жан-Жака Руссо. Почитайте о них в Главе самым внимательным образом — эти мысли живы до сих пор.
Мысли, которые овладевают обществом, приобретают колоссальную силу, способную смести самые мощные бастионы. Поэтому с мыслями надо обходиться очень внимательно и осторожно — любая ошибка здесь обходится очень дорого.
Вот что писал французский историк 19 века Алексис де Токвиль, оглядываясь назад, на события конца 18 века в своей стране:
«…Королевское правительство, уничтожив вольности провинций и заменив собою все местные власти.., сосредоточило в своих руках все дела — как самые мелкие, так и наиболее важные… Франция принадлежала к числу европейских стран, в которых политическая жизнь уже давно угасла и где обыватели в наибольшей степени утратили деловой навык, привычку понимать смысл событий…
Поскольку в стране более не существовало… жизнеспособных политических корпораций и организованных партий и поскольку в отсутствие всех этих упорядоченных сил руководство зарождающемся общественным мнением выпало на долю одних только философов, то вполне можно было ожидать, что Революция будет руководствоваться не столько известными фактами, сколько отвлеченными и очень общими теориями. Можно было заранее предсказать, что нападкам подвергнутся не отдельные дурные законы, но все законы вообще и что старое государственное устройство Франции будет заменено совершенно новой системой управления, выдуманной литераторами».
А теперь — ТЕСТЫ. Они помогут нам лучше понять идеи и дух Просвещения — это задание на «распознавание образа».
Попробуйте рассортировать приведенные высказывания на те, что явно противоречат духу эпохи Просвещения и те, что явно ей соответствуют:
«Разум — это естественное откровение, с помощью которого вечный Отец света и источник всякого знания сообщает людям долю истины, данную им в пределах досягаемости их естественных способностей» (Локк)
«Чувство любви к себе каждое живое существо получило от природы, она же обязала нас уважать его и в других… Конечно, Бог мог бы создать существа, помышляющие только о благе других. Тогда бы купец совершал рейс в Индию ради милосердия, каменщик работал бы ради удобства своего ближнего и т.д. Но Бог устроил иначе, так не будем же осуждать инстинкт, который нам дан, используем его» (Вольтер)
«Что такое человек? Раб смерти, гость в своем доме, мимо проходящий путник» (Алкуин, 6 век)
«Человек совсем не загадка, … он снабжен чувствами, чтобы действовать, и разумом, чтобы управлять своими поступками» (Вольтер)
«Достаточно людям немного поразмыслить над своими поступками, над своими истинными интересами, над целью общества, и они поймут свой долг по отношению друг к другу. Хорошие законы заставят их хорошо поступать, и им не нужно будет получать с неба правила, необходимые для их жизни и счастья» (Гольбах)
«И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то добродетельного хотенья? С чего это вообразили они, что человеку надо непременно благоразумного выгодного хотенья? Человеку надо — одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» (Достоевский)
«Народ надо силой принуждать к добру» (Фурье)
«Разум знает только одну мерку для оценки людей или вещей — реальную и постоянную пользу, какую от них получает род человеческий» (Гольбах)
«Никакой человек ни при каких условиях и ни по какой причине не может рассматриваться как средство для каких бы то ни было посторонних целей — он не может быть средством или орудием ни для блага другого лица, ни для блага целого класса, ни, наконец, для так называемого общего блага, т.е. блага большинства людей» (Владимир Соловьев)
«Наблюдая ослепление и ничтожество человека и странные противоречия, которые кроются в его натуре, глядя на молчащую вселенную, в которой человек без света, предоставленный самому себе, будто заблудившийся в одном из уголков, не зная Того, Кто его сюда бросил, что он должен здесь делать, что с ним будет, когда он умрет, — я прихожу в ужас… Меня восхищает, что люди, находясь в таком жалком состоянии, не предаются отчаянию» (Паскаль, 17 век)
«Что это за человек, который не действует, а предается самосозерцанию? Или он дурак, бесполезный обществу, или не должен жить» (Вольтер)
«Растет новое поколение, которое ненавидит фанатизм. Наступит день, когда у руководства встанут философы. Готовится царство разума» (Вольтер)
«Религия наша несомненно самая смехотворная, самая нелепая и самая кровавая из всех, когда-либо осквернявших мир» (Вольтер)
«Так как назначение людей состоит в том, чтобы сохранять себя, питать, одевать и принимать участие в общественной деятельности, то религия не должна слишком поощрять их к созерцательной жизни» (Монтескье)
«Трудно вообразить, какая же в том честь Богу, если Его славят создания, не способные различить, что достойно хвалы и что превосходно в самом роде человеческом» (Энтони Шефтсбери, 18 век)
«Что касается Иисуса из Назарета, … то я думаю, что его учение о нравственности и его религия — лучшее из того, что мир когда-либо знал или может узнать. Однако, мне кажется, оно подверглось различным вредным изменениям, и у меня… есть некоторые сомнения в его божественности» (Франклин)
«Народ, который думает, что честными делает людей вера, а не хорошие законы, кажется мне весьма отсталым». (Дидро)
«Люди не злы, но подчинены своим интересам. Нужно поэтому сетовать не на злонравие людей, а на невежество законодателей, которые всегда противопоставляли частный интерес общему интересу… Моралисты не имели до сих пор никакого успеха, потому что надо покопаться в законодательстве, чтобы вырвать корни, порождающие порок» (Гельвеций)
«Каков бы ни был общественный организм, порочная природа граждан всегда будет давать себя знать своими дурными действиями. Нет такой политической алхимии, при помощи которой возможно было бы превратить свинцовые инстинкты в золотые нравы» (Спенсер, 19 век)
«Человек создан для общества. Отделите его, изолируйте, и его идеи станут хаотичными, его характер извратится, множество уродливых страстей возникнут в его сердце. Сумасбродные мысли пустят ростки в его уме, как тернии на дикой земле» (Дидро)
«Любое общество требует взаимного приспособления, уравнения и поэтому, чем общество больше — тем оно пошлее. Человек может быть всецело самим собой лишь пока он один; кто не любит одиночества — тот не любит свободы, ибо лишь в одиночестве можно быть свободным» (Шопенгауэр, 19 век)
«Если исследовать, в чем именно состоит наибольшее благо всех, которое должно быть целью всякой системы законодательства, то мы найдем, что благо это сводится к двум важнейшим вещам: свободе и равенству; свободе — потому, что всякая частная зависимость равносильна отнятию у государственного организма некоторой силы; равенство — потому, что свобода не может существовать без равенства» (Руссо)
«..Поступать лишь под воздействием своего желания есть рабство, а подчиняться закону, который ты сам для себя установил, есть свобода» (Руссо)
«Свобода — это то состояние, которого достигают мудрые. Всем же остальным она неведома» (Зенон, 5 век до н. э.)
«Если … учить граждан с достаточно раннего возраста всегда рассматривать свою собственную личность не иначе, как с точки зрения ее отношений с Государством в целом, и смотреть на свое собственное существование лишь, так сказать, как на часть существования Государства, то они смогут в конце концов прийти к своего рода отождествлению себя с этим большим целым …» (Руссо)
«Когда народ силён, армия вдвое слабее, когда народ слаб, армия вдвое сильнее. Когда народ слаб — государство сильное, когда государство сильное — народ слаб. Поэтому государство, идущее истинным путём, стремится ослабить народ» (Шан Ян, 4 в. до н.э.)
«Чем лучше устроено Государство, тем больше в умах граждан заботы общественные дают ему перевес над заботами личными. Там даже гораздо меньше личных забот, ибо поскольку сумма общего блага составляет более значительную часть блага каждого индивидуума, то последнему приходится меньше добиваться его путем собственных усилий» (Руссо)
«Я желаю преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов.
Первых, чтобы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они, хотя с бородами, в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал и слыхал я учащих в Германии пасторов».
(Петр I)
В «Великое посольство» вошло до 250 человек. Оно посетило Ригу, Кёнигсберг, Бранденбург, Голландию, Англию, Австрию. Намеченные поездки в Венецию и в Ватикан для встречи с Папой римским сорвались из-за сообщения о стрелецком бунте на родине.
Посольство завербовало в Россию несколько сотен специалистов по корабельному делу, закупило военное и прочее оборудование.
Пётр поработал плотником на верфях Ост-Индской компании (при участии царя был построен корабль «Пётр и Павел»). В Англии он посетил литейный завод, арсенал, парламент, Оксфордский университет, Гринвичскую обсерваторию и Монетный двор (смотрителем которого в то время был Исаак Ньютон).
Он дважды встречался с новым английским королем Вильгельмом III Оранским в обоих его владениях, Англии и Голландии, подружился с ним, и они вели долгие беседы.
Его интересовали прежде всего технические достижения стран Запада, а не условия, в которых эти достижения проявились. Рассказывают, что посетив Вестминстер-Холл, Петр увидел там адвокатов высшего ранга в их мантиях и париках. Он спросил: «Что это за народ и что они тут делают?». Ему ответили: «Это все законники, Ваше Величество». «Законники! — удивился Петр. — К чему они? Во всем моем царстве есть только два законника, и то я полагаю одного из них повесить, когда вернусь домой»…
Удивительно, но станица Зимовейская на Дону дала русской истории сразу двух предводителей казацко-крестьянских восстаний. В 1630 году здесь родился Степан Разин, а в 1742-м — Емельян Пугачев.
Пугачев был участником Семилетней войны (он воевал в том самом корпусе, который Петр III послал на помощь Фридриху), его имя можно найти в рапортах об отличившихся в русско-турецкой войне. Он помог бежать со службы своему зятю, а когда их поймали, бежал из-под ареста. Бежал в Польшу, а потом под видом возвращающегося на родину старообрядца вернулся в Россию, в Оренбургскую губернию.
И здесь он выдал себя за свергнутого женой, но «чудесно спасшегося» императора Петра III. Казаки, предводители только что подавленного бунта (1772), тайно ездили к скрывавшемуся «монарху», разговаривали с ним и — поверили. Впрочем, когда уже были обговорены планы нового восстания, Пугачев признался нескольким своим новым сподвижникам, что он не царь, а простой донской казак. На что получил ответ: «…Вить-де мне в том нужды нет: хоша ты и донской казак, только-де мы уже за государя тебя признали, так тому-де и быть».
Наконец, к выступлению все было готово. 17 сентября 1773 года шесть десятков казаков во главе с «императором Петром Федоровичем» развернули сохраненные ими знамена своего прошлогоднего восстания и двинулись на Яицкий городок (современный Уральск). Но первый приступ оказался неудачным и отряд, к которому примыкали все новые группы казаков и крестьян пошел вверх по реке, громя по дороге небольшие крепостцы пограничной Яицкой оборонительной линии. Взятие этих укрепленных пунктов проходило по сценарию, описанному Пушкиным в «Капитанской дочке» — казаки переходили на сторону атакующих, офицеры дрались до последнего, выживших ждала виселица.
Казаки очень плотно опекали своего предводителя, не давая никому постороннему влиять на принятие решений. Пугачеву однажды приглянулась дочь одного из комендантов крепостей и он велел поместить ее в отдельной палатке вместе с малолетним братом, казаки же пристрелили обоих. Так же поступали они и с офицерами, которых Пугачев помиловал и оставил служить при себе. Казнили и тех казаков, кто не признавал Пугачева «императором Петром».
После указа, отдававшего все земли, реки, леса и соль местным жителям, к восставшему войску стали приставать и отряды башкир, татар и калмыков. С этим разноплеменным войском Пугачев приступил к столице края, Оренбургу. Не сумев взять эту более серьезную крепость, восставшие начали осаду. Сам Пугачев расположился в соседней деревне в большой избе, стены которой выложили золотой фольгой и назвали ее «царским дворцом». Комендант крепости датчанин Рейнсдорп посулил прощение разбойнику Хлопуше, сидевшему в оренбургской тюрьме, за то, чтобы он убил Пугачева, но тот, выйдя на волю, присоединился к осаждавшим.
Оставив вместо себя руководить осадой Оренбурга атамана Лысова, Пугачев едет в Яицкий городок, в котором еще сопротивляется городская крепость. Тут по настоянию ближних казаков он выбирает себе жену — семнадцатилетнюю девушку. Осада укреплений тем временем продолжается, но защитники упорно держатся. Не помог даже подкоп, взрыв которого не смог уничтожить порохового запаса осажденных.
До вернувшегося под Оренбург Пугачева дошли жалобы на Лысова, который насильно собирал в окрестных деревнях продовольствие для казацкой армии. Резкий разговор хмельных атаманов кончился тем, что Лысов ударил Пугачева копьем, и если бы не кольчуга, то казацкое восстание называлось бы не «пугачевщиной», а как-то иначе. Лысова повесили.
Тем временем, государство, осознав, наконец, масштабы бунта взялось за пугачевцев всерьез и большими силами. Две колонны правительственных войск, пошедшие на выручку Оренбургу, отогнали от него повстанцев. Крупное столкновение у станицы Татищевой окончилось первым тяжелым поражением ожесточенно сражавшихся пугачевцев. Сам Пугачев с сотней своих телохранителей ускользнул от плена. Он ушел на крупнейший в то время в стране железоделательный Белореченский завод.
И здесь, казалось, разгромленный, Пугачев обрел передышку от поражений — умер командующий правительственными войсками и среди генералов месяц шел спор о том, кто будет новым главнокомандующим. Тем временем для пугачевцев на заводе наладили производство оружия, к нему подошли новые отряды башкир. Все можно было начинать сначала.
И снова вал восставших прокатился по крепостцам оборонительной линии. Во взятой Магнитке (современный Магнитогорск) к Пугачеву присоединились ранее разбитые отряды казаков, а также крепостных, работавших на металлургических заводах. И снова они были разбиты правительственными войсками, и вновь соединились, чтобы двинуться на Казань.
В Казани им удалось захватить часть города, в которой располагалась городская тюрьма. Выпустив оттуда арестованных, Пугачев неожиданно увидел там свою прежнюю, «донскую», семью — жену и троих детей. Их тут же изолировали, поселив в отдельной палатке. Пугачев говорил про них, что «ето-де друга моего Емельяна Иваныча, донскова казака, жена, он-де за мое имя засечен кнутом».
Но когда на помощь обороняющим Казань подошли правительственные войска, пугачевцы потерпели очередное поражение и откатились в низовья Волги. Башкиры дальше поддерживать «Петра III» отказались, и казаки начали решать, что делать дальше. Пугачев предлагал пробираться на Днепр к тамошним казакам или в Турцию. Но среди его соратников уже вызрел план обменять своего предводителя на собственное помилование. Улучив момент, когда Пугачев отдалился от основных сил отряда, его полковники бросились и связали «государя Петра III». Через несколько дней его уже допрашивали в выдержавшем многомесячную осаду Яицком городке.
Прибывший в городок генерал-поручик Александр Суворов допросил Пугачева и в деревянной клетке, сооруженной его «чудо-богатырями», повез его в Симбирск, а затем пехотная рота с пушками отконвоировала самозванца в Москву. Здесь в пыточных застенках и на очных ставках выявилась полная картина бунта. Суд приговорил Пугачева и нескольких его бывших соратников к смертной казни. Четвертование Пугачева было облегчено тем, что ему сначала отрубили голову, и только затем руки и ноги. Это было последним четвертованием в России и предпоследней смертной казнью вплоть до 1906 года.
Обе семьи Пугачева поместили в Кекскгольмскую крепость. Казацкие полковники, выдавшие своего предводителя, были приговорены к пожизненному поселению на территории современной Эстонии.