Решающей силой третьей Думы стали «октябристы» — они были единственной партией в стране, которую удовлетворяла сложившаяся после революции компромиссная политическая система: все более левые партии были недовольны сохранившейся реальной властью царя, более правые – ограничением самодержавия. Вся программа этой партии, собственно, выражалась в ее названии — «Союз 17 октября» — октябристы считали необходимым поддерживать власть, пока она выполняет положения царского Манифеста. Лидер партии Александр Гучков готов был выдать Столыпину «кредит доверия» под обещанные правительством реформы и даже, жертвуя собственной репутацией, одобрить военно-полевые суды.

 

 

 

***

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа,

Среди немолчного напева

Глубокой тишины лесной…

 

 

***

Сусальным золотом горят

В лесах рождественские елки,

В кустах игрушечные волки

Глазами страшными глядят.

 

О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода

Всегда смеющийся хрусталь!

 

 

***

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

 

Немножко красного вина,

Немного солнечного мая, –

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

 

 

***

Воздух пасмурный влажен и гулок;

Хорошо и нестрашно в лесу.

Легкий крест одиноких прогулок

Я покорно опять понесу.

 

И опять к равнодушной отчизне

Дикой уткой взовьется упрек, –

Я участвую в сумрачной жизни

И невинен, что я одинок!

 

Выстрел грянул. Над озером сонным

Крылья уток теперь тяжелы,

И двойным бытием отраженным

Одурманены сосен стволы.

 

Небо тусклое с отсветом странным –

Мировая туманная боль –

О позволь мне быть также туманным

И тебя не любить мне позволь.

 

 

***

Образ Твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» – сказал я по ошибке,

сам того не думая сказать.

 

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади.

 

 

***

От легкой жизни мы сошли с ума.

С утра вино, а вечером похмелье.

Как удержать напрасное веселье,

Румянец твой, о пьяная чума?

 

В пожатьи рук мучительный обряд,

На улицах ночные поцелуи,

Когда речные тяжелеют струи,

И фонари как факелы горят.

 

Мы смерти ждем, как сказочного волка,

Но я боюсь, что раньше всех умрет

Тот, у кого тревожно-красный рот

И на глаза спадающая челка.

 

 

ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТРОФЫ

               Николаю Гумилеву

Над желтизной правительственных зданий

Кружилась долго мутная метель,

И правовед опять садится в сани,

Широким жестом запахнув шинель.

 

Зимуют пароходы. На припеке

Зажглось каюты толстое стекло.

Чудовищна, как броненосец в доке,-

Россия отдыхает тяжело.

 

А над Невой — посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И государства жесткая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

 

Тяжка обуза северного сноба —

Онегина старинная тоска;

На площади Сената — вал сугроба,

Дымок костра и холодок штыка…

 

Черпали воду ялики, и чайки

Морские посещали склад пеньки,

Где, продавая сбитень или сайки,

Лишь оперные бродят мужики.

 

Летит в туман моторов вереница;

Самолюбивый, скромный пешеход —

Чудак Евгений — бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет!

 

 

***

Отравлен хлеб и воздух выпит.

Как трудно раны врачевать!

Иосиф, проданный в Египет,

Не мог сильнее тосковать!

 

Под звездным небом бедуины,

Закрыв глаза и на коне,

Слагают вольные былины

О смутно пережитом дне.

 

Не много нужно для наитий:

Кто потерял в песке колчан,

Кто выменял коня – событий

Рассеивается туман;

 

И если подлинно поется

И полной грудью – наконец,

Всё исчезает: остается

Пространство, звезды и певец!

 

 

***

«Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит.

Прозрачный стакан с ледяною водою.

И в мир шоколада с румяной зарею,

В молочные Альпы мечтанье летит.

 

Но, ложечкой звякнув, умильно глядеть,

Чтоб в тесной беседке, средь пыльных акаций,

Принять благосклонно от булочных граций

В затейливой чашечке хрупкую снедь…

 

Подруга шарманки, появится вдруг

Бродячего ледника пестрая крышка –

И с жадным вниманием смотрит мальчишка

В чудесного холода полный сундук.

 

И боги не ведают – что он возьмет:

Алмазные сливки иль вафлю с начинкой?

Но быстро исчезнет под тонкой лучинкой,

Сверкая на солнце, божественный лед.

 

 

***

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

 

Как журавлиный клин в чужие рубежи, –

На головах царей божественная пена, –

Куда плывете вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

 

И море, и Гомер – все движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море Черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

 

 

***

Обиженно уходят на холмы,

Как Римом недовольные плебеи,

Старухи-овцы – черные халдеи,

Исчадье ночи в капюшонах тьмы.

 

Их тысячи – передвигают все,

Как жердочки, мохнатые колени,

Трясутся и бегут в курчавой пене,

Как жеребья в огромном колесе.

 

Им нужен царь и черный Авентин,

Овечий Рим с его семью холмами,

Собачий лай, костер под небесами

И горький дым жилища и овин.

 

На них кустарник двинулся стеной,

И побежали воинов палатки,

Они идут в священном беспорядке.

Висит руно тяжелою волной.

 

 

***

На розвальнях, уложенных соломой,

Едва прикрытые рогожей роковой,

От Воробьевых гор до церкови знакомой

Мы ехали огромною Москвой.

 

А в Угличе играют дети в бабки,

И пахнет хлеб, оставленный в печи.

По улицам меня везут без шапки,

И теплятся в часовне три свечи.

 

Не три свечи горели, а три встречи –

Одну из них сам Бог благословил,

Четвертой не бывать, а Рим далече, –

И никогда он Рима не любил.

 

Ныряли сани в черные ухабы,

И возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

Переминались у ворот.

 

Сырая даль от птичьих стай чернела,

И связанные руки затекли;

Царевича везут, немеет страшно тело –

И рыжую солому подожгли.



 

ДЕКАБРИСТ

 

«Тому свидетельство языческий сенат,-

Сии дела не умирают»

Он раскурил чубук и запахнул халат,

А рядом в шахматы играют.

 

Честолюбивый сон он променял на сруб

В глухом урочище Сибири,

И вычурный чубук у ядовитых губ,

Сказавших правду в скорбном мире.

 

Шумели в первый раз германские дубы,

Европа плакала в тенетах,

Квадриги черные вставали на дыбы

На триумфальных поворотах.

 

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

С широким шумом самовара

Подруга рейнская тихонько говорит,

Вольнолюбивая гитара.

 

Еще волнуются живые голоса

О сладкой вольности гражданства,

Но жертвы не хотят слепые небеса,

Вернее труд и постоянство.

 

Все перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Все перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.



 

СУМЕРКИ СВОБОДЫ

 

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

Опущен грузный лес тенет.

Восходишь ты в глухие годы —

О солнце, судия, народ.

 

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берет.

Прославим власти сумрачное бремя,

Ее невыносимый гнет.

B ком сердце есть — тот должен слышать, время,

Как твой корабль ко дну идет.

 

Мы в легионы боевые

Связали ласточек — и вот

Не видно солнца, вся стихия

Щебечет, движется, живет;

Сквозь сети — сумерки густые —

Не видно солнца и земля плывет.

 

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,

Скрипучий поворот руля.

Земля плывет. Мужайтесь, мужи,

Как плугом, океан деля.

Мы будем помнить и в летейской стуже,

Что десяти небес нам стоила земля.

 

 

***

Я не искал в цветущие мгновенья

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,

Но в декабре — торжественное бденье —

Воспоминанье мучит нас!

 

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя:

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

 

Но, если эта жизнь — необходимость бреда,

И корабельный лес — высокие дома —

Лети, безрукая победа —

Гиперборейская чума!

 

На площади с броневиками

Я вижу человека: он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон!

 

Касатка, милая Кассандра,

Ты стонешь, ты горишь — зачем

Стояло солнце Александра

Сто лет назад, сияло всем?

 

Кагда-нибудь в столице шалой,

На скифском празднике, на берегу Невы,

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы…

 

 

***

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал соленые нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.

Как я ненавижу пахучие древние срубы.

 

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,

Зубчатыми пилами в стены врезаются крепко,

Никак не уляжется крови сухая возня,

И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

 

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел!

Зачем преждевременно я от тебя оторвался!

Еще не рассеялся мрак и петух не пропел,

Еще в древесину горячий топор не врезался.

 

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,

И чувствует город свои деревянные ребра,

Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,

И трижды приснился мужам соблазнительный образ.

 

Где милая Троя? где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник.

И падают стрелы сухим деревянным дождем,

И стрелы другие растут на земле, как орешник.

 

Последней звезды безболезненно гаснет укол,

И серою ласточкой утро в окно постучится,

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол

На стогнах шершавых от долгого сна шевелится.



 

***

Когда Психея-жизнь спускается к теням

В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной,

Слепая ласточка бросается к ногам

С стигийской нежностью и веточкой зеленой.

 

Навстречу беженке спешит толпа теней,

Товарку новую встречая причитаньем,

И руки слабые ломают перед ней

С недоумением и робким упованьем.

 

Кто держит зеркало, кто баночку духов –

Душа ведь женщина, – ей нравятся безделки,

И лес безлиственный призрачных голосов

Сухие жалобы кропят, как дождик мелкий.

 

И в нежной сутолке, не зная, что начать,

Душа не узнает прозрачные дубравы;

Дохнет на зеркало, и медлит передать

Лепешку медную с туманной переправы.



 

***

Умывался ночью на дворе –

Твердь сияла грубыми звездами.

Звездный луч, как соль на топоре,

Стынет бочка с полными краями.

 

На замок закрыты ворота,

И земля по совести сурова, –

Чище правды свежего холста

Вряд ли где отыщется основа.

 

Тает в бочке, словно соль, звезда,

И вода студеная чернее,

Чище смерть, соленее беда,

И земля правдивей и страшнее.



 

***

Кому зима – арак и пунш голубоглазый,

Кому душистое с корицею вино,

Кому жестоких звезд соленые приказы

В избушку дымную перенести дано.

 

Немного теплого куриного помета

И бестолкового овечьего тепла;

Я всё отдам за жизнь – мне так нужна забота –

И спичка серная меня б согреть могла.

 

Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,

Как яблоня зимой в соломе голодать,

Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому

И шарить в пустоте, и терпеливо ждать.

 

Пусть заговорщики торопятся по снегу

Отарою овец, и хрупкий наст скрипит,

Кому зима – полынь и горький дым – к ночлегу,

Кому – крутая соль торжественных обид.

 

О, если бы поднять фонарь на длинной палке,

С собакой впереди идти под солью звезд,

И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке.

А белый, белый снег до боли очи ест.



 

***

С розовой пеной усталости у мягких губ

Яростно волны зеленые роет бык,

Фыркает, гребли не любит – женолюб,

Ноша хребту непривычна, и труд велик.

 

Изредка выскочит дельфина колесо

Да повстречается колючий морской ёж,

Нежные руки Европы – берите всё,

Где ты для выи желанней ярмо найдешь.

 

Горько внимает Европа могучий плеск,

Тучное море кругом закипает в ключ,

Видно, страшит ее вод маслянистый блеск,

И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

 

О, сколько раз ей милее уключин скрип,

Лоном широкая палуба, гурт овец,

И за высокой кормою мелькание рыб –

С нею безвесельный дальше плывет гребец!



 

***

Кто время целовал в измученное темя –

С сыновней нежностью потом

Он будет вспоминать, как спать ложилось время

В сугроб пшеничный за окном.

 

Кто веку поднимал болезненные веки –

Два сонных яблока больших –

Он слышит вечно шум, когда взревели реки

Времен обманных и глухих.

 

Два сонных яблока у века властелина

И глиняный прекрасный рот,

Но к млеющей руке стареющего сына

Он, умирая, припадет.

 

Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох,

Еще немного – оборвут

Простую песенку о глиняных обидах

И губы оловом зальют.

 

О глиняная жизнь! О умиранье века!

Боюсь, лишь тот поймет тебя,

В ком беспомощная улыбка человека,

Который потерял себя.

 

Какая боль – искать потерянное слово,

Больные веки поднимать

И с известью в крови, для племени чужого

Ночные травы собирать.

 

Век. Известковый слой в крови больного сына

Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,

И некуда бежать от века-властелина…

Снег пахнет яблоком, как встарь.

 

Мне хочется бежать от моего порога.

Куда? На улице темно,

И, словно сыплют соль мощеною дорогой,

Белеет совесть предо мной.

 

 

***

Жизнь упала, как зарница,

Как в стакан воды ресница.

Изолгавшись на корню,

Никого я не виню.

 

Хочешь яблока ночного,

Сбитню свежего, крутого,

Хочешь, валенки сниму,

Как пушинку, подниму.

 

Ангел в светлой паутине

В золотой стоит корзине,

Свет фонарного луча –

До высокого плеча.

 

Разве кошка, встрепенувшись,

Черным зайцем обернувшись,

Вдруг простегивает путь,

Исчезая где-нибудь…

 

Как дрожала губ малина,

Как поила чаем сына,

Говорила наугад,

Ни к чему и не впопад.

 

Как нечаянно запнулась,

Изолгалась, улыбнулась –

Так, что вспыхнули черты

Неуклюжей красоты.

 

Есть за куколем дворцовым

И за кипенем садовым

Заресничная страна, –

Там ты будешь мне жена.

 

Выбрав валенки сухие

И тулупы золотые,

Взявшись за руки, вдвоем

Той же улицей пойдем,

 

Без оглядки, без помехи

На сияющие вехи –

От зари и до зари

Налитые фонари.

 

Безвестно умер в лагере под Владивостоком весной 1938 года

 

 

 

***

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

 

Достать пролетку. За шесть гривен,

Чрез благовест, чрез клик колес,

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

 

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

 

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

 

 

***

Как бронзовой золой жаровень,

Жуками сыплет сонный сад.

Со мной, с моей свечою вровень

Миры расцветшие висят.

 

И, как в неслыханную веру,

Я в эту ночь перехожу,

Где тополь обветшало-серый

Завесил лунную межу,

 

Где пруд, как явленная тайна,

Где шепчет яблони прибой,

Где сад висит постройкой свайной

И держит небо пред собой.

 

 

***

Пью горечь тубероз, небес осенних горечь

И в них твоих измен горящую струю.

Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,

Рыдающей строфы сырую горечь пью.

 

Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим.

Надежному куску объявлена вражда.

Тревожный ветр ночей – тех здравиц виночерпье,

Которым, может быть, не сбыться никогда.

 

Наследственность и смерть – застольцы наших трапез.

И тихою зарей – верхи дерев горят –

В сухарнице, как мышь, копается анапест,

И Золушка, спеша, меняет свой наряд.

 

Полы подметены, на скатерти – ни крошки,

Как детский поцелуй, спокойно дышит стих,

И Золушка бежит – во дни удач на дрожках,

А сдан последний грош – и на своих двоих.

 

 

***

В посаде, куда ни одна нога

Не ступала, лишь ворожеи да вьюги

Ступала нога, в бесноватой округе,

Где и то, как убитые, спят снега, –

 

Постой, в посаде, куда ни одна

Нога не ступала, лишь ворожеи

Да вьюги ступала нога, до окна

Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.

 

Не зги не видать, а ведь этот посад

Может быть в городе, в Замоскворечьи,

В Замостьи, и прочая (в полночь забредший

Гость от меня отшатнулся назад).

 

Послушай, в посаде, куда ни одна

Нога не ступала, одни душегубы,

Твой вестник – осиновый лист, он безгубый,

Безгласен, как призрак, белей полотна!

 

Метался, стучался во все ворота,

Кругом озирался, смерчом с мостовой…

– Не тот это город, и полночь не та,

И ты заблудился, ее вестовой!

 

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.

В посаде, куда ни один двуногий…

Я тоже какой-то… я сбился с дороги:

– Не тот это город, и полночь не та.

 

 

***

Что почек, что клейких заплывших огарков

Налеплено к веткам! Затеплен

Апрель. Возмужалостью тянет из парка,

И реплики леса окрепли.

 

Лес стянут по горлу петлею пернатых

Гортаней, как буйвол арканом,

И стонет в сетях, как стенает в сонатах

Стальной гладиатор органа.

 

Поэзия! Греческой губкой в присосках

Будь ты, и меж зелени клейкой

Тебя б положил я на мокрую доску

Зеленой садовой скамейки.

 

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,

Вбирай облака и овраги,

А ночью, поэзия, я тебя выжму

Во здравие жадной бумаги.



 

***

За окнами давка, толпится листва,

И палое небо с дорог не подобрано.

Всё стихло. Но что это было сперва!

Теперь разговор уж не тот и по-доброму.

 

Сначала всё опрометью, вразноряд

Ввалилось в ограду деревья развенчивать,

И попранным парком из ливня – под град,

Потом от сараев – к террасе бревенчатой.

 

Теперь не надышишься крепью густой.

А то, что у тополя жилы полопались, –

Так воздух садовый, как собы настой,

Шипучкой играет от горечи тополя.

 

Со стекол балконных, как с бедер и спин

Озябших купальщиц, – ручьями испарина.

Сверкает клубники мороженый клин,

И градинки стелются солью поваренной.

 

Вот луч, покатясь с паутины, залег

В крапиве, но, кажется, это ненадолго,

И миг недалек, как его уголек

В кустах разожжется и выдует радугу.

 



***

Я клавишей стаю кормил с руки

Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.

Я вытянул руки, я встал на носки,

Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

 

И было темно. И это был пруд

И волны. – И птиц из породы люблю вас,

Казалось, скорей умертвят, чем умрут

Крикливые, черные, крепкие клювы.

 

И это был пруд. И было темно.

Пылали кубышки с полуночным дегтем.

И было волною обглодано дно

У лодки. И грызлися птицы у локтя.

 

И ночь полоскалась в гортанях запруд.

Казалось, покамест птенец не накормлен,

И самки скорей умертвят, чем умрут

Рулады в крикливом, искривленном горле.

 

 

***

Еще о всходах молодых

Весенний грунт мечтать не смеет.

Из снега выкатив кадык,

Он берегом речным чернеет.

 

Заря, как клещ, впилась в залив,

И с мясом только вырвешь вечер

Из топи. Как плотолюбив

Простор на севере зловещем!

 

Он солнцем давится взаглот

И тащит эту ношу по мху.

Он шлепает ее об лед

И рвет, как розовую семгу.

 

Капель до половины дня,

Потом, морозом землю скомкав,

Гремит плавучих льдин резня

И поножовщина обломков.

 

И ни души. Один лишь хрип,

Тоскливый лязг и стук ножовый,

И сталкивающихся глыб

Скрежещущие пережевы.

 



***

Коробка с красным померанцем –

Моя каморка.

О, не об номера ж мараться

По гроб, до морга!

 

Я поселился здесь вторично

Из суеверья.

Обоев цвет, как дуб, коричнев

И – пенье двери.

 

Из рук не выпускал защелки.

Ты вырывалась.

И чуб касался чудной челки

И губы – фиалок.

 

О неженка, во имя прежних

И в этот раз твой

Наряд щебечет, как подснежник

Апрелю: «Здравствуй!»

 

Грех думать – ты не из весталок:

Вошла со стулом,

Как с полки, жизнь мою достала

И пыль обдула.

 

 

***

«Не трогать, свежевыкрашен» –

Душа не береглась,

И память – в пятнах икр и щек,

И рук, и губ, и глаз.

 

Я больше всех удач и бед

За то тебя любил,

Что пожелтелый белый свет

С тобой – белей белил.

 

И мгла моя, мой друг, божусь,

Он станет как-нибудь

Белей, чем бред, чем абажур,

Чем белый бинт на лбу!

 

 

***

Душистою веткою машучи,

Вбирая впотьмах это благо,

Бежала на чашечку с чашечки

Грозой одуренная влага.

 

На чашечку с чашечки скатываясь,

Скользнула по двум, – и в обеих

Огромною каплей агатовою

Повисла, сверкает, робеет.

 

Пусть ветер, по таволге веющий,

Ту капельку мучит и плющит.

Цела, не дробится, – их две еще

Целующихся и пьющих.

 

Смеются и вырваться силятся

И выпрямиться, как прежде,

Да капле из рылец не вылиться,

И не разлучатся, хоть режьте.

 

 

***

Ужасный! – Капнет и вслушается:

Все он ли один на свете

Мнет ветку в окне, как кружевце,

Или есть свидетель.

 

Но давится внятно от тягости

Отеков – земля ноздревая,

И слышно: далеко, как в августе,

Полуночь в полях назревает.

 

Ни звука. И нет соглядатаев.

В пустынности удостоверясь,

Берется за старое – скатывается

По кровле, за желоб и через.

 

К губам поднесу и прислушаюсь:

Все я ли один на свете,

Готовый навзрыд при случае,

Или есть свидетель.

 

Но тишь. И листок не шелохнется.

Ни признака зги, кроме жутких

Глотков и плескания в шлепанцах,

И вздохов, и слез в промежутке.

 

Гроза, как жрец, сожгла сирень

И дымом жертвенным застлала

Глаза и тучи. Расправляй

Губами вывих муравья.

 

Звон ведер сшиблен набекрень.

О, что за жадность: неба мало?!

В канаве бьется сто сердец.

Гроза сожгла сирень, как жрец.

 

В эмали луг. Его лазурь,

Когда мы зябли, – соскоблили.

Но даже зяблик не спешит

Стряхнуть алмазный хмель с души.

 

У кадок пьют еще грозу

Из сладких шапок изобилья,

И клевер бурен и багров

В бордовых брызгах маляров.

 

К малине липнут комары,

Однако ж хобот малярийный,

Как раз сюда вот, изувер,

Где роскошь лета розовей?!

 

Сквозь блузу заронить нарыв

И сняться красной балериной?

Всадить стрекало озорства

Где кровь как мокрая листва?!

 

О, верь игре моей, и верь

Гремящей вслед тебе мигрени!

Так гневу дня судьба гореть

Дичком в черешенной коре.

 

Проверила? Теперь, теперь

Приблизь лицо, и, в озареньи

Святого лета твоего,

Раздую я в пожар его!

 

 

***

Я от тебя не утаю:

Ты прячешь губы в снег жасмина,

Я чую на моих тот снег,

Он тает на моих во сне.

 

Куда мне радость деть мою?

В стихи, в графленую осьмину?

У них растрескались уста

От ядов чистого листа.

 

Они с алфавитом в борьбе,

Горят румянцем на тебе.



 

***

Грудь под поцелуи, как под рукомойник!

Ведь не век, не сряду лето бьет ключом.

Ведь не ночь за ночью низкий рев гармоник

Подымаем с пыли, топчем и влечем.

 

Я слыхал про старость. Страшны прорицанья!

Рук к звездам не вскинет ни один бурун.

Говорят – не веришь. На лугах лица нет,

У прудов нет сердца, Бога нет в бору.

 

Расколышь же душу!

Всю сегодня выпень.

Это полдень мира. Где глаза твои?

Видишь, в высях мысли сбились в белый кипень

Дятлов, туч и шишек, жара и хвои.

 

Здесь пресеклись рельсы городских трамваев.

Дальше служат сосны. Дальше им нельзя.

Дальше – воскресенье. Ветки отрывая,

Разбежится просек, по траве скользя.

 

Просевая полдень, Тройцын день, гулянье,

Просит роща верить: мир всегда таков.

Так задуман чащей, так внушен поляне,

Так на нас, на ситцы пролит с облаков.

 

 

***

По стене сбежали стрелки.

Час похож на таракана.

Брось, к чему швырять тарелки,

Бить тревогу, бить стаканы?

 

С этой дачею дощатой

Может и не то случиться.

Счастье, счастью нет пощады!

Гром не грянул, что креститься?

 

Может молния ударить, –

Вспыхнет мокрою кабинкой.

Или всех щенят раздарят.

Дождь крыло пробьет дробинкой.

 

Всё еще нам лес – передней.

Лунный жар за елью – печью,

Всё, как стираный передник,

Туча сохнет и лепечет.

 

И когда к колодцу рвется

Смерч тоски, то мимоходом

Буря хвалит домоводство.

Что тебе еще угодно?

 

Год сгорел на керосине

Залетевшей в лампу мошкой.

Вон, зарею серо-синей

Встал он сонный, встал намокший.

 

Он глядит в окно, как в дужку,

Старый, страшный состраданьем.

От него мокра подушка,

Он зарыл ее в рыданья.

 

Чем утишить эту ветошь?

О, ни разу не шутивший,

Чем запущенного лета

Грусть заглохшую утишить?

 

Лес навис в свинцовых пасмах,

Сед и пасмурен репейник,

Он – в слезах, а ты – прекрасна,

Вся как день, как нетерпенье!

 

Что он плачет, старый олух?

Иль видал каких счастливей?

Иль подсолнечники в селах

Гаснут – солнца – в пыль и ливень?



 

Душная ночь 

 

Накрапывало, – но не гнулись

И травы в грозовом мешке.

Лишь пыль глотала дождь в пилюлях,

Железо в тихом порошке.

 

Селенье не ждало целенья,

Был мак, как обморок, глубок,

И рожь горела в воспаленьи.

И в лихорадке бредил Бог.

 

В осиротелой и бессонной,

Сырой, всемирной широте

С постов спасались бегством стоны,

Но вихрь, зарывшись, коротел.

 

За ними в бегстве слепли следом

Косые капли. У плетня

Меж мокрых веток с ветром бледным

Шел спор. Я замер. Про меня!

 

Я чувствовал, он будет вечен,

Ужасный, говорящий сад.

Еще я с улицы за речью

Кустов и ставней – не замечен;

 

Заметят – некуда назад:

Навек, навек заговорят.



 

Еще более душный рассвет

 

Всё утро голубь ворковал

У нас в окне.

На желобах,

Как рукава сырых рубах,

Мертвели ветки.

Накрапывало. Налегке

Шли пыльным рынком тучи,

Тоску на рыночном лотке,

Боюсь, мою

Баюча.

Я умолял их перестать.

Казалось, – престанут.

Рассвет был сер, как спор в кустах,

Как говор арестантов.

Я умолял приблизить час,

Когда за окнами у вас

Нагорным ледником

Бушует умывальный таз

И песни колотой куски,

Жар наспанной щеки и лоб

В стекло горячее, как лед,

На подзеркальник льет.

Но высь под говором под стяг

Идущих туч

Не слышала мольбы

В запорошенной тишине

Намокшей, как шинель,

Как пыльный отзвук молотьбы,

Как громкий спор в кустах.

Я их просил –

Не мучьте!

Не спится.

Но – моросило, и топчась

Шли пыльным рынком тучи,

Как рекруты, за хутор, поутру,

Брели не час, не век,

Как пленные австрийцы,

Как тихий хрип,

Как хрип:

«Испить,

Сестрица».



 

***

Я и непечатным

Словом не побрезговал бы,

Да на ком искать нам?

Не на ком и не с кого нам.

 

Разве просит арум

У болота милостыни?

Ночи дышат даром

Тропиками гнилостными.

 

Будешь – думал, чаял –

Ты с утра виднеться,

Век в душе качаясь

Лилиею, праведница!

 

Луг дружил с замашкой

Фауста, что ли, Гамлета ли,

Обегал ромашкой,

Стебли по ногам летали,

 

Или еле-еле,

Как сквозь сон овеивая

Жемчуг ожерелья

На плече Офелиином.

 

Ночью бредил хутор:

Спать мешали перистые

Тучи. Дождик кутал

Ниву тихой переступью

 

Осторожных капель.

Юность в счастье плавала, как

В тихом детском храпе

Наспанная наволока.

 

Засим, имелся сеновал

И пахнул винной пробкой

С тех дней, что август миновал

И не пололи тропки.

 

В траве, на кислице, меж бус

Брильянты, хмурясь, висли,

По захладелости на вкус

Напоминая рислинг.

 

Сентябрь составлял статью

В извозчичьем хозяйстве,

Летал, носил и по чутью

Предупреждал ненастье.

 

То, застя двор, водой с винцом

Желтил песок и лужи,

То с неба спринцевал свинцом

Оконниц полукружья.

 

То золотил их, залетев

С куста за хлев, к крестьянам,

То к нашему стеклу, с дерев

Пожаром листьев прянув.

 

Имелась ночь. Имелось губ

Дрожание. На веках висли

Брильянты, хмурясь. Дождь в мозгу

Шумел, не отдаваясь мыслью.

 

Казалось, не люблю, – молюсь

И не целую, – мимо

Не век, не час плывет моллюск,

Свеченьем счастья тмимый.

 

Как музыка: века в слезах,

А песнь не смеет плакать,

Тряслась, не прорываясь в ах! –

Коралловая мякоть.

 

Любить, – идти, – не смолкнул гром,

Топтать тоску, не знать ботинок,

Пугать ежей, платить добром

За зло брусники с паутиной.

 

Пить с веток, бьющих по лицу,

Лазурь с отскоку полосуя:

«Так это эхо?» – и к концу

с дороги сбиться в поцелуях.

 

Как с маршем, бресть с репьем на всём.

К закату знать, что солнце старше

Тех звезд и тех телег с овсом,

Той Маргариты и корчмарши.

 

Терять язык, абонемент

На бурю слез в глазах валькирий,

И, в жар всем небом онемев,

Топить мачтовый лес в эфире.

 

Разлегшись, сгресть, в шипах, клочьми

Событья лет, как шишки ели:

Шоссе; сошествие Корчмы;

Светало; зябли; рыбу ели.

 

И, раз свалясь, запеть: «Седой,

Я шел и пал без сил. Когда-то

Давился город лебедой,

Купавшейся в слезах солдаток.

 

В тени безлунных длинных риг,

В огнях баклаг и бакалеен,

Наверное, и он – старик

И тоже следом околеет».

 

Так пел я, пел и умирал.

И умирал, и возвращался

К ее рукам, как бумеранг,

И – сколько помнится – прощался.



 

***

Нет, не я вам печаль причинил.

Я не стоил забвения родины.

Это солнце горело на каплях чернил,

Как в кистях запыленной смородины.

 

И в крови моих мыслей и писем

Завелась кошениль.

Этот пурпур червца от меня независим.

Нет, не я вам печаль причинил.

 

Это вечер из пыли лепился и, пышучи,

Целовал вас, задохшися в охре, пыльцой.

Это тени вам щупали пульс. Это, вышедши

За плетень, вы полям подставляли лицо

И пылали, плывя по олифе калиток,

Полумраком, золою и маком залитых.

 

Это – круглое лето, горев в ярлыках

По прудам, как багаж солнцепеком заляпанных,

Сургучом опечатало грудь бурлака

И сожгло ваши платья и шляпы.

 

Это ваши ресницы слипались от яркости,

Это диск одичалый, рога истесав

Об ограды, бодаясь, крушил палисад.

Это – запад, карбункулом вам в волоса

Залетев и гудя, угасал в полчаса,

Осыпая багрянец с малины и бархатцев.

Нет, не я, это – вы, это ваша краса.



 

***

Давай ронять слова,

Как сад – янтарь и цедру,

Рассеянно и щедро,

Едва, едва, едва.

 

Не надо толковать,

Зачем так церемонно

Мареной и лимоном

Обрызнута листва.

 

Кто иглы заслезил

И хлынул через жерди

На ноты к этажерке

Сквозь шлюзы жалюзи.

 

Кто коврик за дверьми

Рябиной иссурьмил,

Рядном сквозных, красивых

Трепещущих курсивов.

 

Ты спросишь, кто велит,

Чтоб август был велик,

Кому ничто не мелко,

Кто погружен в отделку

 

Кленового листа

И с дней Экклезиаста

Не покидал поста

За теской алебастра?

 

Ты спросишь, кто велит,

Чтоб губы астр и далий

Сентябрьские страдали?

Чтоб мелкий лист ракит

С седых кариатид

Слетал на сырость плит

Осенних госпиталей?

 

Ты спросишь, кто велит?

– Всесильный бог деталей,

Всесильный бог любви,

Ягайлов и Ядвиг.

 

Не знаю, решена ль

Загадка зги загробной,

Но жизнь, как тишина

Осенняя – подробна.



 

***

Здесь прошелся загадки таинственный ноготь.

– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.

А пока не разбудят, любимую трогать

Так, как мне, не дано никому.

Как я трогал тебя! Даже губ моих медью

Трогал так, как трагедией трогают зал.

Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,

Лишь потом разражалась гроза.

Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.

Звезды долго горлом текут в пищевод,

Соловьи же заводят глаза с содроганьем,

Осушая по капле ночной небосвод.



 

***

О ангел залгавшийся, сразу бы, сразу б,

И я б опоил тебя чистой печалью!

Но так – я не смею, но так – зуб за зуб!

О скорбь, зараженная ложью вначале,

О горе, о горе в проказе!

О ангел залгавшийся, – нет, не смертельно

Страданье, что сердце, что сердце в экземе!

Но что же ты душу болезнью нательной

Даришь на прощанье?

Зачем же бесцельно

Целуешь, как капли дождя, и, как время,

Смеясь, убиваешь, за всех, перед всеми!



 

***

От тебя все мысли отвлеку

Не в гостях, не за вином, так на небе.

У хозяев, рядом, по звонку

Отопрут кому-нибудь когда-нибудь.

 

Вырвусь к ним, к бряцанью декабря.

Только дверь – и вот я! Коридор один.

«Вы оттуда? Что там говорят?

Что слыхать? Какие сплетни в городе?

 

Ошибается ль еще тоска?

Шепчет ли потом: «Казалось – вылитая».

Приготовясь футов с сорока

Разлететься восклицаньем: «Вы ли это?»

 

Пощадят ли площади меня?

Ах, когда б вы знали, как тоскуется,

Когда вас раз сто в теченье дня

На ходу на сходствах ловит улица!»



 

***

Помешай мне, попробуй. Приди, покусись потушить

Этот приступ печали, гремящий сегодня, как ртуть

в пустоте Торичелли.

Воспрети помешательство мне, – о, приди, посягни!

 

Помешай мне шуметь о тебе! Не стыдись, мы – одни.

О, туши ж, о туши! Горячее!



 

***

Разочаровалась? Ты думала – в мире нам

Расстаться за реквиемом лебедином?

В расчете на горе, зрачками расширенными

В слезах, примеряла их непобедимость?

 

На мессе б со сводов посыпалась стенопись,

Потрясшись игрой на губах Себастьяна.

Но с нынешней ночи во всем моя ненависть

Растянутость видит, и жаль, что хлыста нет.

 

Впотьмах, моментально опомнясь, без медлящего

Раздумья, решила, что все перепашет.

Что – время. Что самоубийство ей не для чего.

Что даже и это есть шаг черепаший.



 

***

Мой друг, мой нежный, о, точь-в-точь, как ночью,

в перелете с Бергена на полюс,

Валящим снегом с ног гагар сносимый жаркий пух,

Клянусь, о нежный мой, клянусь, я не неволюсь,

Когда я говорю тебе – забудь, усни, мой друг.

Когда, как труп затертого до самых труб норвежца,

В виденьи зим, не движущих заиндивелых мачт,

Ношусь в сполохах глаз твоих шутливым – спи, утешься,

До свадьбы заживет, мой друг, угомонись, не плачь.

 

Когда, совсем как север вне последних поселений,

Украдкой от арктических и неусыпных льдин,

Полночным куполом полощущий глаза слепых тюленей,

Я говорю – не три их, спи, забудь: все вздор один.



 

***

Рояль дрожащий пену с губ оближет.

Тебя сорвет, подкосит этот бред.

Ты скажешь: – милый! – Нет, – вскричу я, – нет!

При музыке?! – но можно ли быть ближе,

 

Чем в полутьме, аккорды, как дневник,

Меча в камин комплектами, погодно?

О пониманье дивное, кивни,

Кивни, и изумишься! – ты свободна.

 

Я не держу. Иди, благотвори.

Ступай к другим. Уже написан Вертер,

А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно – что жилы отворить.



 

***

Рассвет расколыхнет свечу,

Зажжет и пустит в цель стрижа.

Напоминанием влечу:

Да будет так же жизнь свежа!

 

Заря как выстрел в темноту.

Бабах! – и тухнет на лету

Пожар ружейного пыжа.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Еще снаружи – ветерок,

Что ночью жался к нам, дрожа.

Зарей шел дождь, и он продрог.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Он поразительно смешон!

Зачем совался в сторожа?

Он видел – вход не разрешен.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Повелевай, пока на взмах

Платка – пока ты госпожа,

Пока – покамест мы впотьмах,

Покамест не угас пожар.



 

***

Любимая, безотлагательно,

Не дав заре с пути рассесться,

Ответь чем свет с его подателем

О ходе твоего процесса.

 

И, если это только мыслимо,

Поторопи зарю, а лень ей –

Воспользуйся при этом высланным

Курьером умоисступленья.

 

Дождь, верно, первым выйдет из лесу

И выспросит, где тор, где топко.

Другой ему вдогонку вызвался,

И это – под его диктовку.

 

Наверно, бурю безрассудств его

Сдадут деревья в руки из рук,

Моя ж рука давно отсутствует:

Под ней жилой кирпичный призрак.

 

Я не бывал на тех урочищах,

Она ж ведет себя, как прадед,

И, знаменьем сложась пророчащим,

Тот дом по голой кровле гладит.



 

***

Рослый стрелок, осторожный охотник,

Призрак с ружьем на разливе души!

Не добирай меня сотым до сотни,

Чувству на корм по частям не кроши.

 

Дай мне подняться над смертью позорной.

С ночи одень меня в тальник и лед.

Утром спугни с мочежины озерной.

Целься, всё кончено! Бей меня влёт.

 

За высоту ж этой звонкой разлуки,

О, пренебрегнутые мои,

Благодарю и целую вас, руки

Родины, робости, дружбы, семьи.



 

***

Пей и пиши, непрерывным патрулем

Ламп керосиновых подкарауленный

С улиц, гуляющих под руку в июле

С кружкою пива, тобою пригубленной.

 

Зеленоглазая жажда гигантов!

Тополь столы осыпает пикулями,

Шпанкой, шиповником — тише, не гамьте! —

Шепчут и шепчут пивца загогулины.

 

Бурная кружка с трехгорным Рембрандтом!

Спертость предгрозья тебя не испортила.

Ночью быть буре. Виденья, обратно!

Память, труби отступленье к портерной!

 

Век мой безумный, когда образумлю

Темп потемнелый былого бездонного?

Глуби Мазурских озер не разуют

В сон погруженных горнистов Самсонова.

 

После в Москве мотоцикл тараторил,

Громкий до звезд, как второе пришествие.

Это был мор. Это был мораторий

Страшных судов, не съезжавшихся к сессии.



 

***

Любимая, безотлагательно,

Не дав заре с пути рассесться,

Ответь чем свет с его подателем

О ходе твоего процесса.

 

И, если это только мыслимо,

Поторопи зарю, а лень ей —

Воспользуйся при этом высланным

Курьером умоисступленья.

 

Дождь, верно, первым выйдет из лесу

И выспросит, где тор, где топко.

Другой ему вдогонку вызвался,

И это — под его диктовку.

 

Наверно, бурю безрассудств его

Сдадут деревья в руки из рук,

Моя ж рука давно отсутствует:

Под ней жилой кирпичный призрак.

 

Я не бывал на тех урочищах,

Она ж ведет себя, как прадед,

И, знаменьем сложась пророчащим,

Тот дом по голой кровле гладит.



 

Мейерхольдам

 

Желоба коридоров иссякли.

Гул отхлынул и сплыл, и заглох.

У окна, опоздавши к спектаклю,

Вяжет вьюга из хлопьев чулок.

 

Рытым ходом за сценой залягте,

И, обуглясь у всех на виду,

Как дурак, я зайду к вам в антракте,

И смешаюсь, и слов не найду.

 

Я увижу деревья и крыши.

Вихрем кинутся мушки во тьму.

По замашкам зимы замухрышки

Я игру в кошки-мышки пойму.

 

Я скажу, что от этих ужимок

Еле цел я остался внизу,

Что пакет развязался и вымок,

И что я вам другой привезу.

 

Что от чувств на земле нет отбою,

Что в руках моих — плеск из фойе,

Что из этих признаний — любое

Вам обоим, а лучшее — ей.

 

Я люблю ваш нескладный развалец,

Жадной проседи взбитую прядь.

Если даже вы в это выгрались,

Ваша правда, так надо играть.

 

Так играл пред землей молодою

Одаренный один режиссер,

Что носился как дух над водою

И ребро сокрушенное тер.

 

И, протискавшись в мир из-за дисков

Наобум размещенных светил,

За дрожащую руку артистку

На дебют роковой выводил.

 

Той же пьесою неповторимой,

Точно запахом краски, дыша,

Вы всего себя стерли для грима.

Имя этому гриму — душа.

 

 

 

***

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет.

 

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти,

– Нечитанным стихам! –

 

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.



 

***

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или просто – рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое.

 

Крик разлук и встреч –

Ты, окно в ночи!

Может – сотни свеч,

Может – три свечи…

Нет и нет уму

Моему – покоя.

И в моем дому

Завелось такое.

 

Помолись, дружок, за бессонный дом,

За окно с огнем!

 

 

***

Ты солнце в выси мне застишь,

Все звезды в твоей горсти!

Ах, если бы – двери настежь –

Как ветер к тебе войти!

 

И залепетать, и вспыхнуть,

И круто потупить взгляд,

И, всхлипывая, затихнуть –

Как в детстве, когда простят.

 



БАБУШКЕ

 

Продолговатый и твердый овал,

Черного платья раструбы…

Юная бабушка! – Кто целовал

Ваши надменные губы?

 

Руки, которые в залах дворца

Вальсы Шопена играли…

По сторонам ледяного лица

Локоны, в виде спирали.

 

Твердый, прямой и взыскательный взгляд,

Взгляд, к обороне готовый.

Юные женщины так не глядят.

Юная бабушка, кто вы?

 

Сколько возможностей вы унесли,

И невозможностей – сколько? –

В ненасытимую прорву земли,

Двадцатилетняя полька!

 

День был невинен, и ветер был свеж,

Темные звезды погасли.

– Бабушка! – Этот жестокий мятеж

В сердце моем – не от вас ли?..



 

***

Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной –

Распущенной – и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не вас целую.

Что имя нежное мое, мой нежный, не

Упоминаете ни днем, ни ночью – всуе…

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня – не зная сами! –

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши не-гулянья под луной,

За солнце, не у нас над головами, –

За то, что вы больны – увы! – не мной,

За то, что я больна – увы! – не вами!

 

***

С большою нежностью — потому,

Что скоро уйду от всех, —

Я всё раздумываю, кому

Достанется волчий мех,

Кому — разнеживающий плед

И тонкая трость с борзой,

Кому — серебряный мой браслет,

Осыпанный бирюзой…

И все записки, и все цветы,

Которых хранить невмочь…

Последняя рифма моя — и ты,

Последняя моя ночь!

 

 

 

АДИЩЕ ГОРОДА

 

Адище города окна разбили

На крохотные, сосущие светами адки.

Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,

Над самым ухом взрывая гудки.

…

В дырах небоскребов, где горела руда

И железо поездов громоздило лаз –

Крикнул аэроплан и упал туда,

Где у раненого солнца вытекал глаз.

 

И тогда уже – скомкав фонарей одеяла –

Ночь излюбилась, похабна и пьяна,

А за солнцами улиц где-то ковыляла

Никому не нужная дряблая луна.

 

 

СКРИПКА И НЕМНОГО НЕРВНО

 

Скрипка издергалась, упрашивая,

и вдруг разревелась,

так по детски,

что барабан не выдержал:

«Хорошо, хорошо, хорошо!»

А сам устал,

Не дослушал скрипкиной речи,

шмыгнул на горящий Кузнецкий

и ушел.

Оркестр чужо смотрел, как

выплакивалась скрипка

без слов,

без такта,

и только где-то

глупая тарелка

вылязгивала:

«Что это?»

«Как это?»

А когда геликон –

меднорожий,

потный,

крикнул:

«Дура,

плакса,

вытри!» –

я встал,

шатаясь полез через ноты,

сгибающиеся под ужасом пюпитры,

зачем-то крикнул:

«Боже!»

Бросился на деревянную шею:

«Знаете что, скрипка?

Мы ужасно похожи:

Я вот тоже ору –

а доказать ничего не умею!»

Музыканты смеются:

«Влип как!

Пришел к деревянной невесте!

Голова!»

А мне – наплевать!

Я – хороший.

«Знаете что, скрипка?

Давайте –

будем жить вместе!

А?!»

 

 

НАДОЕЛО

 

Не высидел дома.

Анненский, Тютчев, Фет.

Опять,

тоскою к людям влекомый,

иду

в кинематографы, в трактиры, в кафе.

За столиком.

Сияние.

Надежда сияет сердцу глупому.

А если за неделю

так изменился россиянин,

что щеки сожгу огнями губ ему.

Осторожно поднимая глаза,

роюсь в пиджачной куче.

«Назад,

наз-зад,

н а з а д!»

Страх орет из сердца.

Мечется по лицу, безнадежен и скучен.

Не слушаюсь.

Вижу,

вправо немножко,

неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,

старательно работает над телячьей ножкой

загадочнейшее существо.

Глядишь и не знаешь: ест или не ест он.

Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он.

Два аршина безлицего розоватого теста:

хоть бы метка была в уголочке вышита.

Только колышутся спадающие на плечи

мягкие складки лоснящихся щек.

Сердце в исступлении,

рвет и мечет.

«Назад же!

Чего еще?»

Влево смотрю.

Рот разинул.

Обернулся к первому, и стало иначе:

для увидевшего вторую образину

первый –

воскресший Леонардо да-Винчи.

Нет людей.

Понимаете

крик тысячедневных мук?

Душа не хочет немая итти,

а сказать кому?

Брошусь на землю,

камня корою

в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.

Истомившимися по ласке губами тысячью поцелуев

покрою

умную морду трамвая.

…

Для истории.

Когда все расселятся в раю и в аду,

земля итогами подведена будет – помните:

в 1916 году

из Петрограда исчезли красивые люди.

 



О ДРЯНИ

 

Слава. Слава, Слава героям!!!

Впрочем,

им

довольно воздали дани.

Теперь

поговорим

о дряни.

Утихомирились бури революционных лон.

Подернулась тиной советская мешанина.

И вылезло

из-за спины РСФСР

мурло

мещанина.

(Меня не поймаете на слове,

я вовсе не против мещанского сословия.

Мещанам

без различия классов и сословий

мое славословие.)

Со всех необъятных российских нив,

с первого дня советского рождения

стеклись они,

наскоро оперенья переменив,

и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,

крепкие, как умывальники,

живут и поныне

тише воды.

Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером

та или иная мразь,

на жену.

за пианином обучающуюся, глядя,

говорит,

от самовара разморясь:

«Товарищ Надя!

К празднику прибавка —

24 тыщи.

Тариф.

Эх, заведу я себе

тихоокеанские галифища,

чтоб из штанов

выглядывать

как коралловый риф!»

А Надя:

«И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем

сегодня

буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!»

На стенке Маркс.

Рамочка ала.

На «Известиях» лежа, котенок греется.

А из-под потолочка

верещала

оголтелая канареица.

Маркс со стенки смотрел, смотрел…

И вдруг

разинул рот,

да как заорет:

«Опутали революцию обывательщины нити.

Страшнее Врангеля обывательский быт.

Скорее

головы канарейкам сверните —

чтоб коммунизм

канарейками не был побит!»



 

СТИХОТВОРЕНИЕ О МЯСНИЦКОЙ, О БАБЕ И О ВСЕРОССИЙСКОМ МАСШТАБЕ

 

Сапоги почистить — 1 000 000.

Состояние!

Раньше 6 дом купил —

и даже неплохой.

Привыкли к миллионам.

Даже до луны расстояние

советскому жителю кажется чепухой.

Дернул меня черт

писать один отчет.

«Что это такое?» —

спрашивает с тоскою

машинистка.

Ну, что отвечу ей?!

Черт его знает, что это такое,

если сзади

у него

тридцать семь нулей.

Недавно уверяла одна дура,

что у нее

тридцать девять тысяч семь сотых температура.

Так привыкли к этаким числам,

что меньше сажени число и не мыслим.

И нам,

если мы на митинге ревем,

рамки арифметики, разумеется, узки —

все разрешаем в масштабе мировом.

В крайнем случае — масштаб общерусский.

«Электрификация?!» — масштаб всероссийский.

«Чистка!» — во всероссийском масштабе.

Кто-то

даже,

чтоб избежать переписки,

предлагал —

сквозь землю

до Вашингтона кабель.

Иду.

Мясницкая.

Ночь глуха.

Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.

Сзади с тележкой баба.

С вещами

на Ярославский

хлюпает по ухабам.

Сбивают ставшие в хвост на галоши;

то грузовик обдаст,

то лошадь.

Балансируя

— четырехлетний навык!-

тащусь меж канавищ,

канав,

канавок.

И то

— на лету вспоминая маму —

с размаху

у почтамта

плюхаюсь в яму.

На меня тележка.

На тележку баба.

В грязи ворочаемся с боку на бок.

Что бабе масштаб грандиозный наш?!

Бабе грязью обдало рыло,

и баба,

взбираясь с этажа на этаж,

сверху

и меня

и власти крыла.

Правдив и свободен мой вещий язык

и с волей советскою дружен,

но, натолкнувшись на эти низы,

даже я запнулся, сконфужен.

Я

на сложных агитвопросах рос,

а вот

не могу объяснить бабе,

почему это

о грязи

на Мясницкой

вопрос

никто не решает в общемясницом масштабе?!



ПРОЗАСЕДАВШИЕСЯ

 

Чуть ночь превратится в рассвет,

вижу каждый день я:

кто в глав,

кто в ком,

кто в полит,

кто в просвет,

расходится народ в учрежденья.

Обдают дождем дела бумажные,

чуть войдешь в здание:

отобрав с полсотни —

самые важные!-

служащие расходятся на заседания.

Заявишься:

«Не могут ли аудиенцию дать?

Хожу со времени она».-

«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —

объединение Тео и Гукона».

Исколесишь сто лестниц.

Свет не мил.

Опять:

«Через час велели прийти вам.

Заседают:

покупка склянки чернил

Губкооперативом».

Через час:

ни секретаря,

ни секретарши нет —

голо!

Все до 22-х лет

на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на ночь,

на верхний этаж семиэтажного дома.

«Пришел товарищ Иван Ваныч?» —

«На заседании

А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

Взъяренный,

на заседание

врываюсь лавиной,

дикие проклятья дорогой изрыгая.

И вижу:

сидят людей половины.

О дьявольщина!

Где же половина другая?

«Зарезали!

Убили!»

Мечусь, оря.

От страшной картины свихнулся разум.

И слышу

спокойнейший голосок секретаря:

«Оне на двух заседаниях сразу.

В день

заседаний на двадцать

надо поспеть нам.

Поневоле приходится раздвояться.

До пояса здесь,

а остальное

там».

С волнением не уснешь.

Утро раннее.

Мечтой встречаю рассвет ранний:

«О, хотя бы

еще

одно заседание

относительно искоренения всех заседаний!»



 

ЮБИЛЕЙНОЕ

 

Александр Сергеевич,

      разрешите представиться.

                       Маяковский.

Дайте руку!

     Вот грудная клетка.

Слушайте,

  уже не стук, а стон;

тревожусь я о нем,

     в щенка смиренном львенке.

Я никогда не знал,

        что столько

              тысяч тонн

в моей

  позорно легкомыслой головенке.

Я тащу вас.

  Удивляетесь, конечно?

Стиснул?

  Больно?

     Извините, дорогой.

У меня,

  да и у вас,

     в запасе вечность.

Что нам

  потерять

     часок-другой?!

Будто бы вода —

        давайте

           мчать, болтая,

Будто бы весна —

           свободно

              и раскованно!

В небе вон

        луна

           такая молодая,

что ее

  без спутников

        и выпускать рискованно.

Я

теперь

     свободен

        от любви

           и от плакатов.

Шкурой

  ревности медведь

        лежит когтист.

Можно

  убедиться,

     что земля поката,—

сядь

  на собственные ягодицы

                    и катись!

Нет,

 не навяжусь в меланхолишке черной,

да и разговаривать не хочется

                       ни с кем.

Только

  жабры рифм

        топырит учащенно

у таких, как мы,

     на поэтическом песке.

Вред — мечта,

  и бесполезно грезить,

надо

  весть

     служебную нуду.

Но бывает —

        жизнь

           встает в другом разрезе,

и большое

  понимаешь

        через ерунду.

Нами

  лирика

     в штыки

        неоднократно атакована,

ищем речи

     точной

        и нагой.

Но поэзия —

     пресволочнейшая штуковина:

существует —

     и ни в зуб ногой.

Например

     вот это —

        говорится или блеется?

Синемордое,

  в оранжевых усах,

Навуходоносором

        библейцем —

«Коопсах».

Дайте нам стаканы!

              знаю

                способ старый

в горе

  дуть винище,

но смотрите —

            из

выплывают

     Red и White Star’ы

с ворохом

  разнообразных виз.

Мне приятно с вами,—

                   рад,

              что вы у столика.

Муза это

     ловко

        за язык вас тянет.

Как это

    у вас

        говаривала Ольга?..

Да не Ольга!

        из письма

Онегина к Татьяне.

— Дескать,

     муж у вас

           дурак

              и старый мерин,

я люблю вас,

  будьте обязательно моя,

я сейчас же

  утром должен быть уверен,

что с вами днем увижусь я.—

Было всякое:

     и под окном стояние,

письма,

  тряски нервное желе.

Вот

  когда

     и горевать не в состоянии —

это,

  Александр Сергеич,

           много тяжелей.

Айда, Маяковский!

        Маячь на юг!

Сердце

  рифмами вымучь —

вот

  и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.

Нет,

  не старость этому имя!

Тушу

  вперед стремя,

я

с удовольствием

     справлюсь с двоими,

а разозлить —

        и с тремя.

Говорят —

  я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!

Entre nous..

     чтоб цензор не нацыкал.

Передам вам —

        говорят —

              видали

даже

  двух

     влюбленных членов ВЦИКа.

Вот —

  пустили сплетню,

        тешат душу ею.

Александр Сергеич,

        да не слушайте ж вы их!

Может,

     я

      один

        действительно жалею,

что сегодня

     нету вас в живых.

Мне

  при жизни

        с вами

           сговориться б надо.

Скоро вот

        и я

           умру

              и буду нем.

После смерти

          нам

           стоять почти что рядом:

вы на Пе,

      а я

        на эМ.

Кто меж нами?

     с кем велите знаться?!

Чересчур

  страна моя

     поэтами нища.

Между нами

     — вот беда —

           позатесался Надсон.

Мы попросим,

     чтоб его

        куда-нибудь

                 на Ща!

А Некрасов

                Коля,

                   сын покойного Алеши,—

он и в карты,

       он и в стих,

               и так

                 неплох на вид.

Знаете его?

       вот он

           мужик хороший.

Этот

  нам компания —

               пускай стоит.

Что ж о современниках?!

Не просчитались бы,

               за вас

                   полсотни отдав.

От зевоты

       скулы

           разворачивает аж!

Дорогойченко,

       Герасимов,

           Кириллов,

                 Родов —

кар он

   однаробразный пейзаж!

Ну Есенин.

       мужиковствующих свора.

Смех!

   Коровою

       в перчатках лаечных.

Раз послушаешь..

       но это ведь из хора!

Балалаечник!

Надо,

   чтоб поэт

       и в жизни был мастак.

Мы крепки,

   как спирт в полтавском штофе.

Ну, а что вот Безыменский?!

                       Так…

ничего…

   морковный кофе.

Правда,

   есть

       у нас

           Асеев

               Колька.

Этот может.

   Хватка у него

               моя.

Но ведь надо

   заработать сколько!

Маленькая,

       но семья.

Были б живы —

           стали бы

               по Лефу соредактор.

Я бы

  и агитки

       вам доверить мог.

Раз бы показал:

       — вот так-то, мол,

и так-то…

Вы б смогли —

           у вас

               хороший слог.

Я дал бы вам

       жиркость

           и сукна,

в рекламу б

       выдал

           гумских дам.

(Я даже

   ямбом подсюсюкнул,

чтоб только

       быть

          приятней вам.)

Вам теперь

   пришлось бы

       бросить ямб картавый.

Нынче

   наши перья —

             штык

               да зубья вил,—

битвы революций

   посерьезнее «Полтавы»,

и любовь

   пограндиознее

           онегинской любви.

Бойтесь пушкинистов.

       Старомозгий Плюшкин,

перышко держа,

        полезет

           с перержавленным.

— Тоже, мол,

       у лефов

           появился

               Пушкин.

Вот арап!

   а состязается —

               с Державиным…—

Я люблю вас,

   но живого,

       а не мумию.

Навели

   хрестоматийный глянец.

Вы

 по-моему

       при жизни

           — думаю —

тоже бушевали.

       Африканец!

Сукин сын Дантес!

       Великосветский шкода.

Мы б его спросили:

   — А ваши кто родители?

Чем вы занимались

       до 17-го года?—

Только этого Дантеса бы и видели.

Впрочем,

   что ж болтанье!

           Спиритизма вроде.

Так сказать,

   невольник чести…

           пулею сражен…

Их

и по сегодня

       много ходит —

всяческих

   охотников

       до наших жен.

Хорошо у нас

   в Стране Советов.

Можно жить,

   работать можно дружно.

Только вот

       поэтов,

           к сожаленью, нету —

впрочем, может,

       это и не нужно.

Ну, пора:

   рассвет

       лучища выкалил.

Как бы

   милиционер

       разыскивать не стал.

На Тверском бульваре

       очень к вам привыкли.

Ну, давайте,

       подсажу

           на пьедестал.

Мне бы

  памятник при жизни

           полагается по

чину.

Заложил бы

       динамиту

            — ну-ка,

                дрызнь!

Ненавижу

   всяческую мертвечину!

Обожаю

   всяческую жизнь!

 



ТОВАРИЩУ НЕТТЕ, ПАРОХОДУ И ЧЕЛОВЕКУ

 

Я недаром вздрогнул.

                   Не загробный вздор.

В порт,

      горящий,

              как расплавленное лето,

разворачивался

             и входил

                     товарищ «Теодор

Нетте».

Это — он.

        Я узнаю его.

В блюдечках-очках спасательных кругов.

— Здравствуй, Нетте!

                  Как я рад, что ты живой

дымной жизнью труб,

                  канатов

                          и крюков.

Подойди сюда!

            Тебе не мелко?

От Батума,

         чай, котлами покипел…

Помнишь, Нетте,-

                в бытность человеком

ты пивал чаи

           со мною в дип-купе?

Медлил ты.

         Захрапывали сони.

Глаз

   кося

       в печати сургуча,

напролет

       болтал о Ромке Якобсоне

и смешно потел,

              стихи уча.

Засыпал к утру.

              Курок

                    аж палец свел…

Суньтеся —

          кому охота!

Думал ли,

        что через год всего

встречусь я

          с тобою —

                    с пароходом.

За кормой лунища.

                Ну и здорово!

Залегла,

       просторы надвое порвав.

Будто навек

          за собой

                  из битвы коридоровой

тянешь след героя,

                 светел и кровав.

В коммунизм из книжки

                    верят средне.

«Мало ли,

        что можно

                 в книжке намолоть!»

А такое —

         оживит внезапно «бредни»

и покажет

        коммунизма

                  естество и плоть.

Мы живем,

        зажатые

               железной клятвой.

За нее —

       на крест,

                и пулею чешите:

это —

    чтобы в мире

                без Россий,

                           без Латвий*,

жить единым

           человечьим общежитьем.

В наших жилах —

              кровь, а не водица.

Мы идем

      сквозь револьверный лай,

чтобы,

     умирая,

            воплотиться

в пароходы,

          в строчки

                    и в другие долгие дела.

Мне бы жить и жить,

                  сквозь годы мчась.

Но в конце хочу —

                 других желаний нету —

встретить я хочу

                мой смертный час

так,

   как встретил смерть

                       товарищ Нетте.

 

СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ

 

Пустота…

       Летите,

             в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

            ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,

         это

            не насмешка.

В горле

     горе комом —

                 не смешок.

Вижу —

     взрезанной рукой помешкав,

собственных

         костей

              качаете мешок.

— Прекратите!

           Бросьте!

                  Вы в своем уме ли?

Дать,

   чтоб щеки

           заливал

                 смертельный мел?!

Вы ж

   такое

      загибать умели,

что другой

       на свете

               не умел.

Почему?

    Зачем?

        Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

               — Этому вина

то…

    да се…

          а главное,

                 что смычки мало,

в результате

         много пива и вина.—

Дескать,

      заменить бы вам

                    богему

                          классом,

класс влиял на вас,

               и было б не до драк.

Ну, а класс-то

            жажду

                заливает квасом?

Класс — он тоже

             выпить не дурак.

Дескать,

     к вам приставить бы

                       кого из напостов —

стали б

     содержанием

              премного одаренней.

Вы бы

  в день

       писали

            строк по сто,

утомительно

          и длинно,

                  как Доронин.

А по-моему,

       осуществись

               такая бредь,

на себя бы

        раньше наложили руки.

Лучше уж

      от водки умереть,

чем от скуки!

Не откроют

        нам

           причин потери

ни петля,

       ни ножик перочинный.

Может,

    окажись

         чернила в «Англетере»,

вены

   резать

        не было б причины.

Подражатели обрадовались:

                        бис!

Над собою

    чуть не взвод

               расправу учинил.

Почему же

       увеличивать

                 число самоубийств?

Лучше

    увеличь

           изготовление чернил!

Навсегда

       теперь

             язык

                 в зубах затворится.

Тяжело

     и неуместно

             разводить мистерии.

У народа,

     у языкотворца,

умер

  звонкий

        забулдыга подмастерье.

И несут

     стихов заупокойный лом,

с прошлых

       с похорон

               не переделавши почти.

В холм

    тупые рифмы

            загонять колом —

разве так

      поэта

         надо бы почтить?

Вам

  и памятник еще не слит,—

где он,

   бронзы звон

            или гранита грань?—

а к решеткам памяти

                  уже

                    понанесли

посвящений

      и воспоминаний дрянь.

Ваше имя

      в платочки рассоплено,

ваше слово

        слюнявит Собинов

и выводит

      под березкой дохлой —

«Ни слова,

      о дру-уг мой,

                ни вздо-о-о-о-ха».

Эх,

 поговорить бы иначе

с этим самым

        с Леонидом Лоэнгринычем!

Встать бы здесь

           гремящим скандалистом:

— Не позволю

           мямлить стих

                       и мять!—

Оглушить бы

           их

             трехпалым свистом

в бабушку

      и в бога душу мать!

Чтобы разнеслась

          бездарнейшая погань,

раздувая

      темь

          пиджачных парусов,

чтобы

   врассыпную

            разбежался Коган,

встреченных

         увеча

              пиками усов.

Дрянь

   пока что

           мало поредела.

Дела много —

           только поспевать.

Надо

  жизнь

       сначала переделать,

переделав —

           можно воспевать.

Это время —

          трудновато для пера,

но скажите,

         вы,

           калеки и калекши,

где,

  когда,

       какой великий выбирал

путь,

  чтобы протоптанней

                   и легше?

Слово —

     полководец

               человечьей силы.

Марш!

  Чтоб время

           сзади

               ядрами рвалось.

К старым дням

         чтоб ветром

                  относило

только

   путаницу волос.

Для веселия

       планета наша

                мало оборудована.

Надо

  вырвать

        радость

             у грядущих дней.

В этой жизни

          помереть

                 не трудно.

Сделать жизнь

         значительно трудней.



 

ПИСЬМО ТОВАРИЩУ КОСТРОВУ ИЗ ПАРИЖА О СУЩНОСТИ ЛЮБВИ

 

Простите

       меня,

            товарищ Костров,

с присущей

       душевной ширью,

что часть

       на Париж отпущенных строф

на лирику

       я

        растранжирю.

Представьте:

        входит

              красавица в зал,

в меха

      и бусы оправленная.

Я

эту красавицу взял

                  и сказал:

— правильно сказал

                  или неправильно? —

Я, товарищ,-

          из России,

знаменит в своей стране я,

я видал

       девиц красивей,

я видал

       девиц стройнее.

Девушкам

       поэты любы.

Я ж умен

       и голосист,

заговариваю зубы —

только

     слушать согласись.

Не поймать меня

             на дряни,

на прохожей

           паре чувств.

Я ж

   навек

        любовью ранен —

еле-еле волочусь.

Мне

   любовь

          не свадьбой мерить:

разлюбила —

           уплыла.

Мне, товарищ,

            в высшей мере

наплевать

        на купола.

Что ж в подробности вдаваться,

шутки бросьте-ка,

мне ж, красавица,

                не двадцать,-

тридцать…

           с хвостиком.

Любовь

     не в том,

             чтоб кипеть крутей,

не в том,

       что жгут угольями,

а в том,

      что встает за горами грудей

над

   волосами-джунглями.

Любить —

      это значит:

                в глубь двора

вбежать

       и до ночи грачьей,

блестя топором,

           рубить дрова,

силой

   своей

        играючи.

Любить —

   это с простынь,

            бессоннницей

                       рваных,

срываться,

     ревнуя к Копернику,

его,

 a не мужа Марьи Иванны,

считая

    своим

       соперником.

Нам

  любовь

      не рай да кущи,

нам

  любовь

       гудит про то,

что опять

       в работу пущен

сердца

   выстывший мотор.

Вы

  к Москве

         порвали нить.

Годы —

    расстояние.

Как бы

    вам бы

         объяснить

это состояние?

На земле

      огней — до неба…

В синем небе

         звезд —

                до черта.

Если бы я

      поэтом не был,

я б

  стал бы

        звездочетом.

Подымает площадь шум,

экипажи движутся,

я хожу,

    стишки пишу

в записную книжицу.

Мчат

   авто

       по улице,

а не свалят наземь.

Понимают

      умницы:

человек —

       в экстазе.

Сонм видений

           и идей

полон

     до крышки.

Тут бы

      и у медведей

выросли бы крылышки.

И вот

   с какой-то

             грошовой столовой,

когда

   докипело это,

из зева

     до звезд

            взвивается слово

золоторожденной кометой.

Распластан

        хвост

             небесам на треть,

блестит

     и горит оперенье его,

чтоб двум влюбленным

               на звезды смотреть

их ихней

      беседки сиреневой.

Чтоб подымать,

           и вести,

                 и влечь,

которые глазом ослабли.

Чтоб вражьи

          головы

                спиливать с плеч

хвостатой

     сияющей саблей.

Себя

  до последнего стука в груди,

как на свидание,

             простаивая,

прислушиваюсь:

           любовь загудит —

человеческая,

          простая.

Ураган,

    огонь,

        вода

подступают в ропоте.

Кто

  сумеет совладать?

Можете?

     Попробуйте….

 



ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ ЯКОВЛЕВОЙ

 

В поцелуе рук ли,

             губ ли,

в дрожи тела

        близких мне

красный

    цвет

       моих республик

тоже

   должен

         пламенеть.

Я не люблю

      парижскую любовь:

любую самочку

       шелками разукрасьте,

потягиваясь, задремлю,

         сказав —

               “тубо” —

собакам

    озверевшей страсти.

Ты одна мне

      ростом вровень,

стань же рядом

        с бровью брови,

дай

 про этот

     важный вечер

рассказать

     по-человечьи.

Пять часов,

      и с этих пор

стих

  людей

      дремучий бор,

вымер

  город заселенный,

слышу лишь

        свисточный спор

поездов до Барселоны.

В черном небе

     молний поступь,

гром

  ругней

     в небесной драме,-

не гроза,

     а это

        просто

ревность двигает горами.

Глупых слов

     не верь сырью,

не путайся

     этой тряски,-

я взнуздаю,

     я смирю

чувства

     отпрысков дворянских.

Страсти корь

     сойдет коростой,

но радость

     неиссыхаемая,

буду долго,

        буду просто

разговаривать стихами я.

Ревность,

     жены,

        слезы…

              ну их! —

вспухнут веки,

          впору Вию.

Я не сам,

      а я

         ревную

за Советскую Россию.

Видел

  на плечах заплаты,

их

 чахотка

     лижет вздохом.

Что же,

     мы не виноваты —

ста мильонам

        было плохо.

Мы

 теперь

     к таким нежны —

спортом

     выпрямишь не многих,-

вы и нам

     в Москве нужны

не хватает

     длинноногих.

Не тебе,

     в снега

           и в тиф

шедшей

   этими ногами,

здесь

  на ласки

        выдать их

в ужины

     с нефтяниками.

Ты не думай,

     щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

     иди на перекресток

моих больших

     и неуклюжих рук.

Не хочешь?

     Оставайся и зимуй,

и это

  оскорбление

        на общий счет нанижем.

Я все равно

        тебя

           когда-нибудь возьму —

одну

  или вдвоем с Парижем.

 



СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕ

Я волком бы

          выгрыз

                бюрократизм.

К мандатам

          почтения нету.

К любым

       чертям с матерями

                           катись

любая бумажка.

                Но эту…

По длинному фронту

                  купе

                        и кают

чиновник

        учтивый

               движется.

Сдают паспорта,

               и я

                    сдаю

мою

   пурпурную книжицу.

К одним паспортам —

                   улыбка у рта.

К другим —

          отношение плевое.

С почтеньем

           берут, например,

                           паспорта

с двухспальным

             английским левою.

Глазами

       доброго дядю выев,

не переставая

            кланяться,

берут,

     как будто берут чаевые,

паспорт

      американца.

На польский —

             глядят,

                   как в афишу коза.

На польский —

             выпяливают глаза

в тугой

      полицейской слоновости —

откуда, мол,

           и что это за

географические новости?

И не повернув

             головы кочан

и чувств

       никаких

              не изведав,

берут,

     не моргнув,

                паспорта датчан

и разных

       прочих

              шведов.

И вдруг,

      как будто

                ожогом,

                       рот

скривило

       господину.

Это

  господин чиновник

                   берет

мою

   краснокожую паспортину.

Берет —

       как бомбу,

                 берет —

                        как ежа,

как бритву

         обоюдоострую,

берет,

    как гремучую

                 в 20 жал

змею

    двухметроворостую.

Моргнул

      многозначаще

                   глаз носильщика,

хоть вещи

         снесет задаром вам.

Жандарм

       вопросительно

                     смотрит на сыщика,

сыщик

    на жандарма.

С каким наслажденьем

                    жандармской кастой

я был бы

        исхлестан и распят

за то,

    что в руках у меня

                      молоткастый,

серпастый

         советский паспорт.

Я волком бы

          выгрыз

                бюрократизм.

К мандатам

          почтения нету.

К любым

       чертям с матерями

                           катись

любая бумажка.

             Но эту…

Я

 достаю

        из широких штанин

дубликатом

           бесценного груза.

Читайте,

      завидуйте,

                я —

                     гражданин

Советского Союза.

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи.

От слов таких срываются гроба

шагать четверкою своих дубовых ножек.

Бывает, выбросят, не напечатав, не издав,

но слово мчится, подтянув подпруги,

звенит века, и подползают поезда

лизать поэзии мозолистые руки.



ТЫ

Пришла —

деловито,

за рыком,

за ростом,

взглянув,

разглядела просто мальчика.

Взяла,

отобрала сердце

и просто

пошла играть —

как девочка мячиком.

И каждая —

чудо будто видится —

где дама вкопалась,

а где девица.

«Такого любить?

Да этакий ринется!

Должно, укротительница.

Должно, из зверинца!»

А я ликую.

Нет его —

ига!

От радости себя не помня,

скакал,

индейцем свадебным прыгал,

так было весело,

было легко мне.



 

***

Любит? не любит? Я руки ломаю

и пальцы разбрасываю разломавши

так рвут загадав и пускают по маю

венчики встречных ромашек

Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье

Пусть серебро годов вызванивает уймою

надеюсь верую вовеки не придет

ко мне позорное благоразумие

Уже второй

должно быть ты легла

А может быть

и у тебя такое

Я не спешу

и молниями телеграмм

мне незачем

тебя

 будить и беспокоить

Море уходит вспять,

море уходит спать

Как говорят, инцидент исперчен,

любовная лодка разбилась о быт.

С тобой мы в расчете

И не к чему перечень

взаимных болей, бед и обид.

Уже второй должно быть ты легла.

В ночи Млечпуть серебряной Окою.

Я не спешу и молниями телеграмм

мне незачем тебя будить и беспокоить.

Как говорят, инцидент исперчен.

Любовная лодка разбилась о быт.

С тобой мы в расчете и не к чему перечень

взаимных болей, бед и обид.

Ты посмотри какая в мире тишь,

ночь обложила небо звездной данью.

В такие вот часы встаешь и говоришь

векам, истории и мирозданью…

 

«Всем. В том что умираю не вините никого и пожалуйста не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил…» (апрель 1930 года)

 

 

 

***

Заплаканная осень, как вдова

В одеждах черных, все сердца туманит…

Перебирает мужнины слова,

Она рыдать не перестанет.

И будет так, пока тишайший снег

Не сжалится над скорбной и усталой…

Забвенье боли и забвенье нег –

За это жизнь отдать не мало.

В каждых сутках есть такой

Смутный и тревожный час.

Громко говорю с тоской

Не раскрывши сонных глаз,

И она стучит, как кровь,

Как дыхание тепла,

Как счастливая любовь,

Рассудительна и зла.

 

 

***

Соблазна не было. Соблазн в тиши живет,

Он постника томит, святителя гнетет

И в полночь майскую над молодой черницей

Кричит истомно раненой орлицей.

А сим распутникам, сим грешницам любезным

Неведомо объятье рук железных.

Долгим взглядом твоим истомленная,

И сама научилась томить.

Из ребра твоего сотворенная,

Как могу я тебя не любить?

Быть твоею сестрою отрадною

Мне завещано древней судьбой,

А я стала лукавой и жадною

И сладчайшей твоею рабой.

Но когда замираю, смиренная,

На груди твоей, снега белей,

Как ликует твое умудренное

Сердце – солнце отчизны моей!

 

 

***

Да, я любила их, те сборища ночные,–

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

 

 

***

Настоящую нежность не спутаешь

Ни с чем, и она тиха.

Ты напрасно бережно кутаешь

Мне плечи и грудь в меха.

И напрасно слова покорные

Говоришь о первой любви,

Как я знаю эти упорные

Несытые взгляды твои!



 

***

Не будем пить из одного стакана

Ни воду мы, ни сладкое вино,

Не поцелуемся мы утром рано,

А ввечеру не поглядим в окно.

Ты дышишь солнцем, я дышу луною,

Но живы мы любовию одною.

 

Со мной всегда мой верный, нежный друг,

С тобой твоя веселая подруга.

Но мне понятен серых глаз испуг,

И ты виновник моего недуга.

Коротких мы не учащаем встреч.

Так наш покой нам суждено беречь.

 

Лишь голос твой поет в моих стихах,

В твоих стихах мое дыханье веет.

О, есть костер, которого не смеет

Коснуться ни забвение, ни страх.

И если б знал ты, как сейчас мне любы

Твои сухие, розовые губы!



 

***

Заболеть бы как следует в жгучем бреду

Повстречаться со всеми опять,

В полном ветра и солнца приморском саду

По широким аллеям гулять.

Даже мертвые нынче согласны прийти,

И изгнанники в доме моем.

Ты ребенка за ручку ко мне приведи,

Так давно я скучаю о нем.

Буду с милыми есть голубой виноград,

Буду пить ледяное вино

И глядеть, как струится седой водопад

На кремнистое влажное дно.

 

 

***

Мальчик сказал мне: «Как это больно!»

И мальчика очень жаль.

Ещё так недавно он был довольным

И только слыхал про печаль.

 

А теперь он знает всё не хуже

Мудрых и старых вас.

Потускнели и, кажется, стали уже

Зрачки ослепительных глаз.

 

Я знаю: он с болью своей не сладит,

С горькой болью первой любви.

Как беспомощно, жадно и жарко гладит

Холодные руки мои.



 

***

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,

Так странен дымок над ней.

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:

Что там, изморозь или гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду.

 

 

***

У меня есть улыбка одна:

Так, движенье чуть видное губ.

Для тебя я ее берегу –

Ведь она мне любовью дана.

Все равно, что ты наглый и злой,

Все равно, что ты любишь других.

Предо мной золотой аналой,

И со мной сероглазый жених.



 

***

Ты знаешь, я томлюсь в неволе,

О смерти господа моля,

Но все мне памятна до боли

Тверская скудная земля.

 

Журавль у ветхого колодца,

Над ним, как кипень, облака,

В полях скрипучие воротца,

И запах хлеба, и тоска.

 

И те неяркие просторы,

Где даже голос ветра слаб,

И осуждающие взоры

Спокойных загорелых баб.

 

 

***

Лучше б мне частушки задорно выкликать,

А тебе на хриплой гармонике играть,

И, уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,

Потерять бы ленту из тугой косы.

Лучше б мне ребеночка твоего качать,

А тебе полтинник в сутки выручать,

И ходить на кладбище в поминальный день

Да смотреть на белую божию сирень.



 

***

У кладбища направо пылил пустырь,

А за ним голубела река.

Ты сказал мне: «Иди в монастырь

Или замуж за дурака…»

Принцы только такое всегда говорят,

Но я эту запомнила речь, –

Пусть струится она сто веков подряд

Горностаевой мантией с плеч.

 

 

***

Я с тобой не буду пить вино,

Оттого что ты мальчишка озорной.

Знаю я – у вас заведено

С кем попало целоваться под луной.

                      А у нас – тишь да гладь,

                      Божья благодать.

                      А у нас светлых глаз

                      Нет приказу подымать.

 

 

 

Мои читатели

 

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне черного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов.

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память свои стихи.

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, веселой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными намеками

На содержание выеденного яйца,

Но когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться.

И уйти и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры,

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю,

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно Его суда.

 



Капитаны

 

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель;

Чья не пылью затерянных хартий, –

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт.

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так, что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса, –

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,

Этот острый, уверенный взгляд,

Что умеет на вражьи фелуки

Неожиданно бросить фрегат,

Меткой пулей, острогой железной

Настигать исполинских китов

И приметить в ночи многозвездной

Охранительный свет маяков?



 

Жираф

 

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.



 

Волшебная скрипка

 

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое тёмный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял её однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,

И когда пылает запад и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервётся пенье,

И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть,

Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи

В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймёшь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,

В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.

И тоскливый смертный холод обовьёт, как тканью, тело,

И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!



 

Шестое чувство

 

Прекрасно в нас влюбленное вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится,

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

Но что нам делать с розовой зарей

Над холодеющими небесами,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами?

Ни съесть, не выпить, не поцеловать.

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Осуждены идти все мимо, мимо.

Как мальчик, игры позабыв свои

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Все ж мучится таинственным желаньем;

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья;

Так, век за веком – скоро ли, Господь?

Под скальпелем природы и искусства,

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

 

В ночь на 26 августа 1921 года Николай Гумилев был казнен в Петрограде вместе с несколькими десятками других противников большевистской власти.