ТОЛЕРАНТНОСТЬ — то, чего страшно не хватает сегодня подавляющему большинству из нас — способности понять другого, терпимости к чужому мнению и чувству.
Вы толерантны, если не сжимаете кулаки, когда вам противоречат. Вы толерантны, если можете понять, почему вас так ненавидят или так назойливо и хлопотливо любят, и можете простить всё это и тем и другим. Вы толерантны, если способны разумно и спокойно договариваться о чем угодно с самыми разными людьми, не задевая их самолюбия и в глубине души извиняя их за непохожесть на вас. КСЕНОФОБИЯ — качество души противоположное толерантности — заведомое неприятие всего чужого, неосознанная, инстинктивная враждебность ко всему «не моему», «не нашему». Ксенофобия часто развивается у людей морально ущербных, чем то ущем ленных, неуверенных в своих силах. Ксенофобия — попытка компенсировать тщательно скрываемое чувство собственной неполноценности.
МЕНТАЛИТЕТ (МЕНТАЛЬНОСТЬ) — проще говоря, это национальный характер, характер народа. Но это только «проще говоря». Немецкая аккуратность, английская невозмутимость, французское легкомыслие — определения довольно приблизительные, даже грубоватые. Ментальность — шире, чем характер, богаче, сложнее, изменчивее, это, скорее, самоощущение народа, его «цвет», «запах».
Определить ментальность каждого отдельного народа весьма трудно, для этого нужно хорошо знать его культуру, искусство: литературу, живопись, музыку, сказки, обряды, нужно пожить среди него, нужно его полюбить. Нужно узнать и, главное, понять его исторический опыт, незаметно передаваемый из поколения в поколение.
Сказать о немцах, что они отличаются дисциплинированностью, большие аккуратисты, дотошны, логичны и последовательны в любом деле, значит сказать очень мало о ментальности народа, проигравшего и истощившегося в бойне Первой мировой войны, расчлененного и униженного соседями-победителями, продавшего душу своим мерзавцам — нацистам. Народа, завоевавшего всю Европу и попытавшегося установить своё господство над всем миром, до конца сопротивлявшегося в жесточайшей в истории битве народов, разгромленного и отрезвившегося на дымящихся развалинах родины, вновь расколотого победителями на два враждебных друг другу государства; сумевшего сотворить «экономическое чудо» свободного рынка, стать на западе полнокровной демократией, а на востоке — оплотом тоталитаризма; разрушившего, наконец, Берлинскую стену и самую охраняемую в мире границу, десятилетиями разделявшую единый народ.
Можете себе представить, насколько ментальность немецкого населения Германии должна отличаться от ментальности немецкоязычных швейцарцев, таких же дисциплинированных аккуратистов (часовщики!), но несколько столетий мирно и размеренно проживших в своих Альпах, абсолютно не вмешиваясь ни в какие европейские разборки; насколько по разному ощущают они себя в этом мире.
А взять русских и американцев, различных буквально во всем: очень непростая тысячелетняя история России — и двести сравнительно благополучных лет США, самодержавие и тоталитаризм у нас — и свобода и самоорганизация населения в Штатах, коренной и господствующий над другими русский народ — и «плавильный котел» эмигрантов со всего мира в Новом Свете. Но давно замечено что-то неуловимо общее у них и у нас: широта взгляда на мир, размах замыслов и дел (и ещё что-то в этом роде, что трудно выразить словом). А дело, наверное, в том, что нынешний менталитет обоих народов возникал на огромных и неосвоенных просторах европейских, сибирских равнин и девственных прерий, из поколения в поколение люди ощущали вокруг себя необъятный простор. Всегда было куда уйти: туда, где выживешь или нет — будет зависеть только от тебя. И, с другой стороны, как же должен отличаться менталитет этих народов от самоощущения людей в старых европейских — скученных, городских — странах.
Различные ментальности могут уживаться и внутри одного народа, одного общества: менталитет потомственного офицерства весьма отличается в любом народе от духа студенчества или заводских рабочих. Собственно говоря, сложные сочетания, переплетения ментальностей всех слоев и кругов общества и составляют менталитет народа.
Здесь необходимо вспомнить основу антигитлеровской коалиции, важнейший союзнический документ Второй мировой войны, о котором в послевоенном СССР вплоть до его развала старались не вспоминать, а если и упоминали его, то как о чем-то, что касалось лишь договоренностей западных союзников между собой и к СССР прямого отношения не имело — «Атлантическую хартию». Вот ее полный текст.
Американцы уже во второй раз выступали с подобными предложениями по поводу послевоенного устройства мира. На Версальскую конференцию по окончании Первой мировой войны приехал президент Вильсон и выступил там с инициативой отказаться от территориальных приобретений. Тогда его предложения встречены были руководителями держав несколько иронически. На этот раз, в 1941 году, положение было уже иным. Одна из тогдашних держав уже капитулировала, вторая еле отбилась от нападения, Россия-СССР терпела самое тяжкое в своей истории поражение. От помощи не вступившей еще в схватку Америки зависело на сей раз столь многое, что проигнорировать ее условия было уже невозможно.
Для восстановления атмосферы той встречи позволим себе привести отрывки из воспоминаний сына Рузвельта, Эллиота.
Под этим документом стали появляться все новые и новые подписи. 24 сентября 1941 года Атлантическую хартию подписал и СССР. Тогда у него, как и у Британской империи, выбора не было — немцы уже добивали его кадровую армию.
Но вот, Германия разгромлена, и пришло время «платить по счетам».
Англия выполнила свои обязательства по Атлантической хартии в Европе — восстановление государств в странах, находившихся в зоне ответственности западных союзников, прошло в соответствии с волеизъявлением населения на референдумах и выборах без их вмешательства. Однако англо-американский спор по поводу колониальной империи Великобритании продолжился. Мировая империя была окончательно демонтирована лишь в начале 60-х годов (справедливости ради стоит заметить, что ключевое ее звено — Индия — получила независимость в 1947 году).
СССР пошел по прямо противоположному пути — создавая собственную империю на востоке Европы, закрытую от всего остального мира. Описанные в Главе манипуляции с партиями, а в дальнейшем и с подсчетами результатов выборов значительно облегчались тем, что население восточноевропейских стран (как и СССР) понятия не имело о том, что такое демократия и зачем она вообще нужна (не говоря уже о каких бы то ни было принципах либерализма). Коминтерновским кадрам оставалось лишь чуть-чуть «подправлять» политическое развитие в этих странах.
Целых двенадцать лет гитлеровского режима, тотальной промывки мозгов населения при беспощадном подавлении малейшей попытки оппозиционности — это серьезно. Историки потом буквально под микроскопом искали группки, которые хоть как-то можно было назвать антинацистскими.
Но с другой стороны — это всего лишь двенадцать лет. На этом достаточно кратком отрезке времени нацистское государство образовалось, развернулось во всю мощь и обрушилось с грохотом, потрясшим весь остальной мир. Крах его был абсолютным и чрезвычайно наглядным — в отличие от послевоенных лет после первого поражения на этот раз победители были на улицах, они стали полными хозяевами в стране.
Но нацистское государство возникло не на пустом месте, не с неба свалилось. Оно было продуктом общего настроя немецкого населения — настроя антилиберального, антииндивидуалистического, антидемократического и ксенофобского, который в целом можно назвать «антизападным» (хотя, надо сказать, в то время этого «антизападного» хватало и в самых «западных» странах).
В деле денацификации Германии на стороне союзников была Победа, была сила. Нацистское государство было разрушено до основания, аппарат нацистской пропаганды и образования, нацистского контроля и принуждения исчез полностью. В руках оккупационных администраций оказался подбор кадров в средства массовой информации, в сферу образования.
Психологической основой перекройки сознания немцев стало осознание ими ВИНЫ всего народа и каждого немца за все, что натворили нацисты в концлагерях, в захваченных странах и в самой Германии. И то, что основой их послевоенного менталитета стала не горечь поражения, не сжатые в бессильной ярости кулаки, а это сознание их вины за реки крови и муки десятков миллионов людей, дало надежду на то, что немецкий народ сумеет вернуться в семью народов европейской цивилизации.
Все это позволило начать процесс денацификации германского населения с надеждой на конечный успех. Результат той работы союзников и немецкого населения мы можем наблюдать ныне в сегодняшней Германии.
Материал этой Главы позволяет нам начать говорить об очень тяжелых вещах, которые нас касаются в той же мере, как и тогда немцев:
Можно ли в исторически короткие сроки изменить основные ценности целого народа? Можно ли перевернуть в сознании миллионов людей различение того, что «хорошо», а что «плохо»? Можно ли сделать так, чтобы миллионы людей стали ненавидеть то, чем совсем недавно восторженно восхищались и ценить, любить то, что раньше презирали?
Фашизировать сознание миллионов людей можно без особых проблем, причем, в довольно короткие сроки. Для этого достаточно лишь дать волю первичным инстинктам людей — страху и высокомерию перед всем «чужим», желанию измордовать, растерзать любого с тобой несогласного, стремлению переложить на кого-то другого ответственность за все, что кругом делается, и сотворить из него своего кумира. И объявить, что эти их первичные инстинкты и есть «хорошо», что истина рождается не в чьих-то чужих и мудрствующих головах, а вызревает в «крови и почве» всего народа.
Путь воспитания ненасилия и доверия к окружающим, готовности опекать слабых, уважения чужого мнения и стиля жизни, стремления отвечать за все, что делается вокруг, и делать все, что в твоих силах, чтобы сделать мир лучше — путь долгий и трудный. Потому что такое отношение к окружающему миру противоречит «природным» инстинктам, и является продуктом культуры — культуры, выращенной из христианских корней. Недаром партии, взявшиеся вытянуть Германию и Италию из фашистского тупика, приняли название христианско-демократических.
77-я Азербайджанская дивизия Красной армии, дислоцированная в северном Иране, даже не сменив формы, преобразовалась в «армию Демократической Республики Азербайджан». Во главе самопровозглашенного государства встал давний коминтерновский революционер ирано-азербайджанского происхождения. Он погиб в СССР в автокатастрофе через несколько месяцев после ликвидации «ДРА».
ЭЙФОРИЯ — это такое состояние души, когда тебя несет, как на крыльях, когда кажется, что вот-вот осуществятся самые несбыточные, сумасшедшие желания, когда весь мир видится ярким и красочным, и хочется петь, дарить всем без разбору цветы и целовать представителей противоположного пола… Наивысшая, самая яркая точка эйфории называется ЭКСТАЗ. Быстро проходит, вспоминается потом с некоторым смущением.
ДЕМАРКАЦИОННАЯ ЛИНИЯ. Война (чаще всего гражданская), воюющие стороны выдохлись — спор не решен, но воевать сил уже нет. Договариваются о прекращении огня по всей линии фронта, заключают перемирие, и начинаются долгие (иногда очень долгие) переговоры о том, как же противникам жить дальше рядом. Пока же фактическая граница между ними — бывшая линия фронта, демаркационная линия.
Если демаркационная линия проходит по городским кварталам, то называют её почему то «зеленой чертой».
Четыре десятка лет разделяет демаркационная линия Южную и Северную Кореи, два десятилетия — остров Кипр в Средиземном море. Войны давно уже нет, но и мира тоже.
СССР и кризис европейской цивилизации
После окончания мировой войны европейцы долго не могли прийти в себя. Более 8 миллионов убитых, еще больше искалеченных… Эти цифры, страшные сами по себе, становились еще ужаснее, когда люди пытались понять, – ради чего, во имя каких целей принесены эти жертвы?
Приобретения победителей по сравнению с человеческой ценой победы были ничтожны; разгром Германии не только не обеспечил безопасности соседних стран, но заставил их опасаться ее еще больше. Молодые и возрожденные государства восточной и южной Европы, избавившиеся от имперского порабощения, стали источником новых опасностей и угроз.
Европейцы – и победители, и побежденные – постепенно начинали осознавать, что они натворили в 1914 году, когда с такой готовностью, с воинственной радостью набросились друг на друга. Бедствия войны разрушили две еще жизнеспособные древние империи (Российскую и Австро-Венгерскую), которые до поры до времени сдерживали разрушительные инстинкты, таившиеся в массовом сознании многих народов, – и демоны эти вырвались наружу. Национализм, вдохновивший миллионы людей на взаимное истребление, не только не исчез, но укрепился, укоренился в массовом сознании и при этом стал еще более злобным и слепым. На пороге Европы появилась и новая сила – российский большевизм. Государство, созданное им на развалинах Российской империи, было пока слабо, но его призывы к разрушению традиционной западной цивилизации находили на самом Западе живой отклик.
Уверенность 19-го века в том, что достижения науки и промышленности, «завалив» общество материальными благами, сделают его более человечным, что новые возможности наполнят жизнь людей каким-то новым смыслом, не оправдалась. Напротив, новые технологические возможности были использованы против человека – против его счастья, против его свободы, против самой его жизни. Эти новые возможности обернулись тем, что уже не тысячи, не сотни тысяч, а многие миллионы людей христианского мира стали убийцами и жертвами. Многим теперь казалось, что европейская цивилизация зашла в тупик, и что завела ее туда вера в те самые традиционные либеральные ценности, которые дали ей могущество – индивидуализм, свобода, равноправие, демократия.
1914 год всем показал, как хрупок мир, как легко соблазнить миллионы людей призывом к насилию, как быстро звереют люди, схватившиеся за оружие. Поэтому главным и самым популярным лозунгом международной европейской политики 20-х годов стал «Мир! Мир – любой ценой!»
Для поддержания международного порядка в «версальской» Европе нужна была сила. В первые послевоенные годы такой силой были державы-победительницы, но их единства и сплоченности хватило ненадолго.
Франция, беспокоясь о своей будущей безопасности, напрочь отказывалась доверять Германии и пыталась заранее организовать против нее новый «второй фронт» на востоке и юге Европы. Англия же, опасаясь чрезмерного усиления Франции, старалась расстраивать планы своей бывшей союзницы.
Переоценка ценностей произошла за океаном – там на выборах победили «изоляционисты» — Конгресс США отказался утвердить подпись президента под Версальским мирным договором и даже отверг любимое детище Вильсона – Лигу Наций (США в нее так и не вступили).
Лига Наций, которую раздирали противоречия между ее участниками, так и не смогла стать авторитетной организацией, которая бы эффективно отстаивала обязательные для всех нормы международной жизни.
Послевоенная стабилизация. Политики поняли, что в Европе даже незначительный локальный конфликт в любом ее уголке может быстро перерасти в новую большую войну, которая кончится гораздо хуже первой. Европейская политика стала осторожной и осмотрительной, дипломаты изо всех сил старались затушить малейшие искры тлеющих международных конфликтов. Правительства постоянно торжественно обещали друг другу (и своим народам) решать все спорные международные проблемы только переговорами, но ни в коем случае не войной или угрозой войны.
Победители переставали говорить с Германией языком ультиматумов, – она постепенно становилась равноправной участницей во всех европейских делах. Большевистская Россия с ее идеями мировой революции оказалась надежно заблокирована на окраине Европы и была явно не в состоянии привести в исполнение свои угрозы «покончить с миром капитала». С СССР были установлены нормальные дипломатические отношения, но в «большую политику» его не допускали.
Усилия политиков и дипломатов не пропали даром, – к середине 20-х годов обстановка в Европе стабилизировалась.
На смену послевоенной разрухе пришел бурный экономический подъем, уровень жизни населения начал быстро расти. Во всех отраслях промышленности обновлялись технологии, появилась масса новых товаров, доступных не только богатым, но и широким слоям населения (бытовая техника, изделия из пластмасс, телефоны, радиоприемники и т. п.). Во многих странах рабочие добились существенного повышения зарплат и законодательно закрепленного 8-часового рабочего дня; пропасть между ними и «средним классом» служащих заметно сократилась. Растущий массовый спрос стимулировал промышленность – к 1928 году довоенный уровень производства был не только восстановлен, но и превзойден в полтора раза.
Триумф и кризис демократии. Многие европейцы (вслед за американцами) склонны были винить в развязывании прошедшей войны монархов и аристократов, которые «плели интриги» за спиной народных масс и втравили в свои авантюры ни в чем не повинные народы. Поэтому лучшей гарантией от повторения мировой бойни считалось установление демократических порядков во всех европейских странах. Все вновь образованные государства при содействии победителей получили демократические конституции. Существовавшие до войны ограничения демократии были отменены – в Европе повсеместно утвердилось всеобщее равное избирательное право и ответственность министров перед парламентами; аристократы окончательно потеряли контроль над государственными делами; массы избирателей активно влияли на политический курс своих правительств. Симптомом этого влияния стала резко выросшая популярность «левых» (социал-демократических, рабочих) партий.
Мечта революционеров прошлого столетия, за которую было пролито немало крови, осуществилась. Идея демократии победила, перед ней склонили головы даже ее враги – никто из серьезных политиков уже не отрицал, что источником власти может быть только «воля народа». Но для большинства «молодых» государств первый опыт неограниченного народовластия оказался разочаровывающим.
Политических партий появилось «слишком много», и ни одна из них не получала на выборах абсолютного большинства голосов, – значит, правительство можно было сформировать только состоящее из представителей нескольких партий. На первом же политическом «ухабе» их союз распадался, правительство уходило в отставку, и требовались новые парламентские выборы, чтобы составить новую коалицию – обычно не более жизнеспособную, чем прежняя… Выборы, таким образом, иногда проводились по несколько раз в год (причем тем чаще, чем сложнее была ситуация в стране и чем более трудных и срочных решений она требовала); партии занимались непонятными избирателям «интригами», а политическая жизнь вырождалась в сплошную «говорильню», вызывавшую раздражение и ярость «простых людей».
Демократия не оправдывала возлагавшихся на нее надежд. Она не справлялась даже с той работой, которую легко выполняли прежние авторитарные режимы, – в первую очередь, с поддержанием порядка и законности. «Продажные депутаты» скоро стали предметом едва ли не большей ненависти, чем прежние «тираны». На волне этих настроений в большинстве стран Южной и Восточной Европы в 20 – 30 годы к власти пришли «жесткие», антидемократические лидеры. В основном это были консервативные, «традиционные» диктаторы, генералы или монархи. Они не стремились переделать свои страны в соответствии с какими-то собственными идеями, и свою роль видели лишь в том, чтобы охранять традиционные формы жизни населения и не допускать опасного раскола общества.
Такого рода «режимы сильной власти» разной степени жесткости установились в 20 – 30 годах в Польше, Литве, Латвии, Эстонии, Венгрии, Румынии, Югославии, Греции, Португалии и Испании. Права парламентов в этих государствах были урезаны, свобода политических партий – ограничена; вводилась цензура; запрещались забастовки. Из всех молодых государств Восточной Европы демократический строй укрепился лишь в Чехословакии.
Одним из первых государств, открыто и принципиально отказавшихся от либеральной демократии, была Италия. Но установившийся здесь в 1922 году режим резко отличался от других – «традиционных» – диктатур.
Первое появление фашизма. Усилия Италии в мировой войне были оценены союзниками очень низко, и при заключении мирных договоров она не получила обещанного ей приращения территории (по этой причине Италию называли «побежденной среди победителей»). Такое «вероломное» поведение союзников по Антанте вызвало в стране бурю возмущения, взрыв уязвленного национального самолюбия. Одновременно в классовое наступление во главе пролетариата пошли левые радикальные партии (социалисты, коммунисты, анархисты). 1921 – 1922 годы вошли в итальянскую историю как «красное двухлетие» – страну сотрясали грандиозные забастовки, рабочие захватывали заводы и, изгнав владельцев, пытались ими управлять сами, их обещания «сделать, как в России» становились все более угрожающими.
Демократическая власть оказалась не в состоянии противостоять этому наступлению «слева». Многочисленные итальянские собственники поэтому предпочли пожертвовать своими политическими правами и свободами ради сохранения экономической основы строя – частной собственности. Свои надежды они возложили на немногочисленное пока движение крайних, радикальных националистов, организованное бывшим учителем, бывшим журналистом, бывшим социалистом Бенито Муссолини.
Его последователи называли себя фашистами [fascio (итал.) (фа́шо) — «пучок, связка, объединение»], а своего руководителя – «дуче» [«вождь»]. Фашисты обещали «навести в стране порядок» решительно и надолго, не смущаясь нарушениями гражданских прав и свобод.
Эти обещания подкреплялись многочисленными демонстрациями дисциплинированности и силы военизированных фашистских отрядов, которые успешно разгоняли митинги «левых», громили штаб-квартиры профсоюзов и коммунистические издательства, запугивали забастовщиков и «водворяли порядок» на предприятиях. Обывателям, уставшим от анархии и «расхлябанности» властей, крепкие парни в черных рубашках казались единственными патриотами, способными спасти Италию. На выборах 1921 года партия Муссолини сумела завоевать 7% голосов – и «дуче» решил, что этого достаточно, чтобы перейти к захвату власти.
После того, как фашистам удалось силой и угрозами сорвать начатую социалистами общенациональную забастовку, Муссолини организовал «марш на Рим».
В октябре 1922 года колонны чернорубашечников (около 30 тысяч) двинулись к столице, и король не решился направить против них армию. Вместо этого он пригласил дуче в Рим и предложил ему возглавить правительство.
Став премьер-министром, Муссолини выполнил свои обещания и за несколько лет покончил с демократической «анархией». Все политические партии, кроме фашистской, были запрещены, вместо парламента законы стал штамповать Большой фашистский совет, цензура заткнула рот средствам массовой информации, а всех несогласных с новыми порядками «успокаивали» специально созданные карательные органы. Профсоюзы были поставлены под контроль фашистской партии, и с забастовками было покончено. Фашисты не только раздавили организованную оппозицию, но и ликвидировали сам механизм смены власти – законным путем сместить дуче стало практически невозможно; выступления против него стали тождественны бунту против самого государства.
Но амбиции Муссолини на этом не заканчивались: он считал себя не просто диктатором, а революционером, и намеревался не только подчинить, но заново создать свою страну, перевоспитать итальянский народ и вернуть ему величие древних римлян [появился и характерный приветственный жест фашистов (вскинутая рука, «зига»), которым встречали друг друга древние римляне].
Разъезжая по Италии, дуче обращался к населению с пламенными речами и «личным примером» воодушевлял нацию; его портретами и выступлениями были полны все итальянские газеты; школьные программы перекраивались так, чтобы молодое поколение с раннего детства усваивало новые – фашистские – идеалы.
Стать единственной силой, формирующей души итальянцев, фашистам мешало традиционно очень сильное в Италии влияние католической церкви. Открыто враждовать с Ватиканом Муссолини не решился; церковь, в свою очередь, воздерживалась выступать против политики дуче. Вплоть до падения фашистского режима Муссолини и Святой престол сохраняли по отношению друг к другу настороженный нейтралитет.
Новый идеал: тоталитарное государство. Фашисты провозгласили, что Европа гибнет от «извращенных» либеральных теорий, ставящих человеческую личность выше общества и государства, тогда как на самом деле «не общество для человека, а человек для общества».
Никаких «священных и неприкосновенных прав» у отдельной личности нет и быть не может, поскольку никакой самостоятельной ценностью она не обладает. Каждый человек от рождения до могилы должен служить своей нации – и лишь такое служение придает ему ценность, а его жизни – смысл. Вне нации человек ничто.
Любая конкуренция, любая политическая борьба – зло, потому что она подрывает единство нации, лишает ее силы и играет на руку ее врагам. Поэтому возглавлять государство должны не вечно грызущиеся между собой представители политических партий, а сильный и волевой вождь – гениальная личность, способная уловить, почувствовать самые главные потребности своей нации, сформулировать их в виде ясной программы действий и воодушевить народ на выполнение этой программы. Нация без вождя обречена влачить жалкое существование, как тело без головы, и только сильная власть мудрого руководителя превращает ее в осмысленно действующий единый организм.
«Всё для государства, ничего против государства, никого вне государства» – таков был новый политический идеал, выдвинутый фашистами. Построенное на этом идеале государство они назвали тоталитарным (т.е. «всеобъемлющим», «целостным»). На практике фашистская Италия этого идеала не достигла, и «перевоспитание» народа так и не состоялось. Здравый смысл итальянцев, их жизнелюбие и давно укоренившийся христианский взгляд на мир препятствовали разжиганию воинственности и ненависти к другим народам; да и сам дуче был не таким «железным», каким себя воображал, и ради «величия» Италии был готов отнюдь не на любые жертвы.
Перестройка итальянского общества по фашистскому «проекту» происходила постепенно на протяжении почти двух десятилетий. Муссолини действовал последовательно, но осторожно, не прибегая к массовым и жестоким репрессиям. В итоге ему удалось пресечь всякую «антигосударственную» и оппозиционную деятельность (и даже покончить с властью мафии на юге страны). Забастовки в городах и «аграрные беспорядки» в деревнях прекратились – конфликты между рабочими и предпринимателями, между крестьянами-арендаторами и землевладельцами разрешались теперь властью государственных чиновников. Фашистский режим в Италии, по свидетельствам современников, охотнее пользовался «пряником», нежели «кнутом», и опирался не столько на страх, сколько на личную популярность дуче (в конце 20-х годов он, вероятно, с триумфом выиграл бы самые честные демократические выборы в Италии).
В Европе к итальянским фашистам относились по-разному, но поводов для особого беспокойства не видели – Муссолини казался политиком вполне вменяемым; воинственные речи, изредка доносившиеся из Рима, никого не пугали (экономически слабая Италия никогда не считалась серьезным военным противником). Многие (даже убежденные либералы) считали фашизм неплохим «лекарством» от гораздо более страшного коммунизма. У Муссолини было немало поклонников и подражателей во всем мире (в их числе – почти никому тогда не известный Адольф Гитлер).
Лишь очень немногие люди на Западе видели в фашизме не «лекарство», а тревожный симптом потенциально смертельной для европейской цивилизации болезни. Тревога и страх появились позже, – когда недолгое экономическое процветание закончилось.
США: от «просперити» к Великому кризису. США после войны ушли из Европы и вновь заперлись в своем заокеанском «доме» – там у власти прочно обосновались люди, осуждавшие участие американцев в европейской бойне и обещавшие впредь не допускать подобных ошибок.
Послевоенное десятилетие называли эпохой «просперити» («процветания»). Экономика Соединенных Штатов Америки росла, как на дрожжах.
К концу десятилетия США производили половину всей мировой промышленной продукции, американцы лидировали в мире по уровню жизни. Их техника, технологии и организация производства были самыми передовыми и производительными. Американские банки снабжали остальной мир кредитами. Без долларовых «вливаний» Германия не смогла бы выплачивать послевоенные репарации, а Англия и Франция – свои долги военного времени, без них остановилось бы производство во многих странах.
В 20-е годы и промышленность, и сельское фермерское хозяйство США развивалось бурно, очень высокими темпами – год от года росла урожайность на полях, на заводах внедрялись новейшие технологии (конвейер!), в продажу выбрасывались все новые и новые массы товаров. Доходы большинства населения (прежде всего зарплаты наемных работников) росли тоже, но их рост заметно отставал от увеличения массы товаров, которые можно было купить в магазинах. В результате многие товары оставались нераскупленными и никаких доходов, естественно, производителям и торговцам не приносили. Но выход был найден – огромные количества товаров стали продавать в кредит (с постепенной выплатой – вычетами из зарплат). Покупки в кредит стали очень популярными – ведь все верили, что наступившая «эра процветания» продлится долго, очень долго.
Президент США Гувер заявил в 1928 году: «Я не боюсь за будущее нашей страны. Оно озарено для нас светлыми надеждами».
Получалось, что произведенные товары были «вроде бы» проданы, и дальнейшее их производство продолжало увеличиваться. Но достаточно было произойти малейшему сбою в платежах за кредиты, как миллионы семей могли в одночасье разориться. Однако, до поры до времени все шло нормально (товары продаются, производство крутится, зарплаты работникам выплачиваются и эти работники, приходя в магазины, делают крупные покупки в счет будущих зарплат) и люди старались не задумываться о грозящей опасности…
Продажи товаров в кредит не давали предпринимателям сразу «живых» денег, поэтому для закупок нового сырья и выплаты зарплат своим работникам они вынуждены были занимать деньги у банков. С той же целью компании выпускали и продавали на бирже свои акции (тоже, по сути, долговые обязательства). Внешне все было благополучно, и акции эти охотно раскупались. — и как-то забывалось, что компании регулярно выплачивают проценты владельцам акций все из того же источника – из долгов покупателей и из долгов банку. В долг стали жить буквально все – и семьи, и торговцы, и производители, и банки.
В стране царила атмосфера всеобщего оптимизма и уверенности в завтрашнем дне – все новые и новые товары и «горячие» деньги так сами и шли в руки!
В экономику хлынули десятки миллионов новых «действующих лиц», – через банки и биржи в производство пошли накопления большой части населения. К максимальным прибылям стали стремиться не только сравнительно немногочисленные предприниматели, но и великое множество держателей акций. Эти новые массовые капиталы быстро перебрасываются из отрасли в отрасль в погоне за сегодняшней выгодой, их движение зависит от слухов, подвержено ажиотажу и панике, оно легковерно идет за мошенническими посулами. Новые, очень производительные технологии и усовершенствованная организация труда позволяют в короткое время производить огромное количество товаров, которые могут остаться нераскупленными и разорить своих производителей (и предпринимателей, и их наемных работников).
Акции буквально всех компаний приносили их покупателям все большие доходы, а потому стоили на бирже все дороже и дороже: купив акцию в январе, в мае ее можно было продать вдвое дороже, на вырученные таким образом деньги купить еще акций, а затем их снова перепродать и т. д., и т. д. Если на покупку акций не хватало наличных денег, банки охотно их одалживали желающим (а это были деньги их вкладчиков) – игра казалась беспроигрышной. В результате такого судорожного ажиотажа суммарная цена всех акций производственных компаний к 1929 году уже в 10 – 20 раз превысила реальную стоимость всего их имущества (то есть, в случае чего, расплачиваться было бы нечем).
Все понимали, что цены на акции не могут расти бесконечно, но каждый, кто покупал акции, надеялся, что успеет их продать еще до того, как цены на них начнут падать.
В этой обстановке стоило одному крупному держателю акций попытаться продать сразу большое их количество, на которое тут же не найдется достаточно покупателей, как цены на них резко понизятся, и все остальные, испугавшись, начнут тоже быстро-быстро избавляться от своих акций – а покупателей за ту же цену уже не будет!
Нечто подобное и произошло на Нью-Йоркской бирже 29 октября 1929 года – этот день остался в истории как «черный вторник». В этот день разорилось множество компаний и банков, зарабатывавших на перепродаже акций, разорились все, кто брал кредиты, и те, кто их давал, разорились даже те, кто никогда не играл в эти игры, но хранил свои деньги в разорившихся банках, которые в азартной биржевой игре проиграли деньги своих вкладчиков.
Вместе со сбережениями и работой лишались своего «благосостояния в кредит» миллионы семей. Отказываться приходилось не только от автомобилей, – многие даже оказывались без крыши над головой, будучи не в состоянии выплатить очередные взносы за купленные в рассрочку дома.
В дни «Великого кризиса» обанкротилось 10 тысяч банков, разорив 10 миллионов своих вкладчиков и потянув за собой в пропасть все предприятия, фирмы, которые вели свои денежные дела через них.
Экономика оказалась парализованной.
За три года после «черного вторника» выпуск промышленной продукции в США снизился на треть, вклады капиталов в производство сократились в 8 раз. Крах американской экономики породил хаос и панику во всем мире.
Американские (самые богатые в мире) банки перестали давать кредиты европейским странам. В результате Германия не могла дальше выплачивать Франции и Англии послевоенные репарации, а те, в свою очередь, прекратили платить Соединенным Штатам свои огромные долги военных времен.
Банки всех развитых стран были тесно связаны между собой взаимными кредитами. Поэтому разоряющиеся американские банки увлекали за собой в финансовую пропасть и европейские банки и в короткое время разорили миллионы и миллионы вкладчиков во многих странах.
Потеряв свои сбережения, население резко сократило покупки – производимые товары стало почти невозможно продать, что привело к массовому закрытию заводов и фабрик, к массовым увольнениям работников. В индустриальных странах работы лишились 30 миллионов человек – чуть ли не каждый третий кормилец семьи. ФОТО
Чем больше обедневшие люди экономили и «затягивали пояса», тем хуже продавались товары, ниже падали цены; это вело к новым разорениям предприятий, новым увольнениям, еще большему падению доходов – и порочный круг замыкался.
Раньше подобные кризисы довольно быстро заканчивались: малоприбыльные производства погибали, но те, кто сумел выжить при упавших ценах, получали возможности для быстрого рывка вперед – и экономика выходила на новый технологический уровень. В 1929 – 1932 годах ждали, что так будет и на этот раз, но надежды на то, что все как-нибудь выправится «само», не оправдались. Даже после того, как падение производства прекратилось, новый подъем не начался – мировая экономика погрузилась в затяжную депрессию, продолжавшуюся до конца 30-х годов.
Особенно тяжело приходилось фермерам: в отличие от крупных промышленных фирм, они не могли договориться о сокращении производства и тем остановить падение цен. Вместо этого миллионы фермерских семей пытались поддержать свои доходы, выбрасывая на рынок все больше продуктов и тем самым окончательно обрушивая цены на них. Для борьбы с этим катастрофическим падением цен во многих странах государство просто уничтожало «лишнюю» продукцию – жгли зерно, забивали и закапывали скот. На фоне всеобщего недоедания это выглядело чудовищным варварством.
Конец либерализма? Общество свободного предпринимательства воспитывало в людях индивидуализм (то есть, сознание того, что твое благополучие, успехи зависят только от тебя, являются плодом только твоих собственных индивидуальных усилий, что нищета и жизненный крах есть следствие твоей лени или ошибок). Такие взгляды были особенно характерны для американцев: свой «бизнес» каждый из них традиционно считал своим личным делом, поэтому их очень раздражало любое вмешательство извне в их дела, они сопротивлялись любым попыткам государства контролировать частное производство. Настороженно они относились и к попыткам государства регулировать законами отношения между предпринимателями и наемными работниками и, в частности, уровень оплаты труда («сами договорятся»).
Считалось, что свободный рынок цен и всеобщая конкуренция способны автоматически урегулировать любые экономические проблемы и, чем меньше государство будет вмешиваться в этот самонастраивающийся механизм, тем лучше и быстрее он будет работать. В Европе отношение к государству было более благожелательным, но и здесь старались не допускать его в хозяйственную жизнь.
В начале 30-х годов привычка полагаться только на собственные силы дала трещину. Экономика стала глобальной – и классическая либеральная формула «успех каждого зависит только от него самого» стала откровенно несправедливой. Человек мог трудиться в поте лица, но оказаться нищим потому, что где-то за океаном упали цены на какие-то акции, которых он никогда даже в руках не держал. Благополучие сотен миллионов людей стало зависеть не столько от их личных способностей и трудолюбия (как это было еще полвека назад), сколько от непонятной и не поддающейся чьему-либо контролю рыночной стихии. Во время Великого кризиса дотла разорялись все – и деятельные, и ленивые, и оборотистые, и неповоротливые, и счастливчики, и неудачники.
В такой ситуации оставить людей незастрахованными от этой стихии было несправедливо и невозможно. «Честной конкуренции» было уже недостаточно, требовалось страхование для тех, кто потерпел поражение в борьбе. Доводы «классической» либеральной теории, что подобное страхование «ослабляет ответственность человека, а значит, расслабляет все общество», стали выглядеть циничной и бесчеловечной демагогией. Миллионы людей не могли ждать, пока свободный рынок «сам» все отрегулирует, и требовали от государства помощи в безвыходной ситуации. Но политики, в соответствии с классическими рецептами либеральных экономистов, лишь урезали государственные расходы, так что армия безработных пополнялась еще и уволенными госслужащими.
Многие увидели в происходящем доказательство того, что коммунисты правы – капитализм действительно обречен, и все его хваленые права и свободы дают простому человеку только возможность «свободно» умереть с голоду. «Левые» избиратели в Европе начали отворачиваться от умеренных социалистов и отдавать свои голоса коммунистам. Стала расти и популярность фашизма: воинственно-националистические партии, группы и группочки распространились по всей Европе и кое-где добивались успехов на выборах. Даже в странах с давними и прочными традициями политической свободы либеральная демократия оказалась на грани гибели.
За год до начала кризиса Муссолини заявлял, что фашизм «не является предметом экспорта». Через четыре года (в 1932 году) он уже предсказывал, что не пройдет и десяти лет, как вся Европа «фашизируется».
Постепенно даже самые убежденные защитники экономических свобод поняли, что старые теории придется серьезно менять. Чтобы не быть сметенным коммунистической или фашистской диктатурой, либеральное государство-«ночной сторож» должно было срочно обучиться новым «профессиям»: стать работодателем для безработных, защитником для малоимущих, гарантом надежности банковских вкладов, арбитром в спорах рабочих с предпринимателями. Все это требовало резкого усиления исполнительной власти, повышения налогов, введения обязательных «правил игры» для многих прежде ничем не регулировавшихся видов деятельности – а значит, таило в себе угрозу традиционным свободам. Но пойти на этот риск пришлось в 30-е годы всем.
Как выходили из кризиса. В США – самой либеральной и «индивидуалистической» стране мира – «Великая депрессия» переживалась особенно тяжело. Целых три года после «черного вторника» президент Гувер убеждал сограждан, что «процветание ждет за углом», а дела между тем становились все хуже. Наконец, на выборах 1932 года президентом избрали Франклина Делано Рузвельта – он требовал, чтобы государство активно вмешалось в дела частного бизнеса для общего блага и спасения главных ценностей американской либеральной демократии.
Добившись от Конгресса чрезвычайных полномочий для борьбы с кризисом, новый президент впервые привлек к управлению государством профессиональных экспертов-экономистов (раньше вполне обходились юристами). Государство взяло под жесткий контроль денежную систему страны, ликвидировало слабые банки и помогло сильным, в первый же год стало выплачивать помощь 30 миллионам малоимущих, начало платить фермерам премии за сокращение производства, организовало для миллионов безработных общественные работы и систему профессиональной переподготовки и т. д.
Политические противники обвиняли президента в том, что он ведет страну к диктатуре, неоправданно расширяя свои полномочия и раздувая штат государственных чиновников. Это были не вполне добросовестные обвинения, поскольку основные права и свободы в США не только не урезались, но даже несколько расширились – например, были сняты ограничения на деятельность профсоюзов, забастовки перестали расцениваться как форма «монопольного сговора». И уж тем более не грозили никакие репрессии критикам президента – Рузвельт отвечал на их обвинения только словом, разъясняя стране смысл своих действий в еженедельных радиообращениях («беседы у камина»).
Действуя зачастую методом проб и ошибок, администрация Рузвельта до конца 30-х годов так и не добилась серьезного экономического роста и сокращения безработицы. Но главная цель президента – сохранение общественного согласия, а значит, и демократии, – была достигнута. К концу 30-х годов даже его политические противники признали, что сильная президентская власть – это еще не диктатура, государственное вмешательство в экономику – еще не коммунизм; бедные не всегда сами виноваты в своей бедности, и право не умереть с голоду должно так же гарантироваться человеку государством, как и право частной собственности. Спустя десять лет этот «новый либерализм» получил на Западе всеобщее признание.
Для Европы государственное регулирование экономики не было таким «революционным новшеством», как для США, но здесь за проведение подобных мер брались, как правило, не либералы, а социалисты.
В Швеции и других скандинавских странах социал-демократы начали реформировать свои государства в направлении социализма – выравнивать доходы с помощью прогрессивных (очень высоких для богатых) налогов, создавать систему социальной помощи бедным, национализировать некоторые отрасли экономики. Собственники согласились на серьезные жертвы ради сохранения гражданского мира. Но этот опыт остался уникальным. Во Франции «народному фронту» социал-демократов и коммунистов не удалось получить такой поддержки всех слоев общества; меры по улучшению положения рабочих и попытки национализации промышленности вызвали «бегство капиталов» из страны и усугубление экономических трудностей.
Но драматичнее всего Великий кризис отразился на судьбе Германии…
Читать дальше:
Два мира – две «системы»
Ужасы и жертвы Второй мировой войны настолько превзошли все, что было пережито в 1914 – 1918 годах, что ни о каких «ура-патриотических» или реваншистских настроениях, ни о каких сварах из-за территорий по окончании войны и речи быть не могло. Народы ждали от своих политиков только одного – мира во что бы то ни стало.
Многие верили, что вчерашних союзников по антигитлеровской коалиции объединял не только общий враг, но и общее стремление к прочному миру и демократии. За годы войны США, Великобритания и СССР совместно подписали целый ряд договоров и соглашений, провозглашавших единство их целей и взглядов на послевоенное устройство мира. Казалось, союзники искренне готовы договариваться друг с другом и идти на взаимные уступки.
Организация Объединенных Наций. Еще до капитуляции Германии, в апреле 1945 года, в Сан-Франциско была созвана международная конференция, на которой представители 51 государства подписали договор о создании Организации Объединенных Наций (ООН), которая впредь должна была заниматься мирным разрешением всех международных споров.
ООН наделялась гораздо более широкими полномочиями, чем некогда Лига наций: она могла применять к нарушителю ее решений не только экономические санкции, но и военную силу. Президент Рузвельт придавал созданию такой организации первостепенное значение, и его преемник Гарри Трумэн был очень рад, что после долгих споров удалось-таки найти компромиссные формулировки устава ООН, устроившие и советских представителей. Однако действительно эффективной эта организация могла быть только при условии согласия между пятью державами-победительницами, входившими в ее Совет Безопасности (СССР, США, Великобритания, Франция, Китай): по настоянию Сталина каждая из них получила право накладывать вето на любое решение.
Договоры и реальность. В тяжелом 1941 году СССР присоединился к заявлению США и Великобритании о том, что в этой войне союзники не стремятся к каким-либо территориальным приобретениям («Атлантическая хартия»). В феврале 1945 года члены антигитлеровской коалиции еще раз заявили, что они разделяют общие ценности и идеалы свободы и демократии, что все народы освобожденной Европы получат возможность самостоятельно распорядиться своей судьбой («Декларация об освобожденной Европе»).
Однако за этими декларациями стояли совершенно разные стремления и непримиримые интересы. Если США и Великобритания к территориальным приращениям действительно не стремились, то для Сталина плоды победы заключались именно в максимальном расширении подвластной ему территории. Он настойчиво внушал своим западным партнерам, что только расширение границ СССР и контроль над Восточной Европой дадут измученному войной советскому народу прочное чувство безопасности.
Обстановка первых послевоенных лет благоприятствовала замыслам Сталина: мир восхищался подвигами Красной Армии, стойкостью и мужеством советского народа; общественное мнение в странах Запада требовало от своих политиков продолжения дружбы с СССР. Под давлением советской дипломатии европейские границы вновь подверглись существенной перекройке.
Новые границы в Европе. СССР не ограничился закреплением за собой тех территорий, которые он приобрел в 1939-40 годах. После победы Советскому Союзу были передана часть Восточной Пруссии с городом Кенигсбергом [Кенигсберг получил имя тогдашнего председателя Верховного Совета СССР М. Калинина и стал Калининградом. Западная часть Восточной Пруссии с Данцигом (Гданьском) отошла к Польше].
Кроме того, СССР «скорректировал» линию своей западной границы, присоединив к своей территории небольшой, но стратегически очень важный «кусочек» – Закарпатскую Украину (с центром в г. Ужгороде) на стыке Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии. Официально этим завершалось государственное воссоединение всех украинцев, но важнее было другое – теперь Карпатские горы (которые безуспешно штурмовали русские войска в I Мировую войну) больше не мешали возможному выдвижению советских войск на равнины Восточной Европы.
Эти изменения границ СССР не встретили слишком резких возражений – гораздо более жаркие споры между союзниками разгорелись из-за западных границ Польши. Сталин потребовал «компенсировать» польскому государству отторгнутые у него Советским Союзом восточные территории за счет германских земель на западе. Многочисленное (более 2 миллионов человек) немецкое население при этом должно было подвергнуться принудительному выселению. Сталин настоял на своем – на новой карте Европы территория Польши оказалась сильно «сдвинута» на Запад.
Кроме СССР и Польши, территориальные приобретения после войны получила только Югославия (участок адриатического побережья, ранее принадлежавший Италии).
В 1947 году в Париже были заключены несколько мирных договоров (в основном, между СССР и соседними странами), частично закрепившие эти территориальные изменения. Однако подписать общий мирный договор и установить всеми признанные и никем не оспариваемые границы в Европе оказалось невозможно.
«Денацификация» Германии. Во время войны члены антигитлеровской коалиции договорились после победы приложить все усилия для искоренения нацистской идеологии в Европе и наказания военных преступников. Судебный процесс над руководителями нацистской Германии, устроенный в полуразрушенном немецком городе Нюрнберг, стал последней крупной совместной акцией союзников.
Гитлер, Геббельс и Гиммлер уже покончили с собой, некоторые сумели скрыться, кого-то не смогли найти ни среди живых, ни среди мертвых; но 24 высокопоставленных нациста предстали перед судом мирового сообщества, от лица которого выступали обвинители из четырех держав: Великобритании, СССР, США и Франции. Процесс длился почти год и закончился смертным приговором для двенадцати высших руководителей «Третьего рейха». [Были казнены те, кто руководил оккупационными властями в европейских странах, идеолог антисемитизма Розенберг, военные – составители планов агрессии Йодль и Кейтель, министр иностранных дел Риббентроп. «Второй человек» Рейха Геринг в тюремной камере накануне казни сумел покончить жизнь самоубийством]
Судебный процесс впервые проводился на основании норм международного права, только что закрепленных в Уставе ООН. Преступниками были признаны не только отдельные личности, но и целые структуры нацистского государства – СС, охранные отряды СД, политическая полиция (гестапо).
Главным аргументом защиты состоял в том, что каждый подсудимый в отдельности не ответственен за преступления целого государства; подчиненных нельзя обвинять в том, что они выполняли приказы своего начальства. Но суд отверг этот аргумент и постановил, что исполнение заведомо преступных приказов является преступлением. Впервые было признано преступлением развязывание агрессивной войны. Тем самым был создан важный прецедент на будущее и заложены основы международного правосудия.
В 1946–1948 годах аналогичный судебный процесс с участием одиннадцати стран состоялся и в Токио.
В первые послевоенные годы по всей Европе шли розыски военных преступников. В странах, подвергшихся немецкой оккупации, судили коллаборационистов – тех, кто активно сотрудничал с нацистами и соучаствовал в их преступлениях.
Оккупационные власти взяли под свой контроль прессу и образование. Все немцы должны были заполнить специальную анкету о своих убеждениях и деятельности в последние годы. Но многие понимали, что судить и наказать всех, кто повинен в случившейся трагедии, невозможно – виноваты были слишком многие… Миллионы немцев состояли в НСДАП и «Гитлерюгенд», пользовались рабским трудом угнанных из других стран работников, активно поддерживали Гитлера и беспрекословно выполняли любые приказы нацистского начальства. «Денацификация» должна была стать долгой и трудной работой. ФОТО
Подходы к этой проблеме у западных и советских оккупационных властей не во всем совпадали. В западных оккупационных зонах Германии перед судом предстало более 200 тысяч человек (из 44 миллионов населения), в советской – 17 тысяч (из 17 миллионов). Сажали и расстреливали здесь не меньше, но по большей части без «утомительных» судебных процедур. Советские карательные органы преследовали не только бывших нацистов, но и явных или потенциальных антикоммунистов – между понятиями «фашист» и «антикоммунист» ставился знак равенства.
Из материалов Нюрнбергского процесса весь мир узнал о том, что творилось в нацистских лагерях смерти и на оккупированных территориях Восточной Европы. Суд принял решение полностью опубликовать протоколы этого процесса во всех странах, представители которого в нем участвовали. Это было сделано в США, Англии, Франции, Германии и многих других странах. В СССР такой публикации не последовало (7 из 116 томов нюрнбергских протоколов были впервые опубликованы на русском языке лишь после смерти Сталина и ликвидации советской системы ГУЛАГа).
Судьба Германии. На Потсдамской конференции в июле 1945 года лидеры «большой тройки» по предложению Сталина отказались от планов расчленения Германии и договорились, что страна останется единой. Вопрос о ее будущем политическом устройстве должны были после проведения «денацификации» совместно решить державы-победительницы, и это решение откладывалось на неопределенный срок [предполагалось, что Германия останется под контролем оккупационных властей лет 25 – 40]. Пока же территорию Германии в соответствии с ялтинскими договоренностями поделили на четыре зоны оккупации – советскую, американскую, британскую и французскую. На такие же части был поделен и оккупирован войсками держав Берлин, находившийся в глубине советской зоны.
На плечи оккупационных властей легла тяжелейшая задача – поддерживать жизнь в разрушенной и деморализованной стране. Почти все крупные немецкие города лежали в развалинах, к миллионам потерявших кров горожан добавились еще десять миллионов немцев, депортированных с территорий, отошедших к Польше, и изгнанных из Чехословакии (большинство этих беженцев стремилось обосноваться в западных оккупационных зонах).
Усугублению разрухи способствовала и проводившаяся поначалу политика «деиндустриализации» Германии – как и после I Мировой войны, победители видели единственную гарантию европейской безопасности в том, чтобы лишить Германию ее крупной промышленности и превратить в бедную, слабую, преимущественно сельскохозяйственную страну.
На всей территории Германии демонтировались заводы и фабрики, и их оборудование вывозилось за границу (в основном, в СССР) в счет репараций. В общей сложности сумма причитающихся Советскому Союзу репараций составляла по ялтинскому соглашению 10 миллиардов долларов, и Сталин оговорил за собой право взимать их «натурой». Из советской оккупационной зоны вывозилось все, что поддавалось транспортировке – не только промышленное оборудование, но и рельсы, опоры линий электропередач и т. д.
Восстановление государственности в странах Западной Европы. Почти всем европейским странам, подвергшимся фашистской агрессии удалось сохранить центры государственности – в момент оккупации их правительства и монархи эвакуировались под защиту Великобритании [исключение составляла только Дания, формально сохранявшая суверенитет и после немецкой оккупации; позже нацисты арестовали короля и датское правительство]. Все годы войны они не порывали связи с населением своих стран, постоянно общаясь с соотечественниками из Лондона по радиоканалам Би-Би-Си. Эти правительства признавались державами законными представителями своих народов, так что их возвращение на родину и восстановление их власти там было естественным и проходило без конфликтов. Ни Англия, ни США во внутренние дела освобожденных ими стран не вмешивались.
Сложная ситуация сложилась после освобождения во Франции.
Там после поражения 1940 года формально-законным путем образовалось новое руководство страны во главе с героем I Мировой войны маршалом Петэном и премьер-министром Лавалем [это был тот самый «миротворец» Лаваль, который в 1938 году от имени Франции подписал Мюнхенский договор, обезоруживший Чехословакию], подписавшее с гитлеровской Германией мирный договор. Однако бежавший в Англию бригадный генерал де Голль объединил вокруг себя тех французов, которые решили сражаться дальше вместе с британцами, и начал борьбу за признание его комитета «Свободная Франция» в качестве законного представителя страны в антигитлеровской коалиции. Он так жестко и упорно отстаивал будущие интересы Франции, что совершенно испортил отношения и с Черчиллем, и с Рузвельтом. Однако именно он был признан ими (и Сталиным) главой Временного правительства Франции.
После освобождения страны начались судебные преследования тех, кто во времена оккупации сотрудничал с нацистами. Лаваль был казнен, а престарелому Петэну смертный приговор заменили пожизненным заключением. Однако 9/10 приговоренных судами к смертной казни новый глава государства помиловал и призвал к национальному примирению всех французов, предотвратив тем самым сползание страны в хаос доносов и стихийного мщения (самосудом населения были убиты более 10 тысяч коллаборационистов).
Уже осенью 1945 года состоялись первые выборы в Конституционную ассамблею, вручившую де Голлю президентские полномочия. Наибольшее число голосов получила коммунистическая партия, наиболее активно участвовавшая в партизанской борьбе, однако генерал твердо отверг требования коммунистов предоставить им «силовые» министерства (внутренних дел, обороны) и поручил их лидерам в правительстве такую работу, на которой трудно было создать собственный аппарат власти.
Очень скоро пути президента и депутатов разошлись. Ведущие партии единодушно проголосовали за всевластие парламента и фактически восстановили довоенную систему власти, которая за несколько лет до этого довела страну до кризиса и поражения. Де Голль, мечтавший о «величии Франции» под твердым централизованным руководством всенародно избираемого президента, презирал «партийную возню». И когда он понял, что не в силах пока настоять на своем, – подал в отставку. После трех референдумов Франция – без де Голля – вновь стала парламентской республикой.
Италия была «родиной» фашизма, союзницей (до 1943 года) Германии. Однако победители учли, что в боях с нацистами погибло больше итальянцев, чем на всех фронтах, где итальянская армия сражалась бок о бок с вермахтом. Западные союзники вообще отказались от каких-либо репараций с Италии, а то, что затребовали в возмещение ущерба СССР и Югославия, было выплачено с помощью американского кредита. Среди населения большой популярностью пользовались коммунисты и весьма близкие к ним в Италии социалисты. (кстати…) Однако каких-либо попыток поставить страну под свой контроль «левые» не предприняли, опасаясь, очевидно, оккупационных англо-американских войск, стоявших в стране вплоть до заключения мирного договора в 1947 году. Общенациональный референдум упразднил в стране монархию, и Италия была преобразована в парламентскую республику. Наиболее влиятельной политической силой скоро стала партия христианских демократов, активно поддерживаемая папой Римским.
Самым слабым звеном в ряду европейских демократий была Греция. Королевское правительство всю войну провело в Египте; коррумпированное и слабое, оно было не слишком популярно и до войны. За годы оккупации в стране значительно выросло влияние коммунистической партии, которую поддерживали многие партизанские отряды антифашистских повстанцев. В момент вывода из Греции немецких оккупационных войск только высадка английского десанта помешала коммунистическим вооруженным формированиям взять власть в свои руки. В марте 1946 года были проведены выборы в парламент. Коммунисты и их левые союзники призвали своих сторонников не ходить на избирательные участки, а в мае подняли восстание. Гористая Греция была идеальным местом для партизанской борьбы против регулярных войск, и повстанцы, поддерживаемые значительной частью сельского населения, могли вести здесь многолетнюю войну вплоть до полного истощения противника.
СССР в своей «зоне ответственности» в Восточной Европе. Не успели отгреметь последние залпы войны в Европе, как стало ясно, что сталинские заверения о приверженности идеалам свободы и демократии, о праве народов самостоятельно определять свою дальнейшую судьбу не более, чем слова, «вуаль» над истинными намерениями советского вождя. Цель Сталина в отношении Восточной Европы состояла в том, чтобы установить над освобожденными Красной армией странами свой полный и безусловный контроль. Для осуществления этой цели Коминтерном уже были подготовлены опытные и дисциплинированные национальные кадры.
У коммунистических партий в большинстве восточноевропейских стран (кроме Югославии и Албании) было не слишком много приверженцев. Для расширения своей «избирательной базы» компартии добивались слияния коммунистов и социалистов, социал-демократов в единую партию (в которой реально распоряжались именно вчерашние коммунисты). Таким образом, избиратели, традиционно симпатизировавшие социалистам, автоматически оказывались «коммунистическим электоратом».
И все же наибольшим авторитетом у населения пользовались партии, которые в марксистской терминологии именовались «мелкобуржуазными», – это были, прежде всего, крестьянские партии. Для того, чтобы использовать их популярность в собственных интересах, коммунисты добились того, что в каждой стране все «демократические» партии образовали единый избирательный блок («Национальный фронт», «Национально-демократический фронт», «Отечественный фронт» и т. д.). На выборах, таким образом, население голосовало не отдельно за каждую партию, а в целом за список кандидатов единого «фронта» (победа которого на выборах не вызывала сомнений). Потом, уже после всеобщих выборов, в парламентских кабинетах лидеры коммунистов имели возможность надавить на союзников по блоку и при распределении министерских постов получить именно те должности в правительстве, которые им были нужны для дальнейшего укрепления во власти.
Во всех странах после первых же выборов представители компартий добивались контроля над «силовыми структурами» (армия, полиция, госбезопасность) и министерствами юстиции (суды, тюрьмы). После этого министры-коммунисты расставляли на все ключевые посты «своих людей»; затем в армиях и правоохранительных органах появлялись специалисты-советники из СССР, которые обучали своих коллег методам работы советских «органов». И уже очень скоро «мелкобуржуазные союзники» получали возможность убедиться в своей полной беспомощности перед доносами, следствием и судами. Те из них, кто не становился в этих условиях более сговорчивым, рисковали не только должностью, но и свободой и даже жизнью.
Следующие парламентские выборы – избирательные кампании, подсчет голосов и подведение их итогов – проходили уже под контролем коммунистических «выдвиженцев» в избирательных комиссиях, так что, их официальные результаты были предопределены заранее.
Тоталитарные государства формировались без излишней спешки, но зато методично и последовательно, а лидеры компартий в разных странах действовали слаженно и синхронно.
Путь к тоталитаризму в Восточной Европе облегчался тем, что демократических порядков здесь никогда не было, и население не видело в них большой нужды (исключение составляла лишь Чехословакия, да и то лишь в своей западной, чешской, части [в Прагу вернулись довоенные лидеры республики Бенеш и Масарик, готовые сотрудничать с СССР, – они рассчитывать сохранить в стране демократию и сделать Чехословакию «мостом» между Советским Союзом и западным миром]). Большинство населения составляли крестьяне, которые интересовались, главным образом, «землицей» и с энтузиазмом встречали действия новых властей – конфискации крупных поместий и разделы их угодий между крестьянами, а заодно и национализацию земли (о колхозах советского образца речь пока не велась).
События в Восточной Европе убеждали западных союзников в том, что послевоенное сотрудничество держав антигитлеровской коалиции вряд ли продлится долго.
Читать дальше: