В 1814 году на Венском конгрессе, определявшим европейские границы после победы над Наполеоном, было решено создать на польских территориях, вошедших в состав Российской империи («на вечные времена»), Царство Польское, монархом которой был бы русский царь.
В Царстве Польском была своя армия, укомплектованная из ветеранов польских легионов наполеоновских войск, свой суд и польский судебный кодекс, своя денежная система, своя система мер и весов.
Александр I, весьма сочувственно относившийся к полякам, решил сделать Царство Польское «опытной площадкой» для практической отработки своих «конституционных мечтаний», которые затем должны были быть, по его мнению, перенесены в целом на Россию. Он дал Польше самую передовую, самую либеральную для того времени конституцию — подданным «польской» короны даровалась свобода вероисповедания, свобода печати без предварительной цензуры, независимый от администрации суд. Польский язык объявлялся государственным языком администрации, судов и армии, гарантировалось, что все должности в Царстве Польском будут замещаться только поляками. Все законы должен был принимать только Сейм (парламент), который каждые шесть лет избирали те, кто платил налоги. Каждый новый король (русский царь) обязан был давать клятву сохранения конституции.
Во множестве открывались школы и гимназии, начали работать высшие школы — военная, политехническая, лесная, горная, институт народных учителей, был учрежден Варшавский университет.
Но довольно скоро поляки могли убедиться в том, что свободы, которые им были «дарованы» российским императором, имеют свою границу — и этой границей является желание самого императора.
Сейм отверг внесенное императором\королем предложение ликвидировать суд присяжных (введенный Наполеоном) и принцип «никто не может быть арестован без решения суда». На это Александр заявил, что поляки сами мешают восстановлению своей родины, предостерег от увлечения либерализмом пригрозил отменить конституцию. В нарушение конституции была введена предварительная цензура печати. Когда один из городов избрал своим депутатом в Сейм оппозиционного деятеля, выборы там были признаны недействительными, а когда город и на повторных выборах проголосовал точно так же, и депутат поехал на Сейм, то его просто арестовали на варшавской заставе, а город и вовсе лишили права посылать своего депутата в парламент…
Впрочем, у соотечественников в Пруссии и Австрии не было и таких свобод, так что «русские» поляки до поры до времени мирились с ролью послушных исполнителей в императорском спектакле. Система образования на польском языке продолжала работать, толковые управители финансов и экономики сумели вывести страну из глубокого кризиса, чиновники и военные стали вовремя получать жалование, численность населения росла.
«Либеральные танцы» с российским самодержавием закончились с воцарением Николая I. Сейм определил весьма мягкие наказания польским офицерам, имевшим контакты с декабристами, почти единогласно отверг предложение императора отменить нецерковный, гражданский брак, подавал прошения о возврате к конституционной гласности заседаний Сейма, о послаблении в цензурных ограничениях. Все это немало раздражало Николая Павловича.
В 1830 году Николай, срочно собрав свою Гвардию, воскликнул: «В Париже опять революция. Седлайте коней, господа!» — и активно начал готовить поход в Западную Европу. Но интервенция не состоялась, императору пришлось срочно разбираться с влиянием французской революции в собственной империи — она разбудила Царство Польское…
Заговор зрел уже несколько лет. Движение охватило, за исключением крестьян, практически все слои польского общества — армейских офицеров, шляхту, ремесленные цехи, студенчество. А осенью на сторону восстания перешло и несколько видных генералов. Спичкой, поджегшей весь этот горючий материал, был манифест Николая, из которого поляки узнали, что их армия должна быть авангардом «западного» похода российской армии.
Начавшись в Варшаве (ноябрь 1830 года), восстание тут же охватило всю «русскую» Польшу. Наместник Константин Павлович, брат императора, едва спасся и вывел из Царства Польского все русские войска. Переговоры с Николаем в Петербурге ни к чему не привели, Сейм лишил императора польской короны — конфликт должен был решиться силой оружия. А здесь безусловный перевес был на стороне России.
Военные действия с жестокими войсковыми столкновениями с переменным успехом велись почти год. Военное преимущество Империи решило исход войны — Варшава была взята, польские войска ушли за прусскую и австрийскую границы, где были разоружены. Тысячи польских семей покинули родину и рассеялись по всей Европе, взращивая там семена ненависти к России — благодаря этим многочисленным эмигрантам антироссийские настроения стали господствующими в европейском общественном сознании.
После восстания и расправы с его участниками Николай I упразднил конституцию Царства Польского, ликвидировал Сейм и отдельную польскую армию. Оно было объявлено неотъемлемой частью Российской империи — на нее распространилась российская денежная система, система мер и весов, былое деление территории на воеводства было заменено, на общероссийский манер, губерниями. Варшавский университет и вообще все высшие школы закрылись. Стратегически был взят курс на полное поглощение Польши Россией.
Николай I сумел так эффективно «приморозить» свою империю, что за время его царствования никаких проявлений общественной активности по каким бы то ни было поводам не наблюдалось ни в Царстве Польском, ни в целом по России. Однако, в стараниях обеспечить во вверенном ему «хозяйстве» порядок и стабильность, император упустил момент, когда бурлящие парламентские государства Европы совершили у себя промышленные революции. Итогом стало поражение в Крымской войне, изменение режима и возврат к попыткам провести в империи давно назревшие либеральные реформы — для того, чтобы и Россия смогла встать на тот путь, который так эффектно проявился в сражениях под Севастополем.
«Оттаявшее» российское общество породило движения, прежде на Руси невиданные, и надежды, о которых уже и не мечталось. Не минули эти надежды и Царство Польское.
На родину из сибирских ссылок вернулись тысячи поляков — ветеранов восстания 1830 года. Здесь они нашли уже бурлящее общество, настроенное крайне националистически и антирусски. И, хотя Царству Польскому вернули автономию, либеральные наместники, присылаемые в Варшаву из Петербурга, справиться с накаляющейся с каждым месяцем ситуацией были не в состоянии.
Последним толчком к восстанию стала попытка удалить из Польши самый «взрывной» ее элемент — радикальную часть городской молодежи. После того, как было опубликовано распоряжение о забривании в солдаты 12 тысяч молодых поляков «по особым спискам» (подозреваемых в участии в патриотических организациях), уклонившиеся от этого рекрутского набора ушли из столицы и составили первые партизанские отряды. Началось открытое восстание, длившееся 16 месяцев.
Регулярной армии, управляемой из единого центра, у поляков не было — борьба с русскими войсками велась силами отдельных партизанских отрядов. Одновременно партизаны-католики расправлялись с теми, кто отказывался поддерживать восстание — их жертвами стали до тысячи человек (в основном, православные). В стычках с партизанами погибло более тысячи солдат и офицеров императорской армии. По официальным данным, поляки потеряли более 30 тысяч человек.
Общий перевес остался, разумеется, на стороне русских войск — в феврале 1864 года был рассеян последний крупный отряд польских партизан.
Во время подавления польского восстания в России вспыхнула настоящая «имперская» истерика. В адрес царя сыпались бесчисленные послания – от дворянских собраний и городских дум, от Московского и Харьковского университетов, от сибирских купцов, от крестьян и старообрядцев. Известный славянофил писал в дневнике: «Ай да Муравьев [генерал-губернатор Польши, оставшийся в истории как «Муравьев-вешатель»]! Ай да хват! Расстреливает и вешает. Вешает и расстреливает. Дай бог ему здоровья!» Редактор популярной газеты: «История поставила между двумя этими народами [польским и русским] роковой вопрос о жизни и смерти. Эти государства не просто соперники, но враги, которые НЕ МОГУТ ЖИТЬ ВМЕСТЕ ДРУГ С ДРУГОМ, враги до конца». Из дневника цензора, человека весьма умеренных взглядов: «Если уж на то пошло, Россия нужнее для человечества, чем Польша».
После восстания полякам пришлось расстаться даже со своим родным языком — в школах, в судах, в административной переписке все в Царстве Польском обязаны были перейти на русский язык. Переходить на польский запрещено было даже в частных разговорах в общественных местах. Печатание книг на польском языке (кроме религиозной, католической литературы) было прекращено. На Царство Польское распространили общероссийскую судебную систему (за одним важным исключением — здесь не ввели судов присяжных). Само название «Царство Польское» стало все чаще заменяться на «Привисленские губернии», а потом Николай II отдал распоряжение употреблять его лишь в самых крайних случаях.
Такие же меры были предприняты и по отношению к населению бывшего Великого княжества. Здешний русский губернатор заявил: «Что не доделал русский штык — доделает русский чиновник, русская школа и русский поп». Запрет на печатные издания на литовском языке породил здесь даже особую профессию книгонош, которые во множестве контрабандой переправляли через границу литовские книги и буквари, продолжавшие печататься на территориях, отошедших к Пруссии.
Впрочем, одна из мер, привязывавших польские территории к России, сказалась на Царстве Польском благотворно. На границах края была ликвидирована таможня и товары получили возможность перемещаться в обе стороны беспошлинно. Благодаря этому экономический рост пошел бурно, здесь раньше, чем в других областях, произошла промышленная революция, и Царство Польское быстро стала самой промышленно развитой территорией Российской империи.
Вооруженных восстаний, ввиду их бесперспективности, в Польше больше не было, но зато стали расти и укрепляться общественные организации, противостоявшие нарастающей русификации, и политические партии, ждавшие только благоприятных внешних условий для получения страной независимости.
СУД ПРИСЯЖНЫХ. Есть вещи слишком важные, чтобы их доверять профессионалам. Во многих странах, например, считают, что в трудных ситуациях нельзя доверяться мнению профессиональных законников-юристов при решении человеческой судьбы. Когда государство обвиняет человека в совершении преступления, то для разбора этого обвинения собирается суд присяжных. То есть, дюжина местных жителей, присяжных заседателей [присяжными они называются потому, что перед началом судебного процесса случайным образом выбранные заседатели дают клятву, присягу в том, что будут рассматривать дело объективно] — людей самых обыкновенных, часто и законов-то не очень знающих — должна выслушать доводы государственного прокурора-обвинителя, защитительные аргументы адвоката, поспрошать свидетелей, и после этого вынести свой вердикт — этот человек невиновен, виновен, виновен но заслуживает снисхождения. Только на основании вердикта присяжных судья может действовать дальше: освободить подсудимого или применить против него ту или иную статью закона.
Суд присяжных — штука громоздкая, неспешная, дорогая, но практически все более или менее цивилизованные народы считают, что «овчинка стоит выделки».
Во-первых, к минимуму сводится вероятность следственной или судебной ошибки. Присяжные скорее оправдают за недостатком улик, чем допустят осуждения человека, если вина его не доказана «стопроцентно».
А во вторых, эти нормальные «средние» граждане, обыкновенные обыватели — присяжные — не допустят, чтобы бездушная государственная машина покарала человека автоматически, только потому, что этого требует закон. Ведь их вердикт должен основываться не на законе (!), а на совести, на их чувстве справедливости. В сущности, этих людей спрашивают — согласны ли они с тем, чтобы обвиняемый снова оказался среди них, не страшно ли им будет от такого соседства? Много раз, размышляя, каждый из присяжных поставит себя на место подсудимого и спросит себя, — а поступил бы я иначе, окажись волею случая в сходной ситуации? И бывает, что присяжные отказываются отдать обвиняемого в холодные руки уголовного кодекса — их вердикт «Невиновен» обязывает государство тут же, в зале суда вернуть человеку свободу (оправдательный вердикт суда присяжных считается окончательным и пересмотру в дальнейшем не подлежит).
«Молодому английскому джентльмену… нужны самые простые вещи: нетолстая и нетёплая одежда, простая пища, приученные к холоду ноги, жесткая постель, свежий воздух, здравый рассудок, знание людей и природы, привычка молиться Богу утром и вечером, правдивое сердце и тому подобные принадлежности благовоспитанного и добродетельного человека»
(Василий Ключевский)
Очень долгое царствование английской королевы Виктории — особая страница в истории мирового лидера 19-го века — островного государства, его мировой империи и его населения. Она вступила на престол восемнадцатилетней девушкой в 1831 году, а покинула его уже в следующем веке — в 1901 году.
Реальное влияние монарха на ход государственных дел уже тогда было минимальным. Но, тем не менее, ее время недаром назвали «викторианским» — королева и ее семья были олицетворением Великобритании, символом ее единства и могущества, ее моральных ценностей и нравственных устоев.
Никогда еще в истории ее страна и мир не менялись столь быстро и радикально. Промышленная революция перевернула весь строй жизни всех слоев населения, фабрики с их паровыми машинами и станками в огромных количествах выбрасывали на рынок массы товаров, на смену конным повозкам и экипажам пришли железные дороги, телеграф связал между собой самые удаленные уголки мира, электричество, вытеснив свечи, осветило города, англичане [когда мы говорим здесь «англичане», то имеем в виду жителей или выходцев из исторических областей Британских островов — собственно англичан, шотландцев, ирландцев и валлийцев] распространились по всему миру, завоевывая и заселяя неведомые раньше земли на всех континентах, Великобритания, ставшая «мастерской мира», превратилась в самую могущественную в истории Империю, господствовавшую над четвертью мирового населения.
Столь масштабные перемены, во многом покончившие с традиционным образом жизни, способны были разрушить моральные устои любого народа. С британцами, однако, этого не произошло. Скорее наоборот — чем круче менялись условия их жизни, тем сильнее проявлялись качества, выработанные в народе в «дореволюционные» времена. Ярче всего это проявлялось в среднем классе английского общества, социальном «моторе» перемен.
Здесь сыграло свою роль и передававшееся из поколения к поколению семейное воспитание в духе умеренного протестантизма, и система образования, построенная на принципах, высказанных Локком, и многовековая, ставшая привычной, личная свобода.
В 19-м столетии, в век невиданных перемен, в «викторианские» времена, традиции жизненного уклада и поведения людей высших и средних классов сложились в настоящий кодекс. Он не был оформлен каким-либо официальным документом, но о его содержании, о том, каким должен быть человек, британец, все знали с пеленок. Никаких формальных наказаний за неисполнение его требований не предусматривалось — человека, нарушившего эти негласные нормы, просто выкидывали из «приличного» общества.
Первой заповедью был ДОЛГ. «Ты должен» — перед этими словами отступали любые желания и страсти, а в экстремальных обстоятельствах, — и сам инстинкт самосохранения. Долг перед семьей всегда стоял на первом месте. Если человек состоял на государственной службе, то главным был долг по отношению к государству. Присяга, клятва или данное слово в частной жизни должны были исполняться неукоснительно, чего бы это ни стоило.
ТРУДОЛЮБИЕ — этот протестантский принцип должен был исполняться вне зависимости от того, насколько это необходимо для благополучия и благосостояния семьи, он вошел в плоть и кровь англичанина.
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ, ФИЛАНТРОПИЯ — поддержка научных и изобретательских проектов, помощь оказавшимся в тяжелом положении людям стали краеугольными камнями «викторианской» этики, без которых невозможно было войти в «приличное» общество.
Необычайная СТРОГОСТЬ НРАВОВ, доходящая до ханжества, изгнание из общества людей, не желавших придерживаться «добродетельных» норм поведения.
Образцом для всех англичан стала семья королевы. В 18 веке жизнь в королевской семье и в целом в «высшем обществе» была, мягко выражаясь, весьма вольной, беспутной, обремененной множеством долгов, в которые бездумно влезали монархи ради удовлетворения своих прихотей, сопровождалась множеством скандалов. Все изменилось с восшествием на трон юной Виктории («Я буду хорошей»). Женитьба по любви, счастливая двадцатилетняя семейная жизнь, девять детей, жизнь без долгов и скандалов сделали королевскую семью необыкновенно популярной среди всех слоев населения страны. Она задавала тон всему обществу, была для него образцом «правильной» жизни.
Это было чрезвычайно важно для страны, в которой происходили масштабные социально-экономические изменения, резко усиливался динамизм жизни, что создавало ощущение потерянности людей в меняющемся мире. Стремившиеся к благополучию британцы искали в этих условиях хоть какой-то стабильный ориентир — и им стала «образцовая» во всех отношениях королевская семья.
«Мы тщательно отмечали различные способы ведения работорговли, так как верим, что, хотя эта отвратительная торговля срывала многие наши попытки улучшить положение туземцев, наша экспедиция была первой, которая увидела невольничество в его источнике и во всех его дальнейших фазах. Некоторые пытались утверждать, что так как торговля невольниками, как и всякая другая торговля, базируется на спросе и предложении, то она должна быть, свободной. Судя по тому, что работорговля вызывает так много убийств, составляющих ее существенную часть, то, если ее считать отраслью торговли, то туда же нужно отнести и убийство, удушение и разбой.
…
Бывают случаи, когда у родителей, под предлогом, что они занимаются колдовством, или у бедных, в счет уплаты долга, забирают ребенка и продают бродячим туземным работорговцам. Иногда случается, что детей крадут грабители — одиночки или шайки, делающие это в соседних селениях, когда неосторожные малолетние туземцы ходят за водой или за дровами. Мы видели места, где каждый дом был огорожен частоколом, но все же и там жители не были в безопасности. Иногда одна деревушка мстит другой, а в большем масштабе одно племя — другому. Та часть племени, которой приходится бежать, становится бродячей. Если у них есть мушкеты, которые они приобрели раньше благодаря работорговле, то они нападают на мирные племена и опустошают страну ради снабжения невольниками океанской работорговли. Кроме того, нам встречались работорговцы с побережья — это были или арабы или полупортугальцы. Для них по наиболее оживленным дорогам собирают невольников туземцы с большими коммерческими способностями. В этом отношении заметно выделяются бабиза и аджава. Даже на туземцах заметно, какое вредное влияние оказывает эта торговля людьми. Хотя аджава и бабиза в умственном отношении стоят выше многих других племен, они так пали в нравственном отношении, что за клык, который им понравится, продают своих собственных дочерей или своих молодых жен. Люди, принадлежащие к этим же самым племенам, но живущие оседло и никогда не занимавшиеся работорговлей, были бы потрясены просто при упоминании о таком преступлении.
Наконец, мы наблюдали еще один и более обильный источник снабжения океанской работорговли и, к сожалению, должны сказать, что успех этой торговли непосредственно обеспечивается европейцами. Из португальских и арабских прибрежных городов посылаются партии торговцев с большими запасами мушкетов, боеприпасов, тканей и бус. Два последних предмета предназначены для покрытия расходов первой половины путешествия от побережья и на покупку слоновой кости. Судя по большому числу случаев, которые мы наблюдали, эти партии торговцев большую часть пути ведут себя как обыкновенные купцы. Они обычно поселяются у какого-нибудь вождя и обрабатывают землю; но мы не можем привести ни одного примера, чтобы какой-то определенный отрезок времени во время своего путешествия они не присоединялись к какому-нибудь племени и не напали с ним на другое ради пленников, которых они могут приобрести. Это случается так часто, что приводит к ужасающей потере человеческих жизней. Лук не может противостоять мушкету. Результатами бывают бегство, голод и смерть; и мы должны еще раз повторить наше убеждение, что смертность, связанная с этими войнами за невольников, с потерями во время путешествия к берегам и при перевозке по морю, приводит к тому, что из пяти человек никогда более одного не достигает «добрых хозяев» на Кубе или в каком-нибудь другом месте, которые, согласно толкованию Библии работорговцами, предопределены для них Провидением.
Португальцы из Тете пользовались этим последним приемом. Расточение человеческих жизней, свидетелями которого были мы, не поддается описанию. Будучи причастными к медицине, наши глаза привыкли к многим печальным зрелищам; но это бедствие, порождаемое работорговлей, намного превосходит все, что мы когда-либо видели. Одну часть захваченных пленников посылали вверх по Замбези, выше Тете, для продажи за слоновую кость, где женщина стоила 2 арроба. Большую часть пленных мужчин отсылали на остров Бурбон. Мы были свидетелями обоих этих способов распоряжаться пленными так же, как и того, что следовало за их взятием в плен. Мы снова обращаемся к этому омерзительному предмету, так как важно отметить, что все это происходит под руководством просвещенных умов.
Его величество Наполеон III думал восполнить недостаток рабочей силы на острове Бурбон вербовкой свободных эмигрантов из Африки. К каждому судну был прикомандирован представитель от правительства, который должен был следить за тем, чтобы договора, заключаемые с туземцами, были справедливыми и честными, чтобы суда не перегружались и чтобы он заботился о пище в достаточном количестве и надлежащего качества. При всем этом политика императора привела фактически к результатам, свидетелями которых мы были. Эта политика выливалась в достойную проклятия работорговлю, которая еще усугублялась тем, что опиралась на могущественное энергичное правительство.
Чтобы не подумали, что мы заблуждаемся, когда приписываем печальные результаты, о которых мы дали только слабое представление, просвещенной и обдуманной французской системе вербовки, мы хотим привести еще одно доказательство. Когда мы были на острове Иоанна, один «свободный эмигрант», купленный в Кильве за 22 доллара, приплыл на борт «Пионера» с судна, которое в Капе долго было известно под названием «Мазурка», принадлежало французу и находилось под надзором французского правительственного чиновника. Этот эмигрант скрылся на заре с «Мазурки», когда она только тронулась, и мы выяснили, что он был манганджа из Банда. Мы видели также целые каноэ, спускающиеся вниз по реке с закованными в цепи «свободными эмигрантами» из манганджа. Комендант Тете с усмешкой заметил: «Теперь, когда мы находимся под защитой французского флага, вы больше не можете вмешиваться в наши дела». Мы думаем, что тысячи французов дали бы ему пинка за комплимент, сделанный им трехцветному флагу.
В результате наших наблюдений о влиянии работорговли в ее источнике, мы должны сказать, что она представляет собой непреодолимую преграду для всякого морального и коммерческого прогресса. Она постоянно поддерживает варварство в той стране, из которой берутся невольники, и оказывает в высшей степени вредное влияние на ту страну, в которую они доставляются. Ввоз африканских рабочих, конкурирующих с европейцами, только отбивает у последних охоту работать и ставит препятствия на пути развития общества, ибо ничто не способствует так подъему нравственного уровня народа, как радостный и полный достоинства труд.
Мы не должны мягко говорить о той ужасной войне, которая происходит в настоящее время в Америке, и такой гибельной для жизни и собственности, так как мы глубоко сожалеем о страданиях — печальных последствиях рабства наших братьев. Эта война произошла только из — за того, что в одной части этой огромной страны имеется невольничье население, составляющее не более 1/6 во всем американском государстве. Ввоз представителей низшей расы из варварской страны был большой ошибкой. Еще большей ошибкой было унижение этой расы и отказ ей в человеческих правах, так как это должно было безусловно отразиться и на хозяевах, и на их детях. В самом деле, унижение невольника не только деморализует его владельца и, вероятно, именно хозяин больше всего на этом теряет. Затем присутствие миллионов униженной расы делает невозможным слияние и дальнейшее развитие нации. Если эти миллионы должны оставаться в том состоянии, в каком они пребывают, если их нельзя поднять, они будут тянуть назад, будут нравственным камнем на шее, неисцелимым злом, суровым возмездием тем, чьи предки начали работорговлю.
Мы не верим ни в умственную, ни в нравственную неспособность африканцев. Мы ничего не видели, что могло бы оправдать то мнение, будто бы они принадлежат к особой «породе», или «виду», отличающемуся от наиболее цивилизованных людей. Африканец — это человек в полном смысле слова. В течение целых столетий варварство оказывало на африканцев то же разлагающее действие, какое, по описанию Причарда, испытывали ирландцы, изгнанные несколько поколений назад на холмы Ульстера и Коннаута. Эти унижающие человеческое достоинство влияния оказали на некоторые племена такое действие в моральном и физическом отношении, что, вероятно, потребуются столетия для изменения того, что делалось веками. Все — таки нельзя оправдывать такое унижение человека для того, чтобы держать какую — нибудь расу в рабстве; это значит, что сам защитник этой системы пал в моральном отношении так же низко.
Этнологи совсем не считают африканскую расу самой низшей в человеческой семье. В физическом отношении они не уступают европейцам и обладают очень крепким организмом. Ни болезнь, ни водка, оказавшаяся такой гибельной для североамериканских индейцев, жителей островов Южного океана и австралийцев, повидимому, не в состоянии уничтожить негров. Даже при такой гибельной для человеческой жизни системе, когда их отрывают от их родной земли, негры, несмотря ни на какой гнет, выживали и наполовину окрасили своим цветом новый материк. Природа наградила их физической силой, благодаря которой они выдерживают самые тяжкие лишения, и беззаботностью, которая, как бы в облегчение страданий, помогает им находить хорошее даже и в самых тяжелых положениях. Эта беззаботность подобна той силе, присущей человеческому телу, которая дает ему возможность выдерживать жару даже в такой степени, какой мы никогда бы не знали, если бы один хирург не попал в печь и не пережег бы себе пальцев своими карманными часами. Африканцы удивительно хорошо переносят все те ненормальные условия, которые оказались бы роковыми для большинства рас.
Замечательно, что эта сила сопротивления всем бедствиям или, как скажут некоторые, умение приспособляться к жизни в рабстве, свойственна только некоторым племенам на африканском материке. Нельзя приписать действию климата тот факт, что, находясь в состоянии рабства, многие чахнут или прибегают к самоубийству. Ни одного туземца из племени кру нельзя обратить в невольника, а он, однако, является жителем низких нездоровых западных берегов. Ни один человек из племени зулусов или кафров не даст увести себя в неволю, хотя все они живут на сравнительно высокой местности. Мы слышали, как люди, которые были в хороших отношениях с кафрами, утверждали, что они всегда возвращают удар, нанесенный европейцем даже только в шутку. Любовь к свободе наблюдается у всех племен, в жилах которых течет кровь зулусов, как-то: макололо, ватута и, вероятно, маса.. Но кровь не объясняет факта. Одна красивая женщина из племени ба-ротсе в Нальеле была отдана старшиной в рабство каким — то мамбарийским работорговцам из Бенгалии за то, что она отказалась выйти замуж за человека, который ей не нравился. Узнав о предстоящей ей участи, она схватила копье, пронзила им себя и упала мертвой.
Форма правления в Африке патриархальная и, в зависимости от темперамента вождя, или отличается деспотизмом, или управляется советом старейших племени. Благоговение перед королевским достоинством побуждает иногда народ переносить страшные жестокости и даже убийства со стороны деспота или безумца. Но в общем власть не жестокая. То же самое в некоторой степени можно сказать и о религии.
Создается такое впечатление, что народ этого материка в своем развитии дошел до какой-то точки и остановился. Умение обрабатывать железо и медь, гончарное производство, плетение корзин и сетей, прядение, ткачество, производство крючков для рыбной ловли, копий, топоров, ножей, иголок и других вещей, были ли изобретены этим народом или сообщены им извне, по-видимому, не усовершенствовались в течение многих столетий. Этот очевидный умственный застой некоторых народов нам непонятен. Но ввиду того, что в позднейшие периоды существования мира мы сильно продвинулись вперед, мы, сами того не сознавая, начали говорить о некоторых других народах в таком же тоне, в каком говорят китайцы о «цветущей стране». Эти самые китайцы опередили нас, сделав несколько важнейших открытий на столько же веков раньше, насколько мы опередили других. В знаниях свойств магнита, состава породы и изобретении книгопечатания, производства фарфора и шелка и в области литературы они опередили нас. Но затем способность делать дальнейшие открытия была как бы оставлена, и умственный застой препятствовал ей развиваться дальше для того, чтобы усовершенствовать эти знания или изобретать новые».
Христианство, начиная с первых апостолов, распространялось в мире две тысячи лет усилиями тысяч и тысяч проповедников-миссионеров. Сначала это были монахи, основывавшие свои монастыри на глухих окраинах Европы, это были несториане, шедшие в глубины Азии, это были иезуиты, создававшие для индейцев христианские центры в Южной Америке. Крещение способом «огня и меча» не давало прочных, долговременных результатов — достучаться нужно было не только до тел, но и до душ людей. Миссионеры, плывшие с военно-торговыми экспедициями в неизведанные уголки планеты, учили местные языки, создавали для аборигенов письменность там, где ее не было, и переводили на них Библию или хотя бы отрывки из нее.
Работа миссионера не сулила ни карьеры, ни богатства, ни власти. Это было призванием. Она требовала от избравшего ее не только горячей веры, страстного желания спасти людей, донести до них благую весть, но и мужества, стойкости, упорства, выносливости, умения выживать в раскаленных пустынях, в дремучих лесах, в непроходимых джунглях всех континентов. Мы знаем, да и то плохо, лишь самых выдающихся проповедников христианства, подавляющее же большинство из них уходило из жизни безвестно. Но все они в итоге оставили за собой великое наследие — два с половиной миллиарда человек, верующих в спасение своих душ во Христе, общины которых существуют ныне во всех странах мира.
Истинным миссионером был Дэвид Ливингстон. Выросший в бедной деревенской семье в Шотландии, в десять лет посланный работать на ткацкую фабрику, он самостоятельно выучил латынь и древнегреческий — и это открыло ему дорогу в университет. Он учил там богословие и медицину, продолжая зарабатывать на хлеб насущный на той же фабрике, и получил, наконец, докторскую степень. Дэвид добился статуса миссионера и в двадцать семь лет, в 1840 году, отплыл навстречу своей судьбе в Южную Африку.
Он сразу забрался в самый отдаленный район на северной границе Капской колонии, где двадцать лет тому назад основал свою миссию проповедник Роберт Моффат. Там была школа, где африканцы, дети и взрослые, учили английский и голландские языки, знакомились с начатками христианского вероучения, там Моффет готовил «черных» учителей для продолжения миссионерства. Он даже с великим трудом перетащил на край пустыни печатный станок, на котором готовил для своей школы необходимую литературу. Моффет овладел языком местного племени, создал для него письменность и начал перевод на него фрагментов Библии. Он стал первым учителем Ливингстона в освоении премудростей миссионерского дела.
И еще у него была дочь, Мэри, разделявшая с отцом все тяготы и труды проповедника. Они с Ливингстоном поженились через несколько лет, когда он вернулся в миссию из никем не исследованной глубины пустыни Калахари. И она пошла за мужем туда, где были способны выживать лишь собиратели и охотники каменного века, бушмены. Она могла видеть, насколько это было опасно — Дэвид вернулся уже покалеченным. В пустыне на него напал лев и серьезно его ранил, после чего ему пришлось потом всю жизнь держать на охоте ружье в левой руке и целиться левым глазом.
Ливингстон создал на краю Калахари две миссии, но дух исследователя, землепроходца гнал его все дальше и дальше — на север, к экватору, в самое сердце Африки. Перед ним был целый практически неисследованный и манящий мир. Ливингстон не боялся необозримых пространств, ему чужды были страхи перед «кровожадными дикарями», населяющими их, страхи, всегда порождавшие жестокость и вражду. Он был уверен, что там, где есть люди, кем бы они ни были, он всегда с ними договорится, он с ними подружится — и они ему помогут.
В 1849 году он с маленьким отрядом африканцев первым из «белых» людей пересек из конца в конец пустыню Калахари, наткнувшись на никому неизвестное большое озеро. Когда об этом узнали в Лондоне, Королевское географическое общество наградило первооткрывателя Большой золотой медалью и денежной премией. С этого началась европейская известность Ливингстона.
Вернувшись в миссию, Ливингстон вошел в резкий конфликт с бурами. Упрямые, покинувшие «цивилизованный мир» кальвинисты с Библией в руках доказывали свое право на владение «живой собственностью», рабами. У Ливингстона была та же Библия, но ему Книга говорила о свободе, и рабство миссионер ненавидел всеми силами души. Буры обвиняли Ливингстона в том, что он «мутит» африканцев и вскоре перешли к открытым угрозам. Опасаясь за жизнь своей семьи, Ливингстон повез жену и детей (их у них с Мэри было уже четверо) в Кейптаун и посадил их на корабль, отплывающий в Англию. А когда вернулся, увидел обе свои миссии в развалинах — их разорил отряд бурского ополчения, а африканцев, живших при миссиях увел на бурские фермы — в рабство…
Ливингстон вернулся на север к племени макололо, с которым у него установились особенно дружеские отношения. Он организовал их экспедицию в попытке найти путь к атлантическому побережью в обход Калахари и бурских владений. Полгода маленький отряд африканцев под руководством Ливингстона шел через пустыню и саванну, сплавлялся по неизвестным рекам и пробивался через влажные тропические джунгли, пока не достиг португальского поселения на берегу Атлантического океана. Здесь, обессиленный, измученный голодом и малярией Ливингстон слег, но, едва оправившись, вышел со своими товарищами-макололо в обратный путь. За открытия, сделанные во время этого путешествия, за топографическую съемку и картографирование этого «белого пятна» Ливингстон получил свою вторую Золотую медаль Королевского географического общества.
Путь к Атлантике оказался слишком тяжел, и Ливингстон решил идти на восток, к Индийскому океану. Его друг, вождь макололо Секелету снабдил новую экспедицию продовольствием, вьючными ослами, «африканскими деньгами» (бусами, железными предметами) и слоновой костью. В этом путешествии Ливингстон первым из европейцев увидел чудо природы Африки — огромный водопад на Замбези. Вода большой реки шириной около двух километров низвергалась в радугах в глубокое (120 метров) ущелье. Он назвал водопад именем королевы — водопад Виктории. Сейчас там установлен памятник великому шотландцу с выбитым в камне его девизом “Christianity, Commerce and Civilization” («Христианство, Торговля и Цивилизация»).
Дойдя с великими трудами до устья Замбези, Ливингстон стал первым европейцем, пересекшим Африку от Атлантики до Индийского океана. В Европу он вернулся национальным героем, на него хлынул ливень наград и отличий. Книга, которую он написал («Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке») мгновенно стала бестселером и разошлась баснословным по тем временам тиражом. Наконец-то, он мог достойно обеспечить свою семью, которая во время его путешествий жила чуть ли не впроголодь…
Полгода Ливингстон выступал с лекциями по всей Британии, удостоился аудиенции у королевы Виктории. Он был назначен консулом Великобритании в районе Замбези с целью распространения «торговли и цивилизации с целью уничтожения работорговли». Была организована новая экспедиция, которая по своему оснащению уже сильно отличалась от прошлых одиночных путешествий Ливигстона, ему были приданы специалисты, и даже предоставлено судно на паровом ходу для обследования берегов Замбези.
В этом путешествии (оно продолжалось больше шести лет — с 1858 по 1864 год) Ливингстону выпало обнаружить для европейцев огромное озеро Ньяса, третье в мире по запасам пресной воды [первым из европейцев озеро Ньяса открыл португальский путешественник Гашпар Букарру в 1616 году. Но европейцы с тех пор в эти места не добирались, а отчет об экспедиции Букарру затерялся в португальских архивах]. Но озеро было известно арабам-работорговцам, здесь давно процветала невольничья торговля, через него шел транзит партий рабов, пойманных в глубинных районах континента. Ливингстон был уверен, что постройка даже единственного вооруженного корабля в его водах вместе с распространением здесь христианства способно положить конец охоте за людьми и продаже их на рынках побережья Индийского океана. На призыв Ливингстона откликнулись многие неравнодушные англичане, что вызвало в ближайшие же годы подъем миссионерского движения к западу от озера, привело к установлению британского протектората на этих территориях и, в конечном итоге, к пресечению торговли людьми.
На Ливингстона обрушились семейные трагедии. Умерла от малярии сопровождавшая его в экспедиции Мэри. А когда он вернулся в Англию, то узнал, что его старший сын Роберт отправился в Америку воевать в гражданской войне с рабовладельческими штатами, раненым попал в плен и умер в лагере для военнопленных.
Но на карте Африки еще оставалась неизученной огромная территория, исследователю которой могло неслыханно повезти, — ответить чуть не на главный вопрос африканской географии, остро волновавший людей, начиная с античности — откуда берет начало Нил, и в чем загадочная причина регулярного подъема воды в нем и почему в ней столько плодороднейшего ила, породившего древнейшую на земле цивилизацию? И Ливингстон в 1866 году отправляется с побережья Индийского океана в свое последнее путешествие — к недавно открытому озеру Танганьика.
Экспедиция не задалась с самого начала — сначала у Ливингстона украли ящик со всеми его медикаментами, затем его не пустило на свои земли племя, слишком хорошо знакомое с работорговлей, потом сбежали, испугавшись тяжелого пути, носильщики, объявив на Занзибаре, что Ливингстон погиб в схватке с африканцами… Тем не менее, Ливингстон упорно продолжал путешествие, постоянно проводя промеры высот, пытаясь выяснить, куда с плоскогорий стекает вода — в Нил? в Конго? Но силы уже оставляли его… Измученный малярией, без лекарств, путешественник вынужден был вернуться на берега Танганьики, в маленький арабский поселок.
Тем временем в «большом мире», переставшем получать от Ливингстона письма, росло беспокойство за его судьбу. Были снаряжены несколько экспедиций на его поиски. И одна из них, организованная американской газетой, достигла озера. Ее возглавлял журналист Генри Стэнли. Его вежливая фраза, сказанная при обнаружении белого человека в глубине Африки, осталась в истории: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»
Стэнли привез Ливингстону лекарства, поднявшие его на ноги, они прошли несколько маршрутов в районе озера, но их человеческие отношения так и не сложились. Стэнли был, без сомненья, смелым человеком и отважным путешественником с сильной авантюрной жилкой, обожавшим опасные приключения, открывшим много рек и гор, основавшим города, но имя его осталось в потомках только благодаря этому эпизоду в его бурной биографии — как он помог Дэвиду Дивингстону.
Вся «шелуха» тех времен — неимоверные и сейчас путешествия, сенсационные открытия, триумфы, драмы и трагедии первопроходцев — давно спала, обнажив в людях главное, то, благодаря чему некоторые из них остались в истории, в памяти потомков.
И дело не в том, что Дэвид Ливингстон прошел по пустыням и джунглям, проплыл по неизведанным рекам за свою жизнь миссионера и исследователя больше 50 тысяч километров. Он любил Африку. Он любил ее выжженные солнцем пустыни и влажные джунгли, ее полноводные, порожистые реки, озера и горы, он мечтал о жизни европейцев в этих благословенных, но малолюдных местах.
И для него она была заселена — людьми. Африканцы не были для него «грязью под ногами», бессмысленными дикарями с экзотическими, странными обычаями. Они не были для него и несмышлеными «детьми», отставшими в развитии, не были лишь объектами «цивилизаторской миссии» белых, только и ждущих их твердой и властной руки, предназначенных для работы по их загаду. Африканцы для Ливингстона были равны ему, белому человеку, с такой же душой, как и у него, с такими же чувствами, радостями и страданиями.
Отношение европейцев и арабов к жителям континента как к рабочему скоту, которым можно владеть, как вьючными животными, у Ливигстона просто не укладывалось в голове. И людей, которые так относились к африканцам, которые вылавливали их и продавали, заставляли работать на себя, он считал мерзавцами, в душах которых нечто человеческое лишь едва теплится. Мечтой его было полное искоренение рабства.
И африканцы, отношение которых к белым также было, если не враждебным, то насмешливо-презрительным, увидели в Ливингстоне такого же человека, как и они. Он был им интересен так же, как и они ему. Он стал мостиком, соединявшим два мира.
1 мая 1873 года Ливингстон умер на берегу открытого им озера Бангвеулу. Его темнокожие товарищи похоронили здесь его сердце, а забальзамированное тело везли к побережью девять месяцев. Ливингстон похоронен в Вестминстерском аббатстве, месте последнего упокоения великих англичан. На его могиле выбита надпись: «Перенесённый верными руками через сушу и море, покоится здесь ДЭВИД ЛИВИНГСТОН, миссионер, путешественник и друг человечества».
Английские, американские, российские, французские корабли регулярно подходили к японским берегам с конца 18 века. Однако, не только начинать какие-то торговые контакты, но и просто высадиться на берег было невозможно — страна свято блюла двухвековой режим полной закрытости от всего остального мира.
После нескольких попыток приблизиться к берегу встреченные японским огнем американские капитаны пришли к выводу, что предварительно нужно продемонстрировать обитателям Страны восходящего солнца мощь европейского оружия. С этой миссией в 1852 году и был послан коммодор [флотское звание на ступень выше капитана] американского флота Мэттью Перри.
Он был потомственным моряком, участвовал в сражениях с англичанами, североафриканскими пиратами, с испанцами и мексиканцами, сам водил моряков на штурмы прибрежных городов, подавлял рабовладение у африканских берегов и на Карибах. За мрачный, суровый нрав он получил от моряков прозвище «старого медведя».
На этот раз в его распоряжении была эскадра из десяти судов, отплывшая с Восточного побережья США через Атлантический и Индийский — в Тихий океан. При нем было письмо американского президента императору Японии с предложением о начале торговых отношений, но без подобной вооруженной силы вручить это письмо не представлялось возможным.
Больше полугода американская эскадра добиралась до Японии. А когда «черные корабли» появились в бухте Эдо (Токио), это было совершенно неожиданно для японцев [предупреждению голландского капитана о вышедшей с самыми решительными намерениями американской эскадре чиновники не поверили, сочтя его «провокационным»]. Время для решения вопроса о том, что им сейчас делать, было упущено, оставалось лишь надеяться на то, что пришельцы уберутся восвояси без договора, и надо лишь потянуть время.
Суда обменивались холостыми пушечными выстрелами, что вызвало панику среди населения. Перри грозился, что высадит десант и вручит сёгуну президентское послание силой. Коммодору было сказано, что сёгун болен, и что ответ у правительства будет готов лишь через год. На том эскадра покинула городскую бухту, отправившись в Гонконг.
Для японцев «открытие» страны было настолько важным, что впервые за два века было созвано Всеяпонское собрание с участием представителей императора, чиновников, провинциальных князей и знати. Споры по поводу отказа от одного из главных законов страны затягивались. В это время сёгун, фактический правитель страны, умер. Перри, не дождавшись оговоренного срока, вновь появился на токийском рейде. Его корабли выстроились в боевой порядок, готовые к любому повороту событий.
Под дулами сотни новейших пушек эскадры глава сёгунского правительства решился, наконец, взять ответственность на себя — и согласился подписать договор с американцами. Согласно заключенному договору, японские власти для торговли с ними открывали два порта, обязались снабжать американские суда всем необходимым и помогать им в случае кораблекрушений.
Выполнив свою миссию, эскадра отплыла домой. Там Перри ждали почести и большая денежная премия. Он считался героем, сумевшим без единого выстрела «открыть» для Запада большую и своеобразную страну. Через несколько лет он умер от характерного недуга капитанов дальнего плавания тех времен — цирроза печени вследствие неумеренного потребления алкоголя.
[Долгая память о той экспедиции особенно ярко проявилась в 1945 году, когда состоялось подписание Акта о капитуляции Японии во Второй мировой войне на американском боевом корабле. Мало того, что командующий силами западных союзников на Тихом океане генерал Маккартур был дальним родственником Метью Перри — над линкором «Миссури» развевался выданный музеем флаг коммодора, а сам линкор стоял в той самой Токийской бухте, где жители японской столицы впервые увидели «черные корабли» Перри]
Получив известия о готовящейся американской экспедиции, в Петербурге срочно снарядили фрегат «Паллада» для той же цели. Экспедицией командовал вице-адмирал Ефим Путятин. Российский корабль вошел в бухту Нагасаки через месяц после того, как Перри ушел дожидаться обещанного ему решения японского правительства. Путятина в Японии ждал тот же прием, что и Перри — чиновничьи проволочки, нежелание давать определенный ответ и обещания решить все через год. Стоя на рейде, Путятин продемонстрировал японцам действие парового двигателя [они его потом в точности скопировали и приспособили потом на свой первый паровоз]. «Паллада» в ожидании ответа от японского правительства отправилась исследовать берега Кореи.
Старый фрегат не мог уже выдерживать столь долгих и трудных путешествий. Ему на смену пришел новый корабль, «Диана», на котором Путятин и вернулся через год в Японию. Перри к тому времени уже полгода, как отплыл с подписанным договором, и Путятин потребовал заключения аналогичного договора с Россией. Началось обсуждение статей договора, но тут в дело вмешалась природа — сильнейшее землетрясение вызвало катастрофическое цунами, буквально смывшее прибрежное селение Симода, где шли российско-японские переговоры. «Диана» затонула, а моряки начали помогать оставшимся в живых жителям Симоды.
Несмотря ни на что, первый договор о дружбе и торговле между Россией и Японией был подписан, он известен как Симодский трактат. Между двумя странами устанавливались дипломатические отношения; для русских судов открывались три японских порта, где разрешались торговые сделки в ограниченных размерах и под присмотром японских чиновников; в одном из портов мог находиться российский консул, а также устанавливались границы: Японии отходила часть Курильских островов: Итуруп, Кунашир, Шикотан и группа островов Хабомаи, Сахалин же был объявлен неразделённой зоной, в которой не должно быть ничьих войск.
В качестве первого примера сотрудничества экспедиции были выделены рабочие и материалы для постройки нового судна, чтобы моряки могли вернуться на родину. Японцы очень внимательно следили за строительством шхуны «Хэда», первым кораблем западной постройки в их стране. Потом они построили еще шесть точно таких же шхун, а через год, доставив в Россию экспедицию Путятина, «Хэда» вернулась в качестве дара России Японии.
Аналогичные договоры заключили с японским правительством также Англия и Франция.
Эти события взбудоражили японское самурайство, особенно ту его часть, которая уже давно была недовольна сёгунами из клана Токугава. Некоторые княжества восстали с целью вернуть много веков тому назад утраченную власть императоров. Сёгуна обвиняли в том, что он «прогнулся» перед иностранцами, поэтому боевым кличем восставших стал «Да здравствует император, долой иноземцев!». Однако начавшиеся убийства европейцев вызвали требования западных держав выплатить огромные компенсации и артиллерийские обстрелы побережья, на которые японцам ответить было нечем. Поэтому мятежные княжества сами развернули активную торговлю с пришельцами, покупая у них современное вооружение.
После того, как власть сёгуна была ликвидирована, окружение малолетнего императора начало решительное переустройство японского общества, вводя западных образцов образование, судебную систему, парламент, регулярную армию, полицию. Либеральные реформы прошли во всех областях жизни японцев. Менялось отношение ко всему «западному» и в массовом сознании — в моду входили и европейская одежда, и развлечения, менялся весь образ жизни широких слоев населения.
Через несколько десятилетий Япония уже была достаточно «цивилизована», чтобы начать вести себя во внешней политике так же, как и ее «старшие» партнеры и учителя.
«Черными кораблями» японцы называли суда американской эскадры из-за их окраски и черного дыма, извергаемого их паровыми машинами
Идентичный Аналогичный Адекватный.
Представьте себе очень жизненную ситуацию: вас обозвали дураком. Как вы отреагируете?
Если гордо ответите: «Сам дурак!», то вы дадите ответ идентичный (точь-в‑точь такой же);
— если обзовете обидчика идиотом, то ответ будет аналогичным (похожим, примерно таким же);
— а если выразительно поглядев на него, покрутите пальцем у виска, то такой ответ можно будет назвать адекватным (другим по форме, но таким же по силе воздействия);
Ну а если вы изобьете обидчика до полусмерти и покалечите его на всю жизнь, то суд может квалифицировать вашу реакцию как явно неадекватную (несоизмеримую с ущербом, нанесенным вам самим) — со всеми вытекающими последствиями.