19 век. На пути к индустриальному обществу

«НИКОЛАЕВСКОЕ» ЦАРСТВОВАНИЕ

     У третьего сына Павла I, Николая, шансов занять российский престол почти не было. Царствовать «по-европейски» поэтому его не учили, и просветительские идеи минувшего века, под обаяние которых попали его старшие братья, Николая не коснулись. Казалось, что его будущее определилось, когда великий князь выказал недюжинные способности в качестве военного инженера, но судьба распорядилась иначе — Николай I процарствовал три десятилетия.

     Обстоятельства восшествия его на престол были не менее трагичны, чем у брата Александра, но более опасны для российской короны. Заговорщики 1801 года убили Павла Петровича, чтобы посадить на престол Александра Павловича; заговорщики же 1825 года покусились на саму монархию. Трон пошатнулся, но устоял.

     Николай принял корону, когда ему еще не было 30 лет. Молодой император сделал из «несчастного происшествия на Сенатской площади» свои выводы, которые определили характер всего его долгого царствования, — круто и жестоко расправившись с мятежными офицерами, он положил на свой рабочий стол листы с их планами преобразования России.

     Николай понимал неизбежность будущих преобразований (прежде всего — отмену крепостного состояния крестьян). Не прошло и полугода после суда над «декабристами», как он создал секретный комитет для обсуждения вариантов отмены крепостного права. В течение двух последующих десятилетий такие секретные комитеты созывались не раз, но большого толку от этих тайных обсуждений «в узком кругу» не было. Преобразования признавались необходимыми, но — в далеком будущем.

     Если у императора и были какие-то планы освобождения от рабства половины российского населения, то это должно было быть сделано так, чтобы не поколебать устоев государства и власти.

     Первой заботой Николая стало «наведение порядка» в стране. Было сделано все, чтобы отстранить общество от вмешательства в государственные дела. Казнив руководителей заговора, Николай показал всем, что своими правами самодержца он намерен пользоваться самым решительным образом.

     «Просвещенное» общество объял страх — в деревенских поместьях, в городских особняках, на офицерских квартирах жгли письма, дневники, мало-мальски вольнолюбивые сочинения. Екатерининской «прививки» чести и достоинства русскому дворянству хватило ненадолго — вновь единственной добродетелью стало беспрекословное служение государю и государству.

     Самой опасной, разрушительной для страны силой были признаны западные идеи, которые стали именоваться «заразой». Новый царь постарался перекрыть все каналы европейского влияния на Россию: его подданным стало так же трудно выехать за пределы Империи, как и иностранцам — приехать в нее, затруднена была даже внешняя торговля; цензура накладывала запреты на ввоз в страну европейских книг; та же цензура жестко пресекала появление в российской печати книг и статей, в которых можно было заподозрить хотя бы намеки на какие бы то ни было общественные проблемы, унизительные аресты, отсидки на гауптвахте, ссылки, грозили всем, кто «смел рассуждать».

     Николай I в стремлении стать подлинным самодержцем, независимым от общества, главной опорой своей власти сделал чиновничий аппарат государства. Ему казалось, что бюрократия, организованная по армейскому образцу, будет послушным и эффективным инструментом его воли. Им владела иллюзия, будто власть самодержавного государя в стране может быть поистине неограниченной, — нужно только создать отдельный от общества, подконтрольный только царю аппарат власти; любые преобразования после этого становятся лишь «делом техники».

     Все свое царствование Николай выстраивал свой государственный аппарат — расширял, укреплял, школил, «чистил», «перетряхивал», перекраивал, упорядочивал. И после всех своих трудов он мог убедиться на множестве примеров, что неподконтрольное обществу чиновничество не в состоянии контролировать и он сам; что любое его самое строгое повеление бюрократия совершенно безнаказанно может «утопить» в инструкциях, согласованиях, циркулярах или извратить до полной неузнаваемости. Грозный самодержец бессилен перед безликим, раболепным множеством взяточников и расхитителей казны. С помощью одного только госаппарата оказалось невозможно провести никакие, даже самые назревшие и неотложные преобразования.

     Система крепостного права.   На российских обширных просторах в николаевскую эпоху действительно воцарились мир и социальная стабильность: ушли в прошлое не только дворянские заговоры, но и страхи перед возможными новыми «разинщинами» и «пугачевщинами».

     Полтора века российское государство покоилось на, казалось бы, незыблемом фундаменте — почти абсолютном господстве дворянина-землевладельца над крестьянином. Крепостной работник считался такой же частной собственностью помещика, как и любой другой хозяйственный инвентарь. Отношения между господином и его «крещеной собственностью» в идеале строились, как отношения заботливого, но строгого отца и послушных, но лукавых («себе на уме») детей.

     Их взаимоотношения регулировались, как правило, стародавними традициями (какую часть имения крестьяне обрабатывают для себя, а какую — для господского амбара, сколько дней в году крестьяне работают непосредственно на барина или какой оброк выплачивают ему в конце года и т. д.). Крестьянские возмущения — от тайных поджогов вплоть до открытых бунтов — вспыхивали лишь тогда, когда помещик пытался в нарушение «старины» управлять имением по собственному произволу.

     «Воля» всегда была для крестьян манящей мечтой, но подавляющее большинство их со своим крепостным состоянием мирились ради спокойной работы на земле. То, что юридически вся земля считалась частной собственностью барина, мужики часто не понимали, полагая, что этот «божий дар» принадлежит тому, кто ее обрабатывает. Воля без земли вызывала у них недоумение, — на попытки «прогрессивных» дворян освободить их от крепостного состояния они, как правило, отвечали отказом: «Нет, пусть уж мы по-прежнему будем ваши, а земля — наша».

     Помещик, занимавшийся хозяйством, жил в усадьбе со своей семьей один на один с деревней. Власть «душевладельца» держалась не только на крестьянской привычке к повиновению или писаном законе, но и на силе стоящего за ним государства. Деревня могла быть уверена, что любое ее выступление против барина будет наказано воинскими командами и судьями неотвратимо и жестоко. Прочность, сила государственной власти была залогом безопасности и благополучия десятков тысяч помещичьих семей. Это сознание сплотило вокруг трона основную массу дворян и заставило их беспрекословно подчиниться тяжелой руке императора Николая.

     К концу николаевского царствования на фоне бурлящей Европы Российская империя представлялась самой стабильной, спокойной и мощной державой. Власть была уверена в своей силе, никакие внутренние смуты ей не грозили. Более того, русский царь чувствовал себя «жандармом Европы», охранявшим троны от посягательств восстававшей «черни». Император мог быть доволен результатами своих трудов. Давние планы преобразований были  оставлены, — зачем они, если в стране и так все спокойно, если ты и так самый сильный и тебя все боятся?

     Поражение в Крымской войне. Николай Павлович, однако, упустил момент, когда в Европе его Империю бояться перестали. Он не заметил, что одновременно с мятежами, политическими переворотами, революциями, драматическими выборами и яростными дебатами парламентов (политическая «кутерьма», которую он так презирал) Европа пережила мучительные роды новой — промышленной — цивилизации. Стремительно рванувшись вперед, ведущие западные страны опередили застывшую Россию в экономике, технологии и, что было самым болезненным для Империи, в военном деле. В довершение всего недальновидная и высокомерная внешняя политика лишила Россию ее былых европейских союзников.

     Крымская катастрофа грянула, как гром среди ясного неба. Опрометчиво развязав войну со слабой Турцией, Николай I спровоцировал ответную агрессию ее союзниц — Англии и Франции, действовавших решительно и дерзко. Их войска высадились с кораблей в Крыму и осадили военно-морскую крепость Севастополь. Русская армия дралась отчаянно, однако силы оказались неравны, и Севастополь пал.

     Не оказалось ни дорог, по которым можно было подбрасывать подкрепления и боеприпасы, ни современного вооружения; чиновничья неповоротливость, расхлябанность и воровство в тылу фактически отрезали севастопольцев от остальной России. Русская армия оказалась не в состоянии защитить собственную территорию страны от западного десанта, переброшенного за тысячи морских миль.

     Такого унижения император пережить не смог. Со смертью Николая (1855 год) в России началась бурная эпоха перемен.

(1853-56) Восточная (Крымская) война

«КТО МЫ? КУДА МЫ ИДЕМ?»

     В отличие от стран Западной Европы, Россия прошла через 19 век без сильных политических потрясений. Незыблемой оставалась самодержавная власть царей. Границы империи продолжали расширяться — были завоеваны Финляндия, Кавказ, Закавказье, Средняя Азия. Подавляющее большинство населения страны — крестьяне — продолжали жить почти так же, как жили их предки много веков назад.

     Бури, бушевавшие на Западе, отзывались лишь в умах образованного меньшинства страны. Русская интеллигенция окончательно сложилась и осознала себя как особое, не признаваемое никакими законами «сословие» в 30-50-е годы 19 века. Именно в это бедное событиями  и надеждами время началась история самостоятельной русской мысли, были поставлены «вечные вопросы» и начаты поиски ответов на них. Споры, начавшиеся в ту эпоху, не закончены по сей день, и все мы — их вольные или невольные участники.

     «Кто мы?»    Еще Екатерина II внесла в свой «Наказ» мысль о том, что Россия — страна европейская, и это доказывается легкостью, с которой ее народ воспринимает просвещение. Эта официальная «аксиома» серьезно не ставилась под вопрос до тех пор, пока в 1836 году в одном из московских журналов не появились «Философические письма» Петра Яковлевича Чаадаева.

     Чаадаев писал о том, что все достижения современной европейской культуры — плод христианства, что только христианское общество способно постоянно развиваться, самосовершенствоваться и идти вперед, потому что оно «руководимо интересами мысли и души». Западные народы «искали истины — нашли свободу и благоденствие».

     Россия же относится к христианскому миру лишь по имени, она не совершила вместе с Западом всей этой трудной работы, не искала истину, не боролась за осуществление Божьего замысла на земле, и теперь хочет лишь пользоваться готовыми плодами европейской цивилизации, не умея создать ничего своего.

     «…Мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода….

… Придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию. Каждому из нас приходится самому связывать порванную нить родства. Что у других народов превратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударами молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы, так сказать, чужды самим себе. Мы так странно движемся во времени, что с каждым нашим шагом вперед прошедший миг исчезает для нас безвозвратно. Это — естественный результат культуры, всецело основанной на заимствовании и подражании. У нас совершенно нет внутреннего развития, естественного прогресса; каждая новая идея бесследно вытесняет старые, потому что она не вытекает из них, а является к нам бог весть откуда. …

… Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. … Если бы дикие орды, возмутившие мир, не прошли по стране, в которой мы живем, прежде чем устремиться на Запад, нам едва ли была бы отведена страница во всемирной истории. Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы….

… В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу. И в общем мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений, которые сумеют его понять; ныне же мы, во всяком случае, составляем пробел в нравственном миропорядке».

     «Диагноз» Чаадаева был воспринят многими его современниками как «свидетельство о смерти». Правительство в ответ поставило диагноз самому философу — он был официально объявлен сумасшедшим и посажен под домашний арест. Обществом же «Философические письма» были восприняты как вызов, требующий ответа — и начался долгий, по сей день не завершившийся спор «западников» и «славянофилов».

     И те, и другие не желали признавать свою страну «пробелом в нравственном миропорядке» и пытались отыскать место России в мире. Полемика велась, собственно, об одном: является ли Россия особой, самостоятельной цивилизацией в составе человечества, или — при всем своем своеобразии — входит в единую европейскую христианскую цивилизацию.

     «Славянофилы» утверждали, что в фундаменте российской цивилизации изначально заложены ценности и понятия, резко отличающиеся от западных.

«Начала просвещения русского совершенно отличны от тех элементов, из которых составилось просвещение народов европейских. … Англичанин, француз, итальянец, немец никогда не переставал быть европейцем, всегда сохраняя при том свою национальную особенность. Русскому человеку, напротив того, надобно было почти уничтожить свою народную личность, чтобы сродниться с образованностью западною, ибо и наружный вид, и внутренний склад ума…были в нем следствием совсем другой жизни, проистекающей совсем из других источников» (Иван Киреевский)

«Иные начала Западной Европы, иные наши. Там все возникло на римской почве, затопленной нашествием германских дружин; там все возникло из завоевания и вековой борьбы, незаметной, но беспрестанной между победителем и побежденным. Беспрестанная война беспрестанно усыплялась временными договорами, и из этого вечного колебания возникла жизнь вполне условная, жизнь контракта или договора, подчиненная началам логического и, так сказать, вещественного расчета. Правильная алгебраическая формула была действительно тем идеалом, к которому бессознательно стремилась вся жизнь европейских народов. Иное дело Россия; в ней не было ни борьбы, ни завоевания, ни вечной войны, ни вечных договоров; она не есть создание условия, но произведение органического живого развития; она не построена, а выросла»  (Алексей Хомяков)

«Христианство, проникнув в Россию, не встретило в ней тех громадных затруднений, с какими должно было бороться в Риме и Греции и в европейских землях, пропитанных римскою образованностью. …Во многом даже племенные особенности словенского быта помогали успешному осуществлению христианских начал.  …Учения св. отцов православной церкви перешли в Россию, можно сказать, с первым благовестом христианского колокола.

…Воображая себе русское общество древних времен, не видишь ни замков, ни окружающей их подлой черни, ни благородных рыцарей, ни борющегося с ними короля. Видишь бесчисленное множество маленьких общин, по всему лицу земли русской расселенных, и имеющих каждая на известных правах своего распорядителя, и составляющих каждая свое особое согласие, или свой маленький мир: эти маленькие миры, или согласия, сливаются в другие, большие согласия, которые, в свою очередь, составляют согласия областные и, наконец, племенные, из которых уже слагается одно общее огромное согласие всей русской земли, имеющее над собою великого князя всея Руси…

Вследствие таких естественных, простых и единодушных отношений и законы…не могли иметь характер искусственной формальности; … они должны были в своем духе…носить характер более внутренней, чем внешней правды…

Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился внутренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяжести внешних нужд. …Он не мог бы согласить с цельностью своего воззрения на жизнь особой науки о богатстве. Он не мог бы понять, как можно с намерением раздражать чувствительность людей к внешним потребностям только для того, чтобы умножить их усилия к вещественной производительности. Он знал, что развитие богатства есть одно из второстепенных условий жизни общественной…

Впрочем, если роскошь жизни еще могла, как зараза, проникнуть в Россию, то искусственный комфорт с своею художественною изнеженностью, равно как и всякая умышленная искусственность жизни…никогда не получили бы в ней право гражданства — как прямое и ясное противоречие ее господствующему духу.

…Там законы исходят искусственно из господствующего мнения — здесь они рождались естественно из быта; там улучшения всегда совершались насильственными переменами — здесь стройным естественным возрастанием; там волнение духа партий — здесь незыблемость основного убеждения; там прихоть моды — здесь твердость быта; там шаткость личной самозаконности — здесь крепость семейных и общественных связей; … там внутренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве — у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного усовершенствования…»

(Иван Киреевский)

     Находя такие драгоценные и самобытные начала в допетровской Руси, «славянофилы» были убеждены в том, что «цивилизаторский» курс петербургских правительств губителен для русской культуры, и призывали вернуться к национальным истокам.

«Из могучей земли, могучей более всего Верой и внутренней жизнью, смирением и тишиной, Петр захотел образовать могущество и славу земную… оторвать Русь от родных источников ее жизни… втолкнуть  Русь на путь Запада… путь ложный и опасный. …Но — благодарение Богу, — не вся Россия, а только часть пошла этим путем. Только часть России оставила путь смирения и, следовательно, Веры… Слава Богу, и среди этой части, изменившей родной земле, возникла мысль, что надо воротиться к началам родной земли, что путь Запада ложен, что постыдно подражание ему, что Русским надо быть Русскими, идти путем Русским, путем Веры, смирения и жизни внутренней…” (Константин Аксаков)

     «Западники» считали, что единственной альтернативой западной цивилизации является застой, «сонное царство», не оставляющее по себе никаких воспоминаний «сотое повторение одной и той же темы с маленькими вариациями» — и именно из такого состояния вырвал Россию Петр I.

«Год для Европы — век для Азии, век для Европы — вечность для Азии. Все великое, благородное, человеческое, духовное взошло, выросло, расцвело пышным цветом и принесло роскошные плоды на европейской почве. Разнообразие жизни, благородные отношения полов, утонченность нравов, искусство, наука, порабощение бессознательных сил природы, победа над материею, торжество духа, уважение к человеческой личности, святость человеческого права, — словом, все, во имя чего гордится человек своим человеческим достоинством, через что считает он себя владыкою всего мира, возлюбленным сыном и причастником благости Божией, — все это есть результат развития европейской жизни. Все человеческое есть европейское, и все европейское — человеческое…»  (Виссарион Белинский)

«Когда вы в Генте останавливаетесь перед ратушей…, вы понимаете, вы чувствуете, что за муниципальная жизнь кипела тут, и понимаете, что ей были необходимы и этот дом, поражающий величием и поэзией постройки, и эта башня, и эти соборы, и эти рынки с фронтонами и что даже амбар, где приставали рыбаки, по праву украсился барельефами; такие декорации шли к внутреннему содержанию. … Но кому вырабатывал жизнь наш мужичок? Где у нас память другой жизни? Как жили помещики допетровского времени — кто их знает?  Для этого надобно рыться в архивах, это вопрос антикварский. Господские дома сгнили, как избы, и исчезли вместе с памятью строителей…

…Если что-нибудь осталось прежнего, так это у купцов, они по праву могут назваться представителями городской жизни допетровских времен, и, пока они сохранят хоть бледную тень прежних нравов, реформа Петра будет оправдана; лучшего обвинителя старому быту не нужно.

…С петровского разрыва на две Руси начинается наша настоящая история; при многом скорбном этого разъединения, отсюда все, что у нас есть, — смелое государственное развитие, выступление на сцену Руси как политической личности и выступление русских личностей в народе; русская мысль приучается высказываться, является литература, является разномыслие, тревожат вопросы… Наконец, самое сознание разрыва идет из той же возбужденности мысли; близость с Европой ободряет, развивает веру в нашу национальность…История этого народа в будущем; он доказал свою способность тем меньшинством, которое истинно пошло по указаниям Петра, — он нами это доказал!»

(Александр Герцен)

«Петр явился вовремя: опоздай он на четверть века, и тогда — спасай, или спасайся кто может!.. Провидение знает, когда послать на землю человека. Вспомните, в каком тогда состоянии были европейские государства… и в каком состоянии была тогда Россия..! Мы так избалованы нашим могуществом, так оглушены громом наших побед, так привыкли видеть стройные громады наших войск, что забываем, что всему этому только 132 года… Мы как-будто все думаем, что это было у нас искони веков, а не с Петра Великого… Правда, и без реформы Петра Россия, может быть, сблизилась бы с Европою и приняла бы ее цивилизацию, но точно так же, как Индия с Англиею…” (Виссарион Белинский)

«Наша история представляет постепенное изменение форм, а не повторение их; следовательно, в ней было развитие, не так, как на востоке, где с самого начала до сих пор повторяется почти одно и то же… В этом смысле мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию, который не любит повторяться и бесчисленное число веков стоять на одной точке… Исчерпавши все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде, — русскими славянами. … Разница только в предыдущих исторических данных, но цель, задача, стремление, дальнейший путь один»  (Константин Кавелин)

     «Куда мы идем?»     Споры о прошлом России и степени ее самобытности естественно перетекали в раздумья о будущем страны. Для славянофилов «русский путь» лежал через осознание смысла истории России и цели ее существования, которые были бы поняты и приняты всем народом. Только это могло бы вновь объединить русский народ и русскую интеллигенцию, восстановить то согласие в стране, которое было разрушено насильственной «европеизацией».

     Был перекинут «мостик» через пропасть, разделяющую 19 и 17 века — идея о «Москве — третьем Риме» обрела новую жизнь у Алексея Хомякова:

«Наша такая земля, которая никогда не пристрастится к так называемой практике гражданских учреждений. Она верит высшим началам, она верит человеку и его совести; она не верит и никогда не поверит мудрости человеческих расчетов и человеческих постановлений. …

Все, что благородно и возвышенно; все, что исполнено любви и сочувствия к ближнему; все, что основывается на самопожертвовании, — все это заключается в одном слове: Христианство. Для России возможна одна только задача: сделаться самым христианским из человеческих обществ. …Эта цель ею сознана и высказана…, она высказывалась всегда, даже в самые дикие эпохи ее исторических смут. …Отчего же дана нам такая задача? Может быть, вследствие особого характера нашего племени; но без сомнения от того, что нам, по милости Божией, дано было Христианство во всей его чистоте, в его братолюбивой сущности…

Задача, издревле нам определенная, не легка: историческая судьба налагает труд по мере почести. …Но отрекаться от своей задачи мы не можем, потому что такое отречение не обошлось бы без наказания. Вздумали бы мы быть самым могучим, самым материально-сильным обществом? Испробовано. Или самым богатым, или самым грамотным, или даже самым умственно-развитым обществом? Все равно: успеха бы не было ни в чем. Почему? Тут нет мистицизма…- просто потому, что никакая низшая задача не получит всенародного сознания и не привлечет всенародного сочувствия, а без того успех невозможен. Нечего делать; России надо быть или самым нравственным, т.е. самым христианским из всех человеческих обществ, или ничем; но ей легче вовсе не быть, чем быть ничем»

Взгляды «западников» на будущее России были гораздо более «земными» и прозаическими:

«У России нет особой миссии, как нет ее у любого другого народа; эта иудейская идея никогда не была нам свойственна»  (Александр Герцен)

«Да, в нас есть национальная жизнь, мы призваны сказать миру свое слово, свою мысль; но какое это слово, какая мысль,  — об этом пока еще рано нам хлопотать… То, что для нас, русских, еще важные вопросы, давно уже решено в Европе, давно уже составляет там простые истины жизни, в которых никто не сомневается, о которых никто не спорит, в которых все согласны. …Но это нисколько не должно отнимать у нас смелости и охоты заниматься решением таких вопросов, потому что, пока не решим мы их сами собою и для самих себя, нам не будет никакой пользы в том, что они решены в Европе. Перенесенные на почву нашей жизни, эти вопросы те же, да не те, и требуют другого решения». «Мы уже не хотим быть ни французами, ни англичанами, ни немцами, но хотим быть русскими в европейском духе»  (Виссарион Белинский)

     Однако, поиски особого «русского пути» находили отклик во многих сердцах,  и это вполне понятно — слишком уж безрадостной была мысль о том, что Россия обречена плестись в хвосте европейской цивилизации.

«Нам незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять что мы такое, выйти из лжи и утвердиться в истине. Тогда мы пойдем вперед и пойдем скорее других, потому что пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и весь труд веков, предшествовавших нам  (Петр Чаадаев)

     Мысль, что Россия пойдет «скорее других», что «хорошие ученики часто переводятся через класс» (Герцен), давала надежду. С другой стороны, Запад при ближайшем знакомстве разочаровывал многих «западников»:

«Великие стихийные ураганы, поднимавшие всю поверхность западного моря, превратились в тихий морской ветерок, — не опасный кораблям, но способствующий их прибрежному плаванью. Христианство обмелело и успокоилось в покойной и каменистой гавани реформации; обмелела и революция в покойной и песчаной гавани либерализма. Протестантизм…постиг тайну примирения — церкви, презирающей блага земные, с владычеством торговли и наживы. Либерализм… умел сохранить еще хитрее постоянный протест против правительства с постоянной покорностью ему.

С такой снисходительной церковью, с такой ручной революцией… западный мир стал отстаиваться, уравновешиваться…

…Почему же народ, самобытно развившийся, при совершенно других условиях, чем западные государства, с иными началами в быте, должен пережить европейские зады, и это, зная очень хорошо, к чему они ведут?

…Наша невозделанная почва, наш чернозем способнее для посева зерна, собранного с западных полей».

(Александр Герцен)

     Политические выводы.  Спор «западников» и «славянофилов» имел далеко не только теоретическое значение; в этом споре из разных позиций вырастали разные политические течения в России.

     Наиболее последовательные «западники» сохраняли веру в пригодность и необходимость для России ценностей, выработанных европейской цивилизацией — свободы, законности, прав  человека — даже если огромная масса русского народа пока их не понимает. Они были убеждены, что раскрепощение и просвещение всех слоев народа постепенно принесет свои плоды. Они не верили в возможность насильственного ускорения прогресса и возлагали основные надежды на реформаторскую деятельность правительства. Так сформировалось либеральное течение российской политической мысли.

     Из людей этого направления вышли известнейшие профессора и политические деятели, разрабатывавшие и проводившие реформы при всех правительствах —  от Николая I до Николая II. Но позиции либералов в России были очень уязвимы: не имея сколько-нибудь широкой поддержки и опоры в обществе, они слишком зависели от переменчивого правительственного курса. Основная масса российской интеллигенции презирала всех, кто шел на сотрудничество и компромиссы с правительством; последовательное западничество и умеренный либерализм оставались «узким путем» для немногих.

     «Широкий путь» для российской политической мысли проложил Александр Герцен, объединивший дух западничества и славянофильства в своей теории русского социализма. Вместо того, чтобы догонять «сегодняшний день» Запада, России предлагалось сразу перейти к решению обозначившихся там проблем «завтрашнего дня» — тех, которые ставили западные социалисты.

     Герцен увидел в России уже готовую «ячейку» социалистического общества — крестьянскую общину. На Западе частнособственнические настроения пустили массовом сознании слишком глубокие корни, поэтому перевоспитание людей в духе социалистических идей представляло нелегкую задачу. В России же подобной проблемы не было: 90% населения составляли крестьяне, жившие в общинах и не имевшие понятия о «священной и неприкосновенной» частной собственности. Главное было не допустить разрушения  этой драгоценной общины, освободить ее от гнета дворянского государства — и до социализма рукой подать! Россия, таким образом, в перспективе оказывалась в гораздо более выгодном положении, чем Запад.

     Идея социализма, как особого «русского пути» в мировую цивилизацию, приобрела широчайшую популярность среди молодого поколения российской интеллигенции.

     Официальная идеология.   Николай I отказался от европеизаторского курса предыдущих царей и попытался утвердить свою политику на новых основаниях:

«Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения»  (Сергей Уваров, министр народного просвещения николаевской эпохи)

     Чеканная формулировка Уварова «оснований, на которых зиждится благоденствие, сила и жизнь народная» — Самодержавие, Православие, Народность — стала официальной идеологией Империи времен Николая I.

«Не заражайтесь бессмыслием Запада — это гадкая помойная яма, от которой, кроме смрада, ничего не услышите. Не верьте западным мудрствованиям — они ни вас, и никого другого к добру не приведут… Для нас одна Россия должна быть самобытна, одна Россия должна существовать…»  (Леонтий Дубельт, начальник политической полиции)

     Царю нравились многие взгляды славянофилов — особенно их убеждение в том, что русскому народу чужда «формальная законность» и политическая борьба, зато свойственно кроткое самоотречение и безграничное доверие к власти.

     Все то, в чем славянофилы видели идеал и цель народной жизни, было объявлено уже существующим, на все «проклятые вопросы» даны бодрые ответы:

«Прошедшее России удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение. Именно с этой точки зрения русская история должна быть рассматриваема и писана»  (Александр Бенкендорф, начальник политической полиции)

     Как оптимистично звучат известные славянофильские теории в изложении близкого к правительству историка Михаила Погодина:

«У нас не было рабства, не было пролетариев, не было ненависти, не было гордости, не было инквизиции, не было феодального тиранства, зато было отеческое управление, патриархальная свобода, было семейное равенство, было общее владение, была мирская сходка: одним словом, в среднем веке было у нас то, об чем так старался Запад уже в Новом, не успел еще в Новейшем и едва ли может успеть в Будущем».

     Такой «казенный» оптимизм обосновывал сугубо консервативную политику: зачем же менять то, что и так замечательно? Начиная с Николая I, славянофильская терминология использовалась всеми последующими правительствами для оправдания консервативной политики, тогда как периоды кризисов и реформ сопровождались частичным возвратом к западничеству.

Русская литература «николаевского» времени

Читать дальше:

РазговоР

«Век Разума» в Европе и в России

     «Просвещенный абсолютизм» в Европе.   Мода на «просветителей», на идеи Вольтера, Монтескье, Дидро быстро распространилась при дворах европейских монархов и в великосветских салонах их столиц. В старинное мистическое «божественное право» королей уже мало кто верил; власть их обосновывалась теперь новой, теорией общественного договора. Идеалом для многих королей стал светлый образ «Просвещенного Монарха», заботливо пекущегося о благе подданных и мудро направляющего свое государство к процветанию. Несколько десятилетий перед Великой французской революцией вошли в историю Европы как эпоха «просвещенного абсолютизма».

     Режим «просвещенного абсолютизма» во второй половине 17 века установился почти во всех европейских государствах. Исключение составляли лишь Речь Посполитая, где шляхта королевского абсолютизма не терпела, и Франция, где короли не желали обращать внимание на «дух времени» и следовать рекомендациям философов.

     Остальные «просвещенные монархи» состязались друг с другом в покровительстве гонимым французским мыслителям и насмешливо относились к «отсталым» французским Бурбонам, не ценившим Вольтера и Дидро. Они приближали к себе ученых и философов, постоянно переписывались с ними и действовали на основе их советов — это был союз монархов и философов, которые желали подчинить государство «чистому разуму».

     Лидерами «просвещенного абсолютизма», образцами для всех остальных монархов были прусский король Фридрих II и австрийский император Иосиф II. У них уже было новое понимание монархии, которое не только обладает правами, но и налагает на королей обязанности перед подданными, обязанности не только укреплять государство, но и заботиться об «общем благе».

     Все «просвещенные» монархи отвергали идею об ограничении своей власти избираемыми законодательными органами. Они старались выстроить «регулярные государства», управляемые чиновничеством по указаниям монарха и на основе издаваемых им законов.

     Однако, за судебной властью они признавали независимость — суды повсеместно выводились из подчинения исполнительных властей. На место судебному произволу прошлой эпохи приходил упорядоченный суд с четко прописанными правилами ведения процессов. При этом в жизнь проводился принцип «Один закон — для всех». Ушли в прошлое и пытки, ранее бывшие в широком ходу у расследователей преступлений. Судебные реформы, в соответствии с идеями «просветителей», были проникнуты гуманностью, уважением к человеческой личности и чувством справедливости.

     Преклонение королей перед философами давало больше свободы печати, которая в это время начала бурно развиваться. Стали появляться законы, гарантирующие свободу слова. Впрочем, монархи пока не обращали на газеты и журналы большого внимания (как и на общественное мнение населения своих стран).

     Призыв Вольтера «Раздавите гадину!» нашел у «просвещенных» монархов живой отклик. Одновременно с появлением законов о свободе вероисповедания началась борьба с клерикализмом, особенно с католическим влиянием: папские буллы переставали признаваться без их утверждения королями, повсеместно запрещалась деятельность ордена иезуитов, закрывались монастыри, а у оставшихся земельные владения переходили к государству, духовенство облагалось налогами наравне со всеми, ликвидировались церковные суды.

     Во многом под влиянием «просветителей» начался процесс освобождения крестьян от крепостной зависимости.

Искусство 18 века

     «Философ на троне».     К плеяде европейских «просвещенных монархов» принадлежала и русская императрица Екатерина II, правившая страной тридцать четыре года (1762 — 1796).

     Юную принцессу из крохотного германского княжества привезли в Россию в 1744 году, чтобы выдать замуж за назначенного наследником престола племянника Елизаветы Петра III. В безрадостной жизни с глупым, всеми презираемым и безразличным к ней мужем, под строгим надзором «тетушки» Елизаветы, среди грубости и интриг, царивших при дворе, ее единственным утешением стали книги — и мечта о российской короне. Честолюбивая, умная, прилежная Екатерина за шестнадцать лет хорошо изучила язык, обычаи и историю страны, которой она собиралась управлять, и сумела завоевать симпатии к себе в той гвардейско-придворной среде, которая после смерти Петра I фактически распоряжалась судьбой русского престола.

     В 1762 году ее час, наконец, настал. Недолгое правление Петра III закончилось очередным дворцовым переворотом, и Екатерина взошла на трон русских царей.

(1756—1763) Семилетняя война

     Для новой императрицы, в отличие от ее предшественниц, власть не была лишь средством вести приятную жизнь, не зная ни в чем отказа. Честолюбие Екатерины простиралось гораздо дальше: она собиралась облагодетельствовать страну, ставшую ее второй родиной, и сделать для нее то, чего не успел — и не сумел — Петр I. У нее были все основания надеяться на успех: читая и перечитывая Вольтера, Монтескье, Руссо, Екатерина находила в себе все качества настоящей «просвещенной монархини».

     Французский философ-«просветитель» Дидро был приглашен императрицей в Россию. Здесь он пытался давать советы высшим сановникам государства, но преуспел в том немного. Философ пожаловался Екатерине, что его идей никто не слушает. Екатерина ответила: «М-сье Дидро! Я с большим удовольствием выслушала все, что вам внушает ваш блестящий ум. Но вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо. Составляя планы разных преобразований, вы забываете разность наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит. Она гладка, мягка и не представляет затруднений ни воображению, ни перу вашему. Между тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы».

     Екатерина состояла в переписке с известнейшими философами своего времени — Вольтером, издателями «Энциклопедии» Дидро и д`Аламбером. Ее настольной книгой было сочинение Монтескье «О духе законов», которое она называла «молитвенником государей, имеющих здравый смысл». Свое царствование императрица начала в точном соответствии с рецептами Монтескье.

     Она поехала по стране, чтобы лучше познакомиться с условиями жизни народа. Увиденное вдохновило ее: прекрасная природа, удобно и выгодно расположенные города, люди, встречавшие ее с искренним восторгом и любовью — все условия для плодотворной и славной деятельности! Не хватало только благоустроенности, порядка в управлении — но ведь в том, чтобы поправить эту беду, и состояла ее задача.

     В отличие от «деспота» Петра I, Екатерина не собиралась насаждать добро каторгой и кнутом. Императрица была убеждена, что подобные средства обречены на провал, а главные орудия просвещенного монарха — не принуждение и наказания, а дозволение и поощрение, твердые и справедливые законы, дающие подданным чувство безопасности и развязывающие их предприимчивость.

     Законодательный проект.      Российские законы к тому времени находились в таком страшном беспорядке, что пользоваться ими было практически невозможно. Неоднократные попытки свести их в какую-нибудь систему не увенчались успехом — во многом потому, что сильной практической надобности в этом не было. Все дела в стране вершились не по законам, а личным произволом чиновников и сановников, даже высшие государственные учреждения работали, никак не подчиняясь сочиненным для них Петром «регламентами».

     Екатерина решила, что проще и разумнее написать новые законы. К этому ответственному делу императрица подошла строго «по науке»: новые законы впервые в истории России предстояло создать специальному законодательному собранию, состоящему из выборных народных представителей.

     Сама же императрица, обложившись книгами Монтескье и других западных ученых, на два года засела за сочинение «Наказа» для будущих законодателей.

     В 1767 году «Наказ», состоящий из пересказа «просветительских» идей, был опубликован. Содержание его было для России весьма нетрадиционным: там говорилось в основном не о долге подданных по отношению к государству, а об обязанностях государства перед подданными. Императрица объясняла, что законы должны давать гражданам чувство безопасности и защищенности, и все должны быть перед законом равны, что жестокость законов не улучшает, но портит нравы, поэтому пытки, на которых до сих пор держалось правосудие, должны быть запрещены. Подчеркивалась порочность давней российской практики подвергать жестоким пыткам и казням всех виновных в противоправительственных высказываниях.

     Законодателям предлагалось, учтя высказанные императрицей пожелания, составить «книгу добрых законов», написанных простым и всем понятным языком, — так, чтобы их можно было изучать в школах вместе со Священным писанием.

     «Уложенная комиссия».  В 1767 году 564 депутата от дворянства, городов и государственных крестьян прибыли в Москву для работы над новыми законами. С собой они привезли, как и было предписано, наказы от своих избирателей. «Наказ» императрицы был прочитан общему собранию депутатов с разъяснением, что будущие законы не должны идти вразрез с его смыслом. Составленная для Комиссии инструкция велела депутатам высказываться на заседаниях со всей смелостью и откровенностью — и первый российский «опрос общественного мнения» начался.

     Полуторагодичные прения депутатов показали, что они не в состоянии прийти к согласию ни по одному вопросу и не мыслят себе никакого «общего блага». Представители каждого сословия отстаивали только свои собственные интересы и, к тому же, стремились расширить свои привилегии за счет других.

     Так, купцы желали, чтобы право заводить промышленные предприятия и торговать было их монополией, а всем остальным — и дворянам, и крестьянам — торгово-промышленная деятельность была бы запрещена. При этом они требовали, чтобы им наравне с дворянами разрешили покупать крепостных. Дворянские же депутаты, яростно отстаивая свою монополию на владение крепостными душами, в то же время не желали отказываться от промышленной деятельности (к которой их подтолкнул еще Петр). Подавляющим большинством голосов было отвергнуто только одно предложение — законодательно ограничить повинности крепостных. Зато некоторые дворянские депутаты просили закрепить за ними право владения людьми навечно. Вообще, иметь крепостных хотели все — даже государственные крестьяне.

     Разгоревшиеся в комиссии баталии из-за права владения крепостными «рабами» возмущали Екатерину, которая однажды даже заметила, что всё,  предлагаемое депутатами относительно крепостных, «совершенно для скотины и скотиною делано». Убедившись, что никаких «добрых законов» от комиссии ждать не приходится, императрица распустила ее под предлогом военной необходимости (тогда началась война с Турцией). Обещанный повторный созыв Комиссии так никогда и не состоялся.

     Работа Комиссии, по словам Екатерины, прояснила для нее, «с кем дело имеем и о ком пещися должно». Осторожная и практичная, она была вовсе не склонна к отвлеченным мечтаниям. Императрица исходила из того, что политика — это искусство возможного, и никогда, в отличие от Петра, не пыталась «прошибить лбом стену». Поэтому она больше не делала попыток ставить вопрос не только об отмене крепостного права, но даже о его законодательных ограничениях.

     Религиозная политика Екатерины.    В 1764 году православные монастыри лишились всех своих земельных владений; 2 миллиона крестьян бывших монастырских хозяйств стали государственными крестьянами. Духовенство, лишенное возможности получать доходы со своих хозяйств, окончательно попало в зависимость от государства.

     В 1776 году был издан закон о терпимости всех вероисповеданий, запрещающий православному духовенству вмешиваться в дела других конфессий. Право решать вопрос о строительстве храмов любой веры светская власть оставила за собой.

     Екатерина пригласила осваивать приволжские земли немецких крестьян (в большинстве своем лютеран) и разрешила им строить свои церкви. Свободными в делах своей веры стали и иудеи. В типографии Академии наук впервые в России был напечатан полный арабский текст Корана для бесплатной раздачи «киргизам». В отличие от своих европейских «коллег», российская императрица покровительствовала даже ордену иезуитов.

     Таким образом, Екатерина начала встраивать все религиозные сообщества в систему государственного устройства Империи.

     Апогей крепостничества.     Именно в царствование Екатерины власть помещиков над крепостными крестьянами стала полной и безраздельной. Господа получили закрепленное законом право по своему усмотрению распоряжаться трудом и имуществом крепостных, самостоятельно судить и наказывать их вплоть до ссылки в Сибирь. Возможности побегов в 18 веке резко сократились, потому что усилившееся государство теперь могло гораздо эффективнее с ними бороться, разыскивать беглых в любых уголках Империи. Дворяне все больше входили во вкус жизни «на европейский манер», и у них появлялось множество новых потребностей, — соответственно, начали расти и повинности их крестьян. За счет их труда строились роскошные усадьбы, покупались французские наряды, нанимались учителя-иностранцы к детям — и многое, многое другое. Впервые повинности в пользу барина стали существенно превосходить по тяжести государственное тягло (еще при Петре I было наоборот).

     Между господами и их «рабами» образовалась настоящая культурная и психологическая пропасть — и те, и другие все больше ощущали, что они «слеплены из разного теста». Разница в образе жизни давала дворянам повод считать себя существами иной, высшей породы. Во многом поэтому «век Екатерины» стал временем самых отвратительных помещичьих злоупотреблений и жестокостей по отношению к крепостным. Правительство окончательно отказалось от роли арбитра между помещиками и крестьянами, запретив крепостным подавать жалобы на своих хозяев. Сохраняя отвращение к рабству, «просвещенная монархиня» решила оставить отношения между помещиками и крепостными на совести самих дворян.

     Свою собственную совесть Екатерина при этом успокаивала различными соображениями. Главное из них заключалось в том, что крестьяне еще «не доросли» до свободы, что они гораздо худшие варвары, чем их господа.  В этом мнении она особенно укрепилась после пугачевского бунта, показавшего, насколько страшна и «неразумна» крестьянская стихия.

(1773-1775) Казацко-крестьянская война в России («пугачевщина»)

     Императрица рассудила, что ключ к улучшению положения крепостных заключается не в предоставлении им свободы, а в просвещении их господ — так, чтобы те сами осознали необходимость гуманного обращения со своими крестьянами. Таким образом, главным «лекарством» от всех болезней российского общества должно было стать распространение просвещения.

     Цель просвещения стала пониматься не так, как при Петре: «не токмо науки и художества умножить в народе, но и вкоренить в нежные сердца добронравие и любовь к трудам — словом, новым воспитанием новое бытие нам даровать и новый род подданных произвести».

     «Воспитание новых подданных» стало чуть ли не важнейшим направлением деятельности Екатерины на протяжении всего ее царствования. Первоначальные замыслы в этой области, как и в законодательстве, отличались грандиозным размахом.

     На основе изучения европейского опыта было составлено «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества», ставшее законом Российской империи. Предполагалось, что в соответствии с этим законом в России будет создана целая сеть «воспитательных училищ» — учебных заведений совершенно небывалого типа. Там под руководством чутких и терпеливых педагогов должны были формироваться «новые люди» — добрые, честные и трудолюбивые, не знающие ни грубости, ни, тем более, палки и розги. Ребенок должен был жить в таком училище-«оранжерее» с 5-6 до 20 лет в полной изоляции от «дурно влияющего» внешнего мира (включая и родственников), имея перед глазами только «подаваемые ему примеры и образцы добродетелей».

     В соответствии с этими замыслами в 60-е годы было открыто училище при Академии художеств, Смольный институт благородных девиц, воспитательные дома для сирот в Москве и Петербурге. Новые уставы, написанные в духе гуманной педагогики, получили шляхетские корпуса (военные училища для дворянских детей). Однако найти для всех этих заведений педагогов, соответствующих таким высоким требованиям, было невозможно — и «оранжереями» они стать не смогли. Распространить же сеть подобных училищ на всю страну тем более не было никакой возможности. «Новый род подданных» так быстро, как хотелось бы императрице, создать не удалось, но распространение в обществе гуманных идей благотворно влияло на тогдашние методы воспитания и обучения.

     Единая всероссийская сеть учебных заведений, хоть и гораздо более скромных, в 80-е годы все-таки была создана. Каждый губернский город получил по четырехклассному народному училищу, каждый уездный — по двухклассному. Все горожане получили возможность дать своим детям хотя бы начальное образование. К моменту начала этой реформы на всю Россию в подобных всесословных школах учились 518 детей, а к концу века — более 22 тысяч.

     Объектом целенаправленных воспитательных усилий правительства были не только дети, но и все грамотное общество — прежде всего, дворянство. После провала затеи с Уложенной комиссией императрица начала выпускать сатирический журнал «Всякая всячина» и пригласила всех желающих последовать ее примеру свободно высказываться по любым острым общественным вопросам. В ответ на приглашение образовалось еще несколько сатирических журналов, занявшихся разоблачением пороков общества.

     Фактически это была попытка организовать  общественное мнение и  создать воспитательное средство более действенное, нежели кнут. Характерно, что излюбленным персонажем сатириков был внешне «европеизированный», но грубый и невежественный дворянин, лишенный понятия чести и общественного долга и обращающийся со своими крепостными, как со скотом.

     Литература в эпоху «просвещенного абсолютизма» стала поистине государственным делом и ценилась как важная служба отечеству. Сама императрица написала целый ряд сатирических и нравоучительных сочинений. Постепенно начал складываться и расширяться круг серьезных читателей, ищущих в книгах не только развлечения. Впервые в России создавалась  и расширялась сеть частных издательств и типографий, появились первые книготорговцы.

     Верховная власть, провозгласив свободу слова,  пока не опасалась сама подвергнуться критике со стороны общества — Екатерина была уверена, что ее цели не могут не встретить сочувствия. И действительно, серьезного раскола между властью и просвещенным обществом  еще не было.

     Дворянство: первое сословие в России.  Петр I заставил дворян учиться и бессрочно служить, — и буквально «за волосы» вытащил это сословие на авансцену российской истории. К началу царствования Екатерины дворянство ощущало себя уже не бесправной массой «государевых холопов», а реальной силой, с которой должен считаться любой самодержец.

     В сознании дворян окончательно утвердилось представление о необходимости учения. В середине 18 века главными предметами в дворянском обучении были иностранные языки и правила этикета, освоение которых внешне выделяло дворянина из массы «подлого» люда.

     Ушли в прошлое те времена, когда русскому дворянину нужно было царским указом запрещать поступать в холопы — в конце 18 века такая мысль просто не могла придти ему в голову. Дворяне начали называться «благородными» при Петре I — при Екатерине II они стали чувствовать себя таковыми. И «просвещенная императрица» немало сделала для ускорения и закрепления этого сдвига.

     В самом начале царствования Екатерина подтвердила особое положение дворян в государстве — в отличие от всех прочих сословий, они освобождались от обязательной государственной службы.  Это не означало, что государство собиралось обойтись без дворян — просто теперь ожидалось, что они будут служить и учить детей не из-под палки, а сознательно, из чести и чувства долга перед отечеством. К неслужащим дворянам предполагалось принимать меры общественного воздействия — не пускать их в «приличное общество».

     Дворянам были отданы все ключевые должности в местных органах управления. Они получили право выбирать себе уездных и губернских предводителей, выборными стали и судьи, разбиравшие «дела» дворян. Дворянин был свободен от всех принудительных повинностей и от телесных наказаний, имел право полной собственности на землю и крестьян, причем его имение не могло быть конфисковано в казну ни за какие преступления. Дворянское звание не могло быть отобрано иначе, как по суду и только за оговоренные в законе преступления; приговор суда о преступлении дворянина не мог вступить в силу без утверждения верховной власти. Выборные представители дворянства имели право ходатайствовать перед верховной властью о нуждах и пожеланиях своего сословия.

     Так в России впервые появились охраняемые законом «права человека» — но не всякого человека, а только дворянина. Тем самым была окончательно разрушена древняя «социальная справедливость», заключавшаяся в равном бесправии всех слоев общества перед лицом верховной власти.

     Создание «третьего сословия».     Еще в своем «Наказе» молодая императрица подчеркивала, что для экономического процветания страны необходимо сильное и богатое «третье сословие». Ничего похожего в России не было, поэтому верховная власть решила недостающее сословие создать.

     В праве покупать крепостных, которого больше всего добивались депутаты из купцов и заводчиков, им было окончательно отказано. Не получили они и желаемой монополии на торгово-промышленную деятельность — наоборот, указом 1775 года промышленные предприятия разрешено было свободно заводить всем желающим, включая даже крепостных крестьян. Любое вмешательство государства в предпринимательскую деятельность Екатерина считала вредным. Условия для развития свободного предпринимательства были созданы, и первые независимые от государственной опеки и крепостного труда промышленники появились именно в эту эпоху.

     К концу 18 века в городах жило немногим более 4% российского населения. Тем не менее, города, как и дворянство, пользовались повышенным вниманием и заботой правительства. Частная собственность горожан, как и дворянская, была объявлена неприкосновенной — какие-либо конфискации допускались не иначе как при условии полного возмещения ущерба владельцу. Однако городское самоуправление, в отличие от дворянского, так и оставалось хилым и недейственным, защищать вновь образованное сословие мещан (городских жителей) от чиновничьих злоупотреблений оно не могло.

     Современники высоко оценивали труды императрицы. Следующие же поколения русских людей относились к  Екатерине гораздо более критично и признавали за ней только одну несомненную заслугу — новые военные победы, прославившие Российскую империю.

Российская живопись 18 века

Российская литература 18 века

     Империя в зените славы.  Екатерина II успешно довершила начатое Петром дело превращения России в великую державу, играющую ведущую роль в европейской и мировой политике (Николай Карамзин: «Петр удивил Европу своими победами — Екатерина приучила ее к нашим победам»). Основные направления внешней политики были созвучны традиционным мечтам о «Москве — третьем Риме» и объединении «всея Руси» под скипетром российских самодержцев.

     После первой победоносной войны с Турцией Россия смогла закрепиться на черноморском побережье (чего не удалось Петру I) и получить контроль над извечно враждебным Крымом; но честолюбивые планы императрицы шли гораздо дальше. Второй ее внук получил греческое имя Константин недаром — бабушка мечтала со временем сделать его императором освобожденной от турецкого владычества Византии. Вторая русско-турецкая война также закончилась победой России, и хотя Константинополь остался Стамбулом, зато Россия окончательно присоединила Крым и все Причерноморье до Днестра.

     В екатерининское царствование надолго решилась судьба давней соперницы Московии — Речи Посполитой.

     Положение этой страны в 18 веке резко изменилось к худшему: окруженная усилившимися соседями, она из-за своего почти анархического государственного устройства ничего не могла им противопоставить. Власть выборных польско-литовских королей была чисто номинальной; любой шляхтич на сейме имел право единолично наложить запрет на принятие любого решения (право «вето») и мог не только не подчиниться решениям большинства, но и выступить против них с оружием в руках.

     В 17 веке короли нередко вынуждены были воевать за собственный счет и на свой страх и риск, а военное поражение грозило им низложением с трона. Каждый раз выборы нового короля превращались в борьбу соседних государств за право посадить на польско-литовский трон своего претендента.

     Россия начала активно вмешиваться в дела Речи при Петре I, Екатерина же, взойдя на престол, сразу решила стать там полной хозяйкой. Она договорилась с прусским королем Фридрихом II поддерживать «счастливую польскую анархию» и не допускать замены ее более централизованным государственным устройством. В 1764 году на польско-литовский престол был посажен бывший фаворит Екатерины, в страну были введены русские войска, и Россия объявила себя гарантом сохранения польской конституции.

     В 1772 году состоялся первый раздел территорий Речи между ее соседями. Россия получила земли с преобладающим православным населением. Прусский король Фридрих II осуществил давнюю мечту своих предков, присоединив прибалтийские польские земли, разделявшие надвое прусские владения. Австрии досталась Галиция, и в общей сложности территория Польши уменьшилась примерно на треть, а население с 10 до 6 млн.

     Когда в 1793 году польский Сейм ввел наследственную королевскую власть и отменил шляхетское право «вето» страну подвергли второму разделу, после которого ее население сократилось до 3 млн. человек. Поднятое через год Тадеушем Костюшко патриотическое восстание было жестоко подавлено русскими войсками, и в 1795 году Речь Посполитая, Польша, как независимое государство, исчезла с  карты Европы.

(1772, 1793, 1795) Три раздела Речи Посполитой соседними странами

     Здесь, однако, Россия натолкнулась на вполне жизнеспособный национальный организм — Польша в составе Российской империи так и не стала ее неотъемлемой частью. Не приемлющая чужой власти, всегда готовая подняться на восстание, Польша стала «головной болью» всех российских правительств.

     В начале своего царствования Екатерина вполне искренне заявляла, что Россия не нуждается в расширении своей и так слишком обширной территории. Однако логика имперской политики заставила ее почти половину своего царствования вести тяжелые и кровопролитные войны, приобрести 7 млн. новых подданных и новые нуждающиеся в заселении территории. Усиление России вызывало тревогу всех ее европейских соседей — наращивание силы государства не увеличивало его безопасность, скорее наоборот, создавало ему новых врагов. Российская империя, утвердившись в роли великой державы, участвовала во всех европейских распрях и продолжала расширять свои границы на протяжении всего следующего столетия.

Читать дальше:

РазговоР