Глобальное похолодание в Евразии 14-го столетия, сменившее тёплый и влажный климат пяти предшествовавших веков, принесло страшную беду, которая затмила даже «великий голод» 1315—1317 годов, оказавшийся лишь началом несчастий. Чума…

Началась эпидемия, скорее всего, в центральноазиатской пустыне Гоби, на границе Китая и Монголии. Резкое изменение климата (в пустыне стало очень холодно и сухо) привело к бескормице и заставило многочисленных грызунов держаться поближе к человеческому жилью. Там зараженные возбудителем чумы блохи получили возможность гораздо чаще перескакивать с одного животного на другое, а затем и на людей.

Монголы высоко ценили мясо сурков и их мех, поэтому заражение чумой шло очень быстрыми темпами. С ними оно пришло в большие китайские города, в считанные недели выкашивая их население. С ними чума разнеслась по всей Евразии — тогдашние размеры их империи, безопасность их дорог и скорость передвижения по ним вооруженных отрядов, торговых караванов и гонцов привели к глобальной трагедии.

Это была бубонная чума. Через несколько дней после заражения человек начинал чувствовать слабость, мышечные боли, повышалась температура, начинало бешено колотиться сердце, в паху, в подмышках вырастали гнойные шишки («бубоны»), появлялся кровавый кашель и рвота, перенасыщенные возбудителем болезни, которые легко заражали всех, кто контактировал с больным. Через неделю человек в мучениях умирал. Спасения не было.

Особенно страдали города — со скученном за стенами населением, понятия не имевшим об элементарных правилах гигиены, с уличными сточными канавами, кишащими крысами, они были идеальными очагами эпидемии. В Европе чума распространялась со скоростью лесного пожара.

Русь этой бедой была затронута в меньшей степени — монголы, передоверив собирать дань в Орду русским великим князьям, появлялись тут редко, азиатские купцы в эти районы заходить побаивались, да и население тут было небогатое, торговля здесь не сулила больших прибылей. Зато путь через низовья Волги для чумы был широко открыт. При осаде гэнуэзской крепости (современная Феодосия) в ордынском войске была замечена чума, и хан приказал забрасывать из катапульт через стены трупы умерших. Ордынское войско ушло, но гэнуэзские корабли из уже зачумленного города отправились в плавание…

Эпидемия полыхнула в Константинополе, умертвив большинство его населения, с торговым судном достигла Египта и, опустошая страну, поднялась вверх по Нилу и остановилась лишь на границе Сахары. По суше из ромейской столицы она пошла в Малую Азию, а навстречу ей шли массы беженцев из Закавказья, спасавшиеся от чумы, уже свирепствовавшей там…

А зачумленный гэнуэзский караван метался по Средиземному морю, заражая портовые города, где еще не знали о смертельной опасности, родной город встретил моряков огненными стрелами и выстрелами из катапульт, Марсель, давший им пристанище, поплатился за это половиной своего населения. В конце концов эти суда безвестно сгинули в море вместе с мертвыми экипажами…

Прибрежные города пустели, но беженцев оттуда не принимал никакой другой город, отказывая им в еде и воде, от них в панике бежали, но помогало это мало — чума победно шла вглубь Европы. «Трупы оставались лежать в домах, и ни один священник, ни один родственник — сын ли, отец ли, кто-либо из близких — не решались войти туда: могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мёртвых. Дома умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями; если кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь». Многие города опустели совершенно.

Англичане тогда успешно воевали во Франции (Столетняя война), они везли на родину богатую добычу — «не было почти ни единой женщины, не облаченной во французское платье», и с одним из этих платьев чума проникла в Британию. Король (Эдуард III), до того твёрдо удерживавший народ от мародёрства и паники, а чиновников от бегства (в стране работали суды, заседал парламент, исправно взимались налоги), наконец, не выдержал и бежал в одно из загородных поместий. Вслед за королём бежало высшее духовенство, что вызвало возмущение народа, чувствовавшего себя брошенным на произвол судьбы (беглых епископов избивали и запирали в церквях в наказание). Страна была жестоко опустошена, обезлюдело около тысячи деревень.

Норвежцы, заметившие у побережья английский корабль с мертвым экипажем, его разграбили — за это поплатились не только они, но и население Скандинавии. Отсюда чума перекинулась на Северную и Центральную Европу, и дошла до Пскова — «бысть мор во Пскове силен зело и по всей земле Псковской, сице же смерть бысть скоро: храхне человек кровию, и в третий день умираше, и быше мертвии всюду». Дошла очередь и до Москвы, где, похоронив своих сыновей, от чумы умер и преемник Ивана Калиты Симеон Гордый. Эпидемия опустошила и Смоленск, Киев, Чернигов, Суздаль и, наконец, спустившись к югу, исчезла в Диком поле…

Точных данных о количестве жертв той эпидемии не существует. Большинство исследователей сходятся на том, что Евразия между 1331-м и 1369-м годами потеряла примерно 60 миллионов человек, треть населения.

В течение нескольких следующих столетий чума уже не покидала европейский континент, вплоть до 15-го века эпидемии вспыхивали то там, то здесь каждые 6-12 лет. Их жертвы также были очень велики, но уже не столь глобальны, как во время первого удара чумы во втором тысячелетии.

На современников страшная эпидемия 14-го века произвела оглушительное впечатление, память о ней сохраняется и по сию пору. С того времени образ всепобеждающей смерти, от которой нет защиты, перед которой равны все, от крестьянина до короля, становится навязчивой идеей средневекового человека.

[Александр Пушкин «Пир во время чумы»]

 

 

 

Улица. Накрытый стол.

Несколько пирующих мужчин и женщин.

 

Молодой человек

Почтенный председатель! я напомню

О человеке, очень нам знакомом,

О том, чьи шутки, повести смешные,

Ответы острые и замечанья,

Столь едкие в их важности забавной,

Застольную беседу оживляли

И разгоняли мрак, который ныне

Зараза, гостья наша, насылает

На самые блестящие умы.

Тому два дня наш общий хохот славил

Его рассказы; невозможно быть,

Чтоб мы в своем веселом пированье

Забыли Джаксона! Его здесь кресла

Стоят пустые, будто ожидая

Весельчака — но он ушел уже

В холодные подземные жилища…

Хотя красноречивейший язык

Не умолкал еще во прахе гроба;

Но много нас еще живых, и нам

Причины нет печалиться. Итак,

Я предлагаю выпить в его память

С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,

Как будто б был он жив.

 

Председатель

        Он выбыл первый

Из круга нашего. Пускай в молчаньe

Мы выпьем в честь его.

 

Молодой человек

        Да будет так!

 

Все пьют молча.

 

Председатель

Твой голос, милая, выводит звуки

Родимых песен с диким совершенством;

Спой, Мери, нам уныло и протяжно,

Чтоб мы потом к веселью обратились

Безумнее, как тот, кто от земли

Был отлучен каким-нибудь виденьем.

 

Мери (поет)

Было время, процветала

В мире наша сторона:

В воскресение бывала

Церковь божия полна;

Наших деток в шумной школе

Раздавались голоса,

И сверкали в светлом поле

Серп и быстрая коса.

Ныне церковь опустела;

Школа глухо заперта;

Нива праздно перезрела;

Роща темная пуста;

И селенье, как жилище

Погорелое, стоит, —

Тихо все. Oдно кладбище

Не пустеет, не молчит.

Поминутно мертвых носят,

И стенания живых

Боязливо бога просят

Упокоить души их!

Поминутно места надо,

И могилы меж собой,

Как испуганное стадо,

Жмутся тесной чередой!

Если ранняя могила

Суждена моей весне —

Ты, кого я так любила,

Чья любовь отрада мне, —

Я молю: не приближайся

К телу Дженни ты своей,

Уст умерших не касайся,

Следуй издали за ней.

И потом оставь селенье!

Уходи куда-нибудь,

Где б ты мог души мученье

Усладить и отдохнуть.

И когда зараза минет,

Посети мой бедный прах;

А Эдмонда не покинет

Дженни даже в небесах!

 

Председатель

Благодарим, задумчивая Мери,

Благодарим за жалобную песню!

В дни прежние чума такая ж, видно,

Холмы и долы ваши посетила,

И раздавались жалкие стенанья

По берегам потоков и ручьев,

Бегущих ныне весело и мирно

Сквозь дикий рай твоей земли родной;

И мрачный год, в который пало столько

Отважных, добрых и прекрасных жертв,

Едва оставил память о себе

В какой-нибудь простой пастушьей песне,

Унылой и приятной… Hет, ничто

Так не печалит нас среди веселий,

Как томный, сердцем повторенный звук!

 

Мери

О, если б никогда я не певала

Вне хижины родителей моих!

Они свою любили слушать Мери;

Самой себе я, кажется, внимаю,

Поющей у родимого порога.

Мой голос слаще был в то время: он

Был голосом невинности…

 

Луиза

           Не в моде

Теперь такие песни! Но все ж есть

Еще простые души: рады таять

От женских слез и слепо верят им.

Она уверена, что взор слезливый

Ее неотразим — а если б то же

О смехе думала своем, то, верно,

Все б улыбалась. Вальсингам хвалил

Крикливых северных красавиц: вот

Она и расстоналась. Ненавижу

Волос шотландских этих желтизну!

 

Председатель

Послушайте: я слышу стук колес!

Едет телега, наполненная мертвыми телами. Негр управляет ею.

Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,

По языку судя, мужское сердце.

Но так-то — нежного слабей жестокий,

И страх живет в душе, страстьми томимой!

Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.

 

Мери

Сестра моей печали и позора,

Приляг на грудь мою.

 

Луиза (приходя в чувство)

        Ужасный демон

Приснился мне: весь черный, белоглазый….

Он звал меня в свою тележку. В ней

Лежали мертвые — и лепетали

Ужасную, неведомую речь….

Скажите мне: во сне ли это было?

Проехала ль телега?

 

Молодой человек

        Ну, Луиза,

Развеселись — хоть улица вся наша

Безмолвное убежище от смерти,

Приют пиров, ничем невозмутимых,

Но знаешь, эта черная телега

Имеет право всюду разъезжать.

Мы пропускать ее должны! Послушай,

Ты, Вальсингам: для пресеченья споров

И следствий женских обмороков спой

Нам песню, вольную, живую песню,

Не грустию шотландской вдохновенну,

А буйную, вакхическую песнь,

Рожденную за чашею кипящей.

 

Председатель

Такой не знаю, но спою вам гимн

Я в честь чумы, — я написал его

Прошедшей ночью, как расстались мы.

Мне странная нашла охота к рифмам

Впервые в жизни! Слушайте ж меня:

Охриплый голос мой приличен песне.

 

Многие

Гимн в честь чумы! послушаем его!

Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!

 

Председатель (поет)

Когда могущая Зима,

Как бодрый вождь, ведет сама

На нас косматые дружины

Своих морозов и снегов, —

Навстречу ей трещат камины,

И весел зимний жар пиров.

*

Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой….

Что делать нам? и чем помочь?

*

Как от проказницы Зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы,

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царствие Чумы.

*

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

*

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

*

Итак, — хвала тебе, Чума,

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И девы-розы пьем дыханье, —

Быть может… полное Чумы!

 

Входит   старый священник.

 

Священник

Безбожный пир, безбожные безумцы!

Вы пиршеством и песнями разврата

Ругаетесь над мрачной тишиной,

Повсюду смертию распространенной!

Средь ужаса плачевных похорон,

Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,

А ваши ненавистные восторги

Смущают тишину гробов — и землю

Над мертвыми телами потрясают!

Когда бы стариков и жен моленья

Не освятили общей, смертной ямы, —

Подумать мог бы я, что нынче бесы

Погибший дух безбожника терзают

И в тьму кромешную тащат со смехом.

 

Несколько голосов

Он мастерски об аде говорит!

Ступай, старик! ступай своей дорогой!

 

Священник

Я заклинаю вас святою кровью

Спасителя, распятого за нас:

Прервите пир чудовищный, когда

Желаете вы встретить в небесах

Утраченных возлюбленные души.

Ступайте по своим домам!

 

Председатель

           Дома̀

У нас печальны — юность любит радость.

 

Священник

Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот,

Кто три тому недели, на коленях,

Труп матери, рыдая, обнимал

И с воплем бился над ее могилой?

Иль думаешь, она теперь не плачет,

Не плачет горько в самых небесах,

Взирая на пирующего сына,

В пиру разврата, слыша голос твой,

Поющий бешеные песни, между

Мольбы святой и тяжких воздыханий?

Ступай за мной!

 

Председатель

     Зачем приходишь ты

Меня тревожить? Не могу, не должен

Я за тобой идти: я здесь удержан

Отчаяньем, воспоминаньем страшным,

Сознаньем беззаконья моего,

И ужасом той мертвой пустоты,

Которую в моем дому встречаю —

И новостью сих бешеных веселий,

И благодатным ядом этой чаши,

И ласками (прости меня, Господь)

Погибшего, но милого созданья…

Тень матери не вызовет меня

Отселе, — поздно, слышу голос твой,

Меня зовущий, — признаю усилья

Меня спасти… старик, иди же с миром;

Но проклят будь, кто за тобой пойдет!

 

Mногие

Bravo, bravo! достойный председатель!

Вот проповедь тебе! пошел! пошел!

 

Священник

Матильды чистый дух тебя зовет!

 

Председатель (встает)

Клянись же мне, с поднятой к небесам

Увядшей, бледною рукой — оставить

В гробу навек умолкнувшее имя!

О, если б от очей ее бессмертных

Скрыть это зрелище! Меня когда-то

Она считала чистым, гордым, вольным —

И знала рай в объятиях моих…

Где я? Святое чадо света! вижу

Тебя я там, куда мой падший дух

Не досягнет уже…

 

Женский голос

        Он сумасшедший, —

Он бредит о жене похороненной!

 

Священник

Пойдем, пойдем…

 

Председатель

     Отец мой, ради бога,

Оставь меня!

 

Священник

    Спаси тебя Господь!

Прости, мой сын.

Уходит. Пир продолжается. Председатель остается, погруженный в глубокую задумчивость.