Его полное имя было Тимур ибн Тарагай Барлас (Тимур сын Тарагая из рода Барласов). Но прозвище, полученное им от врагов, стало известнее имени — Тамерлан (Хромой, Хромец). По-персидски это обидное словцо, но на всех других языках никакого презрения в нем не было. Отец его владел небольшим участком земли и был из монгольского племени барласов, хотя в семье монгольского языка уже не знали, а пользовались тюркским.

Тимур начинал, как обычный разбойник, предводитель шайки, живущей грабежом. Он был удачлив, и скоро вокруг него собралось несколько сот сотоварищей, с которыми он стал выходить уже на караванную «большую дорогу». И появился у него шурин, друг и «коллега» по ремеслу, неудачливый претендент на местный трон и ставший таким же эмиром-разбойником (эмир — вождь, предводитель), Хусейн. Объединив силы, они могли ставить перед собой задачи более масштабные, чем грабеж караванов.

Но первое время их союз не был особенно успешным. Однажды они даже попали в плен к одному из племен и два месяца просидели в яме, дожидаясь, когда их продадут в рабство проходящим купцам. Им повезло, ни одного каравана мимо не прошло, а потом их решили отпустить — дали старую лошадь и больного верблюда и выпроводили из кишлака.

Далее, действуя под Самаркандом, их отряды встретились с монгольской армией. Пошел проливной дождь, воины с трудом даже могли смотреть вперед, и в этой «битве в грязи» союзники были разгромлены — с остатками воинов Тимур и Хусейн ушли на другой берег Сыр-Дарьи.

Тем временем, монголы, обосновавшиеся в Самарканде, были изгнаны оттуда народным восстанием, возглавлявшимся сенбердарами («висельниками», провозгласившими, что пусть их лучше повесят, но монголам они подчиняться не будут). Тимур и Хуссейн вновь подошли к городским стенам, выманили вождей восстания на переговоры и предательски их казнили.

Хуссейн, как более знатный, стал правителем Самарканда, а Тимур — его «правой рукой». И эта «правая рука» начала исподволь показывать самаркандцам и воинам, что Тимур лучше Хуссейна — он милосерднее, он щедрее, он дружественнее… Когда правитель осознал, что происходит, было уже поздно — его ненавидел весь город. И Хуссейн бежит в Балх, город, в котором сильно было влияние его рода. А Тимур становится правителем Самарканда.

В это время умирает жена Тимура и сестра Хуссейна — и обрывается последняя ниточка, еще связывавшая бывших друзей. Тимур идет с войском на Балх и после короткой осады берет его стены штурмом. Хуссейн прячется, его находят и ведут на общее собрание эмиров. Тимур выполняет свое обещание и сохраняет бывшему другу жизнь. Но отдает Хуссейна в руки его «кровника» (Хуссейн убил его брата) — и тот перерезает эмиру горло…

Гарем проигравшего был распределен между сподвижниками Тимура, а сам он взял из него главную добычу — жену Хуссейна из рода Чингиз-хана. Курултай избрал Тимура верховным эмиром Турана, возложив на него ответственность за установление долгожданного мира, стабильности и порядка в стране. Чтя Чингизов закон, ханом Тимур стать отказался, посадив на трон вместо себя марионетку-чингизида, сам же себя до конца дней называл просто эмиром.

Первое, за что взялся правящий эмир, была армия. Он построил ее по образцу чингизхановых туменов, ввел награды за храбрость и кары за трусость, коллективную ответственность воинов за провинности одного из них. Он лично вникал во все детали подготовки войск, тщательно продумывал каждый поход.

В одном Тимур превзошел своего кумира — в неимоверной жестокости расправ с теми, кто противился его воле. Первый же поход против Ургенча, города, отказавшегося признать его власть, окончился его разрушением до фундаментов и поголовным истреблением всего населения. Захватив афганский Герат, Тамерлан приказал сделать огромную кучу из камней и двух тысяч живых пленных и замазать ее глиняным раствором. В другом случае после захвата города он дал норму голов жителей, которые должен был принести ему каждый воин, и соорудил огромную пирамиду из 70 тысяч отрубленных голов…

Ужас шел перед его армией. Тамерлан покорил Северную Индию и Афганистан, Персию и Армению, Грузию и Сирию. Громя силы батыевой Орды, некоторые его отряды зашли даже в Рязанское княжество. Уничтожив армию османского султана Баязида Молниеносного, Тамерлан посадил проигравшего в клетку и возил его за собой повсюду, пока тот не умер.

Последней жертвой Тамерлана должен был стать Китай. Но Великий Эмир умер в самом начале своего «китайского» похода…

Небесный Мандат на правление (天命) — центральное представление традиционной китайской политической культуры об источнике власти.

Считалось, что правящая императорская династия обладает монопольной связью с Небом (императора называли «Сыном Неба»). Связь эта не вечна, благоволение Неба — не пожизненное наследие, «небесное доверие» завоевывается благодаря накоплению правителями добродетелей — утрата добродетелей неизбежно приводит к потере власти. Конфуцианская история всегда связывает падение династии с нравственным разложением правителя, которое приводит к потере Мандата.

Это представление об источнике власти продержалось в Китае около трех тысяч лет.

Мы привыкли представлять себе Китай огромной и самодостаточной империей, которой не было дела до остального мира, которая расширялась лишь до определенных, географически ограниченных, пределов, которая никогда не стремилась вырваться из этих пределов через моря и океаны. Все это было бы так, если бы не один эпизод китайской истории…

В начале 15-го века, освободившаяся из под монгольской власти империя Мин построила самый большой в Средневековье океанский флот и послала его на исследование неведомых дотоле земель. Эти грандиозные путешествия связаны с именем китайского флотоводца Чжэн Хэ.

Родители назвали сына Ма Хе. Ма — по китайски Мухаммед. Он был из известной мусульманской семьи выходцев из Бухары, выдвинувшейся при монгольском хане-императоре Хубилае. Но наступали смутные времена — «красные повязки», восставшие против монгольской династии, захватили мальчика в плен, оскопили его, и он попал в услужение будущему императору. После того, как Ма отличился в боях и выказал недюжинные интеллектуальные способности, император поставил этого сугубо сухопутного человека, которому было присвоено новое имя Чжэн Хэ, во главе строящегося океанского флота империи.

Специальная верфь была создана для строительства самых больших в истории парусных судов — баочуаней («сокровищниц»). Их параметры впечатляют: длина — 134 метра, ширина — 55 метров, водоизмещение — около 30 000 тонн, осадка 6 метров, команда — около 1000 человек (для сравнения, каравелла Колумба «Санта Мария»: длина — 25 метров, ширина — около 9 метров, водоизмещение — 100 тонн, команда — 40 человек). Эти огромные суда были бескилевыми — при такой ширине их не болтало на волне. В корпусе были переборки, тянувшиеся от борта к борту через равномерные промежутки, — они обеспечивали защиту судна от затопления в случае повреждения какого-нибудь одного или нескольких помещений. Если в Европе мачты располагались по центру судна, встраиваясь основанием в киль, то в китайских джонках основание каждой мачты соединялось лишь с близлежащей переборкой, что позволяло «раскидывать» мачты по палубе вне зависимости от центральной оси судна. При этом паруса разных мачт не перекрывали друг друга и, раскрываясь наподобие веера, увеличивали парусность, и тяжелый корабль получал возможность двигаться достаточно быстро.

Таких супер-парусников было построено 40-60. Остальные суда были несколько меньше. Всего флотилия  Чжэн Хэ насчитывала 250 кораблей. На них плыло население большого средневекового города в 27—28 тысяч человек — матросы, воины, купцы, чиновники, мастеровые.

И вот, наконец, в 1405 году в императорской хронике появилась простая запись: «Дворцовый сановник Чжэн Хэ и другие были посланы в страны Западного океана с письмами императора и дарами для их царей — золотая парча, узорчатые шелка, цветной шелковый газ, — все по их статусу». А всего таких отплытий из Южно-Китайского моря к дальним странам было семь. Чжэн Хэ всякий раз шел «накатанным» путем: ловя повторяющиеся муссонные ветра, которые с декабря по март дуют на этих широтах с северо-востока. А когда влажные потоки воздуха поднимались над Индийским океаном и начинали дуть в противоположную сторону — с апреля по август, — флотилия разворачивалась к дому.

В своем первом походе китайские экспедиционные войска пленили известного пирата, захватившего в то время столицу индусско-буддийского государства Шривиджая на Суматре. «Чжэн Хэ вернулся и привез Чэнь Цзу’и в кандалах. Прибыв в Старый порт, он призвал Чэня подчиниться. Тот прикинулся, что подчиняется, но втайне планировал бунт. Чжэн Хэ понял это… Чэнь, собрав силы, выступил в битву, а Чжэн Хэ выслал войска и принял бой. Чэнь был разбит наголову. Более пяти тысяч бандитов были убиты, десять кораблей сожжены и семь захвачены… Чэнь и еще двое были взяты в плен и доставлены в императорскую столицу, где их приказали обезглавить».

В третьем походе, на острове Цейлон, их ждало более опасное приключение:

«Чжэн Хэ… вернулся и привез захваченного царя Цейлона Алагакконару, его семью и нахлебников. Во время первого путешествия Алагакконара был груб и неуважителен и вознамерился убить Чжэн Хэ. Чжэн Хэ понял это и уехал. Мало того, Алагакконара не дружил с соседними странами и часто перехватывал и грабил их посольства по пути в Китай и обратно. Ввиду того что другие варвары страдали от этого, Чжэн Хэ, вернувшись, снова выказал презрение Цейлону. Тогда Алагакконара заманил Чжэн Хэ вглубь страны и послал своего сына Наянару потребовать у него золото, серебро и прочие драгоценные товары. Если бы эти товары не выдали, более 50 тысяч варваров восстали бы из укрытий и захватили корабли Чжэн Хэ. А еще они подпилили деревья и вознамерились перекрыть узкие дорожки и перерезать Чжэн Хэ пути к отступлению так, чтобы отдельные отряды китайцев не могли прийти друг другу на помощь.

Когда Чжэн Хэ понял, что их отрезали от флота, он быстро развернул войска и отправил их к кораблям… И он приказал гонцам тайно обойти дороги, где сидела засада, вернуться к кораблям и передать приказ офицерам и солдатам биться до смерти. А тем временем он лично повел двухтысячное войско обходными путями. Они штурмовали восточные стены столицы, взяв ее испугом, прорвались внутрь, захватили Алагакконару, его семью, нахлебников и сановников. Чжэн Хэ провел несколько сражений и разбил армию варваров наголову. Когда он вернулся, министры решили, что Алагакконару и прочих пленников надлежит казнить. Но император смилостивился над ними — над невежественными людьми, не знавшими, что такое Небесный Мандат на правление, и отпустил их, дав еду и одежду, и приказал Палате ритуалов выбрать в семействе Алагакконары достойного человека, чтобы править страной».

Приведенные эпизоды не были характерны для экспедиций Чжэн Хэ — миссии китайского флота носили мирный характер. Да и мало нашлось бы любителей покуситься на императорские драгоценные дары, охраняемые столь внушительными силами. Мореплаватели вели подробные и точные записи увиденного, составляли карты, регистрировали удобные места стоянок, помечали расположение рифов и мелей. Были составлены описания заморских государств и городов, политических порядков, климата, местных обычаев, легенд. Чжэн Хэ доставлял в зарубежные страны послания императора, обменивался дарами, приглашал в Китай иностранные посольства, вёл торговлю.

Экспедиции императорского флота доходили до Персидского залива и Красного моря, китайцы высаживались и на восточном побережье Африки.

После смерти императора дальние плавания еще некоторое время продолжались, однако не приносили для Китая чего-либо существенного. На чествовании участников последнего, седьмого, похода новый император, по свидетельству хроники, сказал: «У нас нет никакого желания получать вещи из отдаленных стран, но мы понимаем, что их прислали с самыми искренними чувствами. Раз уж они приехали издалека, их надлежит принять, но это — не повод для поздравлений».

Отношения со странами Западного океана, которые пытался наладить Чжэн Хэ, прекратились — на века. От морского присутствия в Индийском океане китайские власти отказались и даже уничтожили большинство лоций Чжэн Хэ. Списанные корабли сгнили в порту, а китайские корабелы забыли, как строить баочуани. История с единственными дальними странствиями китайцев осталась уникальной и не оказала на страну никакого влияния.

А через несколько десятилетий после окончательного ухода китайского флота в Индийский океан впервые вошли небольшие португальские каравеллы Бартоломеу Диаша…

Пожалуй, нигде в средневековой Европе не воевали так много, так долго, так постоянно, с такой яростью и самозабвением, как в ее культурном центре, в центре христианского мира — в Италии.

Осознавший свою ответственность за происходящее там и надеявшийся как-то смирить бушевавшие страсти, папа Григорий XI решился покинуть тихий Авиньон и вернуться в Рим. Однако, вернув Святой престол в положенное ему место, он лишь увеличил число враждующих участников вечных итальянских междоусобиц.

Вернувшийся папа вскоре умер, и толпы римлян окружили дворец, в котором собрались кардиналы, чтобы выбрать нового главу Церкви — они требовали папу-итальянца. Кардиналы избрали наиболее подходящую, как им казалось, кандидатуру — ученого архиепископа, известного строгостью своей жизни (что было нехарактерно для иерархов тех времен). Но он начал вести себя в новом качестве главы Церкви так грубо, бесцеремонно и бездарно, так быстро нажил себе множество врагов, что у многих начало закрадываться подозрение в его психическом здоровье. Вскоре дело дошло до того, что кардиналы отказались подчиняться новому папе и объявили, что он душевнобольной. Выборы его были объявлены незаконными и недействительными, как совершенные под давлением толпы. Был избран новый папа, который тут же сбежал из кипящего итальянского «котла» в Авиньон.

Но и те, и другие выборы были формально проведены по всем правилам, так что и «римский», и «авиньонский» папы считали себя законными наместниками св. Петра. Оба папы занялись активным упрочением своих позиций — ставили своих кардиналов, формировали из них свои коллегии выборщиков, создавали свои налоговые системы. Вскоре последовали и взаимные анафемы.

Европа разделилась. Северная Италия, Дания, Норвегия Польша, Венгрия, Фландрия и Англия признавали «римского» папу, а Южная Италия, Франция, Шотландия, Уэльс и испанские королевства — «авиньонского». Священная римская империя и монашеские ордена разделились, Португалия и Бургундия колебались.

Через тридцать лет кардиналы обеих сторон собрались в итальянской Пизе, низложили преемников обоих пап и избрали нового главу Церкви, который своей резиденцией избрал этот город. Однако оба старых папы на собор не приехали и продолжали править теми церквами, которые их признавали, так что, в результате пап оказалось трое…

Констанцский собор, созванный по настоянию императора Сигизмунда, на который съехалось со всей Европы шесть сотен высших духовных лиц католичества, решил, наконец, проблему единства управления Церковью.

Все три папы были низложены. «Римский» папа принял решение Собора и стал кардиналом. «Авиньонский» же папа отказался подчиниться и, не признаваемый никем, кроме ближайшего окружения, засел в своем испанском замке, где и умер, немного не дожив до ста лет.

«Пизанский» папа, Иоанн XIII (именно он вызвал на Собор Яна Гуса), дав клятву отрешиться от звания, сбежал из Констанцы и с безопасного расстояния потребовал за свое добровольное отречение пенсии в тридцать тысяч золотых флоринов, а также передачи в его руки Болоньи, Авиньона и ещё нескольких городов. Поняв, что добровольно в «отставку» Иоанн не уйдет, участники Собора опубликовали постановление о его отрешении. Но и в этом постановлении был ряд обвинительных пунктов, которые отцы церкви обнародовать не решились — пиратство, изнасилования, содомия, растление… Впрочем, для этого «закоренелого грешника» все окончилось благополучно — все-таки отрекшийся от папского звания, он добровольно явился ко двору нового папы и получил епископскую должность (имя его было столь запятнано, что ни один папа при вступлении на престол не принимал имени Иоанн вплоть до 20 века).

Папой был избран Оддоне Колонна, даже не имевший для этого необходимых степеней посвящения (его за три дня после избрания последовательно посвятили в дьяконы, священники и епископы). Но путь в Рим занял у нового папы Мартина V три года. Вступление в Вечный город нужно было выкупить у неаполитанской королевы, потом надо было как-то договориться с наемным военачальником, успевшим в тогдашнем всеобщем хаосе захватить Папскую область… Так надолго покинутая папами  столица западного христианства представляла собой жалкое зрелище —  разрушенные дома, пустующие дворцы и разграбленные соборы…

Ян родился в чешском местечке Гусинец (отсюда пошла и его фамилия — Гус) в крестьянской бедной семье. Выученного в школе соседнего городка сына мать повела в Прагу — в университет. Студенческие годы были особенно голодны, хватало только на гороховую похлебку (ничего дешевле не было), ложку делал из хлебного мякиша… Но — выучился, стал бакалавром, что давало гарантированный кусок хлеба в жизни. Но не бросил на этом своего факультета «свободных искусств», а начал учиться дальше — до магистра.

Образование на этом факультете в Пражском университете и вправду было солидным. Изучались так называемые «семь свободных искусств»: грамматика (изучение текстов греческих и римских классиков, освоение латыни, как точной формы выражения сути — мысли); диалектика (логика) (умение строить систему доказательств, искусство вести спор); риторика (ораторское искусство, красноречие); арифметика (математика); геометрия; музыка; астрономия.

Но страстью Яна Гуса стало богословие. Он становится священником и начинает читать проповеди. Его назначили настоятелем и проповедником пражской Вифлеемской часовни, частного, построенного и содержащегося на пожертвования храма, предназначенного для проповедей на чешском языке. Здесь яркие проповеди Гуса собирали каждый раз до трех тысяч человек.

Велик был авторитет Гуса и в университете, где его дважды избирали ректором. На своих семинарах со студентами Гус избрал для изучения труды английского богослова Джона Уиклифа, умершего за тридцать лет до этого.

Уиклиф, считающийся провозвестником Реформации, утверждал, что  каждый человек прямо связан с Богом без каких-либо посредников, и Церковь, как промежуточное звено между человеком и Богом, не нужна. Он отвергал право Церкви продавать отпущение грехов (индульгенции), устную исповедь считал насилием над совестью и полагал достаточным внутреннее раскаяние человека перед Богом. Он первым провозгласил необходимость перевести Библию с лытыни на общедоступный всему населению язык и сам начал перевод Книги на английский.

Сочинения Уиклифа были признаны еретическими, он был отлучен от Церкви, но остался жив — может быть, потому, что свои мысли высказывал осторожно, в сильно завуалированной форме. В отличие от своего английского предшественника Ян Гус говорил обо всем этом прямым текстом, ярко и образно.

Он говорил о том, что каждый христианин должен искать правду, даже рискуя своим благополучием, спокойствием и жизнью, что нельзя слепо подчиняться Церкви, а надо думать самому, что власть, нарушающая Божьи заповеди, не может быть Им (а значит, и людьми) признана, что богатства должны принадлежать только справедливым… Гус не был первым, кто высказывался в таком духе, но никогда еще эти идеи не звучали так громко и из уст столь популярного человека.

Авторитет Яна Гуса в Чехии возник и возрастал еще и потому, что усиливалась напряженность в отношениях между коренным чешским населением и немецкой общиной. Дошло до того, что всех немецкоговорящих студентов изгнали из Пражского университета. В этом конфликте Гус открыто встал на сторону чехов. Он требовал преподавания в университете и чтения проповедей на чешском языке и очень много сделал для оформления этого языка. Был хорошо известен его труд «Чешская орфография», он добился более удобного для чехов алфавита, он написал песни на чешском, которые тут же стали народными.

Начались гонения со стороны Церкви. Были арестованы и обвинены в ереси друзья Гуса, проповеди Гуса были запрещены, все подозрительные книги собраны и сожжены. Пражский архиепископ обвинил Гуса в ереси, но германский император (который был чехом и поддерживал проповедника) надавил на архиепископа так, что тот вынужден был бежать из Чехии. Но папа отлучил Гуса от Церкви, и он, чтобы под отлучение не попала вся Прага, уехал в южную часть страны, где шляхта отказывалась подчиняться папским постановлениям.

Гус был вызван на церковный Собор, собравшийся в германской Констанце. Этот очень продолжительный съезд всего высшего католического духовенства (продолжался он четыре года) собрался для того, чтобы, наконец, навести порядок в Церкви. Уже тридцать шесть лет продолжалась Великая Схизма или Великий западный раскол. Три папы — это было слишком даже для такой сильной и устойчивой организации, как католическая Церковь.

Решив проблему с главой католической Церкви, иерархи взялись наводить порядок «внизу» — нужно было что-то противопоставить начавшим множиться «еретическим» проповедям, нужно было решить «проблему» Яна Гуса и его покойного вдохновителя Уиклифа.

Ян Гус был обвинен в ереси и изгнании немецких студентов из университета. Он был арестован и находился в одной из комнат дворца, как пленник папы. Но папа бежал из Констанцы, и Гус попал в ведение городского архиепископа, который посадил его в тюрьму на хлеб и воду. По требованию многочисленных петиций из Чехии, Моравии, Венгрии, Польши Гусу дали слово при разборе его дела. Но приговор был предрешен — ересь. И по тем временам не было преступления более тяжкого. Приговор — костер, публичное сожжение заживо.

Участники Собора предпочли бы иной способ разрешения этого конфликта — если бы Гус отрекся от своих взглядов. К нему в темницу приходил император, архиепископы с одним разговором — отрекись. Эта возможность была у Гуса вплоть до самого костра. Он отказался…

Казнь Яна Гуса вызвала вооруженное восстание его сторонников в Чехии и Моравии. Войско гуситов, организованное и возглавляемое Яном Жижкой, нанесло многочисленные поражения всем католическим войскам, которые вторгались в страну для подавления восстания. Гуситы пытались «экспортировать» свое движение и вторгаться в соседние государства — но неудачно.

Роковым для движения стал раскол в рядах самих гуситов. Радикальное крыло движения (табориты и «сиротки») решили воевать до победного конца. Умеренное же крыло («чашники»), видевшее разорение страны, ради установления мира пошло на переговоры с католиками. Их войско наголову разгромило таборитов в битве под Липанами. Император Сигизмунд сказал о битве: «Чехи могут быть побеждены только чехами».

Констанцский собор, созванный по настоянию императора Сигизмунда, на который съехалось со всей Европы шесть сотен высших духовных лиц католичества, решил, наконец, проблему единства управления Церковью.

Все три папы были низложены. «Римский» папа принял решение Собора и стал кардиналом. «Авиньонский» же папа отказался подчиниться и, не признаваемый никем, кроме ближайшего окружения, засел в своем испанском замке, где и умер, немного не дожив до ста лет.

«Пизанский» папа, Иоанн XIII (именно он вызвал на Собор Яна Гуса), дав клятву отрешиться от звания, сбежал из Констанцы и с безопасного расстояния потребовал за свое добровольное отречение пенсии в тридцать тысяч золотых флоринов, а также передачи в его руки Болоньи, Авиньона и ещё нескольких городов. Поняв, что добровольно в «отставку» Иоанн не уйдет, участники Собора опубликовали постановление о его отрешении. Но и в этом постановлении был ряд обвинительных пунктов, которые отцы церкви обнародовать не решились — пиратство, изнасилования, содомия, растление… Впрочем, для этого «закоренелого грешника» все окончилось благополучно — все-таки отрекшийся от папского звания, он добровольно явился ко двору нового папы и получил епископскую должность (имя его было столь запятнано, что ни один папа при вступлении на престол не принимал имени Иоанна вплоть до 20 века).

Папой был избран Оддоне Колонна, даже не имевший для этого необходимых степеней посвящения (его за три дня после избрания последовательно посвятили в дьяконы, священники и епископы). Но путь в Рим занял у нового папы Мартина V три года. Вступление в Вечный город нужно было выкупить у неаполитанской королевы, потом надо было как-то договориться с наемным военачальником, успевшим в тогдашнем всеобщем хаосе захватить Папскую область… Так надолго покинутая папами  столица западного христианства представляла собой жалкое зрелище —  разрушенные дома, пустующие дворцы и разграбленные соборы…

«…Василий Васильевич был человек ограниченных дарований, слабого ума и слабой воли, но вместе с тем способный на всякие злодеяния и вероломства…

Дядя Василия Васильевича Юрий добивался в Орде великого княжения. Хитрый и ловкий боярин Иван Дмитриевич Всеволожский в 1432 году сумел отстранить Юрия и доставить великое княжение Василию Васильевичу. Когда Юрий ссылался на свое родовое старейшинство… Всеволожский указал хану, что Василий уже получил княжение по воле [предыдущего] хана и эта воля должна быть выше всяких законов и обычаев: не стесняясь ничем, хан может кому хочет отдать улус свой. Это признание безусловной воли хана понравилось последнему: Василий Васильевич оставлен великим князем.

Через несколько времени тот же боярин, рассердившись на Василия за то, что он, обещавши жениться на его дочери, женился на внучке Владимира Андреевича серпуховского Марии Ярославне, сам побудил Юрия отнять у племянника княжение. Тогда возобновились на Руси междоусобия, ознаменованные на этот раз гнусными злодеяниями.

Юрий, захвативши Москву, снова был изгнан из нее и скоро умер. Сын Юрия Василий Косой заключил с Василием мир, а потом, вероломно нарушив договор, напал на Василия, но был побежден, взят в плен и ослеплен (1435).

Через несколько лет в Золотой Орде случилось такое событие: хан Улу-Махмет лишился престола и искал помощи великого князя московского. Великий князь не только не подал ему помощи, но еще прогнал его из пределов Московской земли; тогда Улу-Махмет с своими приверженцами основался на берегах Волги, в Казани, и положил начало татарскому Казанскому царству, которое в продолжении целого столетия причиняло Руси опустошения. Улу-Махмет, уже в качестве казанского царя, мстил московскому государю за прошлое, победил его в битве, взял в плен.

Василий Васильевич освободился от плена не иначе как заплативши огромный выкуп. Вернувшись на родину, он поневоле должен был облагать народ большими податьми и, кроме того, начал принимать в свое княжество татар и раздавать им поместья.

Это возбудило против него ропот, которым воспользовался брат Косого галицкий князь Димитрий Шемяка: соединившись с тверским и можайским князьями, он в 1446 году приказал вероломно схватить Василия в Троицком монастыре и ослепить. Шемяка овладел великим княжением и держал слепого Василия в заточении, но, видя в народе волнение, уступил просьбе рязанского епископа Ионы и отпустил пленного Василия, взявши с него клятву не искать великого княжения. Василий не сдержал клятвы: в 1447 году приверженцы слепого князя опять возвели его на княжение. [Шемяка был отравлен своим поваром, приготовившим своему господину курицу с ядом.]

Замечательно, что характер княжения Василия Васильевича с этих пор совершенно изменяется. Пользуясь зрением, Василий был самым ничтожным государем, но с тех пор, как он потерял глаза, все остальное правление его отличается твердостью, умом и решительностью. Очевидно, что именем слепого князя управляли умные и деятельные люди».