БАЛАГАНЧИК

 

Вот открыт балаганчик

Для веселых и славных детей,

Смотрят девочка и мальчик

На дам, королей и чертей.

И звучит эта адская музыка,

Завывает унылый смычок.

Страшный черт ухватил карапузика,

И стекает клюквенный сок.

 

Мальчик

Он спасется от черного гнева

Мановением белой руки.

Посмотри: огоньки

Приближаются слева…

Видишь факелы? видишь дымки?

Это, верно, сама королева…

 

Девочка

Ах, нет, зачем ты дразнишь меня?

Это – адская свита…

Королева – та ходит средь белого дня,

Вся гирляндами роз перевита,

И шлейф ее носит, мечами звеня,

Вздыхающих рыцарей свита.

 

Вдруг паяц перегнулся за рампу

И кричит: «Помогите!

Истекаю я клюквенным соком!

Забинтован тряпицей!

На голове моей – картонный шлем!

А в руке – деревянный меч!»

 

И заплакали девочка и мальчик,

И закрылся веселый балаганчик.



 

 

***

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у царских врат,

Причастный тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.



 

 

***

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

О Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Наш путь – степной, наш путь в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о Русь!

И даже мглы – ночной и зарубежной –

Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснет святое знамя

И ханской сабли сталь…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Лети, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца!

Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

Покоя нет! Степная кобылица

Несется вскачь!

 

 

***

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?

Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!

Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…

Вольному сердцу на что твоя тьма?

Знала ли что? Или в Бога ты верила?

Что там услышишь из песен твоих?

Чудь начудила, да Меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых…

Лодки да грады по рекам рубила ты,

Но до Царьградских святынь не дошла…

Соколов, лебедей в степь распустила ты –

Кинулась из степи черная мгла…

За море Черное, за море Белое

В черные ночи и белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни…

Тихое, долгое, красное зарево

Каждую ночь над становьем твоим…

Что же маячишь ты, сонное марево?

Вольным играешь ты духом моим?



 

***

Когда вы стоите на моем пути,

Такая живая, такая красивая,

Но такая измученная,

Говорите все о печальном,

Думаете о смерти,

Никого не любите

И презираете свою красоту —

Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,

Не обманщик и не гордец,

Хотя много знаю,

Слишком много думаю с детства

И слишком занят собой.

Ведь я — сочинитель,

Человек, называющий все по имени,

Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Все же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные

Речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как — только влюбленный

Имеет право на звание человека.

 

 

***

Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов,

Звонким голосом

И совсем неуважительной к занятиям

Болтовней.

Она немедленно уронила на пол

Толстый том художественного журнала,

И сейчас же стало казаться,

Что в моей большой комнате

Очень мало места.

Все это было немножко досадно

И довольно нелепо.

Впрочем, она захотела,

Чтобы я читал ей вслух «Макбета».

Едва дойдя до пузырей земли,

О которых я не могу говорить без волнения,

Я заметил, что она тоже волнуется

И внимательно смотрит в окно.

Оказалось, что большой пестрый кот

С трудом лепится по краю крыши,

Подстерегая целующихся голубей.

Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,

И что прошли времена Паоло и Франчески.



 

В РЕСТОРАНЕ

 

Никогда не забуду (он был, или не был,

Этот вечер): пожаром зари

Сожжено и раздвинуто бледное небо,

И на желтой заре — фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.

Где-то пели смычки о любви.

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко

Взор надменный и отдал поклон.

Обратясь к кавалеру, намеренно резко

Ты сказала: «И этот влюблен».

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,

Исступленно запели смычки…

Но была ты со мной всем презрением юным,

Чуть заметным дрожаньем руки…

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,

Ты прошла, словно сон мой легка…

И вздохнули духи, задремали ресницы,

Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала

И, бросая, кричала: «Лови!..»

Монисто бренчало, цыганка плясала

И визжала заре о любви.



 

***

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.  



 

***

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.



 

***

Была ты всех ярче, верней и прелестней,

Не кляни же меня, не кляни!

Мой поезд летит, как цыганская песня,

Как те невозвратные дни…

Что было любимо — все мимо, мимо,

Впереди — неизвестность пути…

Благословенно, неизгладимо,

Невозвратимо… прости!



 

Зинаиде Гиппиус

 

Рожденные в год глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота — то гул набата

Заставил заградить уста.

В сердцах, восторженных когда-то,

Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье, —

Те, кто достойней, боже, боже,

Да узрят царствие твое!



 

***

 

О доблестях, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Перед мной сияло на столе.

 

Но час настал, и ты ушла из дому.

Я бросил в ночь заветное кольцо.

Ты отдала свою судьбу другому,

И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем…

Вино и страсть терзали жизнь мою…

И вспомнил я тебя пред аналоем,

И звал тебя, как молодость свою…

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла…

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в сырую ночь ушла…

 

Уж не мечтать о нежности, о славе,

Все миновалось, молодость прошла!

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.



 

***

Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,

    Молодеет душа.

И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,

    Не дыша.

Снится — снова я мальчик, и снова любовник,

    И овраг, и бурьян.

И в бурьяне — колючий шиповник,

    И вечерний туман.

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,

    Старый дом глянет в сердце мое,

Глянет небо опять, розовея от краю до краю,

    И окошко твое.

 

Этот голос — он твой, и его непонятному звуку

    Жизнь и горе отдам,

Хоть во сне, твою прежнюю милую руку

    Прижимая к губам.



 

***

 

Превратила всё в шутку сначала,

Поняла — принялась укорять,

Головою красивой качала,

Стала слезы платком вытирать.

 

И, зубами дразня, хохотала,

Неожиданно всё позабыв.

Вдруг припомнила всё — зарыдала,

Десять шпилек на стол уронив.

 

Подурнела, пошла, обернулась,

Воротилась, чего-то ждала,

Проклинала, спиной повернулась,

И, должно быть, навеки ушла…

 

Что ж, пора приниматься за дело,

За старинное дело свое.

Неужели и жизнь отшумела,

Отшумела, как платье твое?



 

В ДЮНАХ

 

Я не люблю пустого словаря

Любовных слов и жалких выражений:

«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «Навеки твой».

Я рабства не люблю. Свободным взором

Красивой женщине смотрю в глаза

И говорю: «Сегодня ночь. Но завтра —

Сияющий и новый день. Приди.

Бери меня, торжественная страсть.

А завтра я уйду — и запою».

 

Моя душа проста. Соленый ветер

Морей и смольный дух сосны

Ее питал. И в ней — всё те же знаки,

Что на моем обветренном лице.

И я прекрасен — нищей красотою

Зыбучих дюн и северных морей.

 

Так думал я, блуждая по границе

Финляндии, вникая в темный говор

Небритых и зеленоглазых финнов.

Стояла тишина. И у платформы

Готовый поезд разводил пары.

И русская таможенная стража

Лениво отдыхала на песчаном

Обрыве, где кончалось полотно.

Так открывалась новая страна —

И русский бесприютный храм глядел

В чужую, незнакомую страну.

 

Так думал я. И вот она пришла

И встала на откосе. Были рыжи

Ее глаза от солнца и песка.

И волосы, смолистые как сосны,

В отливах синих падали на плечи.

Пришла. Скрестила свой звериный взгляд

С моим звериным взглядом. Засмеялась

Высоким смехом. Бросила в меня

Пучок травы и золотую горсть

Песку. Потом — вскочила

И, прыгая, помчалась под откос…

 

Я гнал ее далёко. Исцарапал

Лицо о хвои, окровавил руки

И платье изорвал. Кричал и гнал

Ее, как зверя, вновь кричал и звал,

И страстный голос был — как звуки рога.

Она же оставляла легкий след

В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,

Когда их заплела ночная синь.

 

И я лежу, от бега задыхаясь,

Один, в песке. В пылающих глазах

Еще бежит она — и вся хохочет:

Хохочут волосы, хохочут ноги,

Хохочет платье, вздутое от бега…

Лежу и думаю: «Сегодня ночь

И завтра ночь. Я не уйду отсюда,

Пока не затравлю ее, как зверя,

И голосом, зовущим, как рога,

Не прегражу ей путь. И не скажу:

«Моя! Моя!» — И пусть она мне крикнет:

«Твоя! Твоя!»



ГАМАЮН, ПТИЦА ВЕЩАЯ

(картина Васнецова)

 

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет,

Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..



 

РОССИЯ

 

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы росписные

В расхлябанные колеи…

 

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые,-

Как слезы первые любви!

 

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

 

Пускай заманит и обманет,-

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

 

Ну что ж? Одно заботой боле —

Одной слезой река шумней

А ты все та же — лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

 

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..



 

СКИФЫ

 

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

 

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!

 

Века, века ваш старый горн ковал

И заглушал грома, лавины,

И дикой сказкой был для вас провал

И Лиссабона, и Мессины!

 

Вы сотни лет глядели на Восток

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

 

Вот — срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет — не будет и следа

От ваших Пестумов, быть может!

 

О, старый мир! Пока ты не погиб,

Пока томишься мукой сладкой,

Остановись, премудрый, как Эдип,

Пред Сфинксом с древнею загадкой!

 

Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!…

 

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжет, и губит!

 

Мы любим все — и жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно всё — и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

 

Мы помним всё — парижских улиц ад,

И венецьянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кельна дымные громады…

 

Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

 

Привыкли мы, хватая под уздцы

Играющих коней ретивых,

Ломать коням тяжелые крестцы,

И усмирять рабынь строптивых…

 

Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные обьятья!

Пока не поздно — старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем — братья!

 

А если нет — нам нечего терять,

И нам доступно вероломство!

Века, века вас будет проклинать

Больное позднее потомство!

 

Мы широко по дебрям и лесам

Перед Европою пригожей

Расступимся! Мы обернемся к вам

Своею азиатской рожей!

 

Идите все, идите на Урал!

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!

 

Но сами мы — отныне вам не щит,

Отныне в бой не вступим сами,

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами.

 

Не сдвинемся, когда свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!…

 

В последний раз — опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!



ДВЕНАДЦАТЬ

 

1

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!

Завивает ветер

Белый снежок.

Под снежком — ледок.

Скользко, тяжко,

Всякий ходок

Скользит — ах, бедняжка!

От здания к зданию

Протянут канат.

На канате — плакат:

«Вся власть Учредительному Собранию!»

Старушка убивается — плачет,

Никак не поймет, что значит,

На что такой плакат,

Такой огромный лоскут?

Сколько бы вышло портянок для ребят,

А всякий — раздет, разут…

Старушка, как курица,

Кой-как перемотнулась через сугроб.

— Ох, Матушка-Заступница!

— Ох, большевики загонят в гроб!

Ветер хлесткий!

Не отстает и мороз!

И буржуй на перекрестке

В воротник упрятал нос.

А это кто?— Длинные волосы

И говорит в полголоса:

— Предатели!

— Погибла Россия!

Должно быть, писатель —

Вития…

А вон и долгополый —

Стороночкой и за сугроб…

Что нынче не веселый,

Товарищ поп?

Помнишь, как бывало

Брюхом шел вперед,

И крестом сияло

Брюхо на народ?

Вон барыня в каракуле

К другой подвернулась:

— Уж мы плакали, плакали…

Поскользнулась

И — бац — растянулась!

Ай, ай!

Тяни, подымай!

Ветер весёлый.

И зол и рад.

Крутит подолы,

Прохожих косит.

Рвет, мнет и носит

Большой плакат:

«Вся власть Учредительному Собранию!»

И слова доносит:

…И у нас было собрание…

…Вот в этом здании…

…Обсудили —

Постановили:

На время — десять, на ночь — двадцать пять…

…И меньше ни с кого не брать…

…Пойдем спать…

Поздний вечер.

Пустеет улица.

Один бродяга

Сутулится,

Да свищет ветер…

Эй, бедняга!

   Подходи —

Поцелуемся…

   Хлеба!

Что впереди?

   Проходи!

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба

Кипит в груди…

Черная злоба, святая злоба…

Товарищ! Гляди

В оба!

 

2

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни

Кругом — огни, огни, огни…

В зубах цигарка, примят картуз,

На спину надо бубновый туз!

  Свобода, свобода,

Эх, эх, без креста!

Тра-та-та!

Холодно, товарищи, холодно!

— А Ванька с Катькой в кабаке…

— У ей керенки есть в чулке!

— Ванюшка сам теперь богат…

— Был Ванька наш, а стал солдат!

— Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,

Мою, попробуй, поцелуй!

  Свобода, свобода,

Эх, эх, без креста!

Катька с Ванькой занята —

Чем, чем занята?..

Тра-та-та!

Кругом — огни, огни, огни…

Оплечь — ружейные ремни…

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

Товарищ, винтовку держи, не трусь!

Пальнём-ка пулей в Святую Русь —

  В кондовую,

  В избяную,

В толстозадую!

Эх, эх, без креста!

 

3

Как пошли наши ребята

В Красной Армии служить —

В Красной Армии служить —

Буйну голову сложить!

Эх ты, горе-горькое,

Сладкое житьё!

Рваное пальтишко,

Австрийское ружьё!

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи благослови!

 

4

Снег крутит, лихач кричит,

Ванька с Катькою летит —

Елекстрический фонарик

На оглобельках…

Ах, ах, пади!

н в шинелишке солдатской

С физиономией дурацкой

Крутит, крутит черный ус,

Да покручивает,

Да пошучивает…

Вот так Ванька — он плечист!

Вот так Ванька — он речист!

Катьку-дуру обнимает,

Заговаривает…

Запрокинулась лицом,

Зубки блещут жемчугом…

Ах ты, Катя, моя Катя,

  Толстоморденькая…

 

5

У тебя на шее, Катя,

Шрам не зажил от ножа.

У тебя под грудью, Катя,

Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!

Больно ножки хороши!

В кружевном белье ходила —

Походи-ка, походи!

С офицерами блудила —

Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!

Сердце ёкнуло в груди!

Помнишь, Катя, офицера —

Не ушел он от ножа…

Аль не вспомнила, холера?

Али память не свежа?

Эх, эх, освежи,

Спать с собою положи!

Гетры серые носила,

Шоколад Миньон жрала.

С юнкерьем гулять ходила —

С солдатьем теперь пошла?

Эх, эх, согреши!

Будет легче для души!

 

6

…Опять навстречу несётся вскач,

Летит, вопит, орет лихач…

Стой, стой! Андрюха, помогай!

Петруха, сзаду забегай!..

Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах!

Вскрутился к небу снежный прах!..

Лихач — и с Ванькой — наутёк…

Ещё разок! Взводи курок!..

Трах-тарарах! Ты будешь знать,

. . . . . . . . . . . . . . .

Как с девочкой чужой гулять!..

Утек, подлец! Ужо, постой,

Расправлюсь завтра я с тобой!

А Катька где?— Мертва, мертва!

Простреленная голова!

Что, Катька, рада?— Ни гу-гу…

Лежи ты, падаль, на снегу!

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

 

7

И опять идут двенадцать,

За плечами — ружьеца.

Лишь у бедного убийцы

Не видать совсем лица…

Всё быстрее и быстрее

Уторапливает шаг.

Замотал платок на шее —

Не оправится никак…

— Что, товарищ, ты не весел?

— Что, дружок, оторопел?

— Что, Петруха, нос повесил,

Или Катьку пожалел?

— Ох, товарищи, родные,

Эту девку я любил…

Ночки черные, хмельные

С этой девкой проводил…

— Из-за удали бедовой

В огневых её очах,

Из-за родинки пунцовой

Возле правого плеча,

Загубил я, бестолковый,

Загубил я сгоряча… ах!

— Ишь, стервец, завел шарманку,

Что ты, Петька, баба, что ль?

— Верно душу наизнанку

Вздумал вывернуть? Изволь!

— Поддержи свою осанку!

— Над собой держи контроль!

— Не такое нынче время,

Что бы нянчиться с тобой!

Потяжеле будет бремя

Нам, товарищ дорогой!

И Петруха замедляет

Торопливые шаги…

Он головку вскидавает,

Он опять повеселел…

Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Запирайти етажи,

Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба —

Гуляет нынче голытьба!

 

8

Ох ты горе-горькое!

Скука скучная,

           Смертная!

Ужь я времячко

Проведу, проведу…

Ужь я темячко

Почешу, почешу…

Ужь я семячки

Полущу, полущу…

Ужь я ножичком

Полосну, полосну!..

Ты лети, буржуй, воронышком!

Выпью кровушку

За зазнобушку,

Чернобровушку…

Упокойся, господи, душу рабы твоея…

   Скучно!

 

9

Не слышно шуму городского,

Над невской башней тишина,

И больше нет городового —

Гуляй, ребята, без вина!

Стоит буржуй на перекрестке

И в воротник упрятал нос.

А рядом жмется шерстью жесткой

Поджавший хвост паршивый пес.

Стоит буржуй, как пес голодный,

Стоит безмолвный, как вопрос.

И старый мир, как пес безродный,

Стоит за ним, поджавши хвост.

 

10

Разыгралась чтой-то вьюга,

  Ой, вьюга, ой, вьюга!

Не видать совсем друг друга

  За четыре за шага!

Снег воронкой завился,

Снег столбушкой поднялся…

— Ох, пурга какая, спасе!

— Петька! Эй, не завирайся!

От чего тебя упас

Золотой иконостас?

Бессознательный ты, право,

Рассуди, подумай здраво —

Али руки не в крови

Из-за Катькиной любви?

— Шаг держи революционный!

Близок враг неугомонный!

Вперед, вперед, вперед,

  Рабочий народ!

 

11

…И идут без имени святого

Все двенадцать — вдаль.

Ко всему готовы,

Ничего не жаль…

Их винтовочки стальные

На незримого врага…

В переулочки глухие,

Где одна пылит пурга…

Да в сугробы пуховые —

Не утянешь сапога…

В очи бьется

Красный флаг.

Раздается

Мерный шаг.

Вот — проснётся

Лютый враг…

И вьюга пылит им в очи

Дни и ночи

Напролет!…

Вперёд, вперёд,

Рабочий народ!

 

12

…Вдаль идут державным шагом…

— Кто ещё там? Выходи!

Это — ветер с красным флагом

Разыгрался впереди…

Впереди — сугроб холодный.

— Кто в сугробе — выходи!

Только нищий пёс голодный

Ковыляет позади…

— Отвяжись ты, шелудивый,

Я штыком пощекочу!

Старый мир, как пёс паршивый,

Провались — поколочу!

…Скалит зубы — волк голодный —

Хвост поджал — не отстаёт —

Пёс холодный — пёс безродный…

— Эй, откликнись, кто идет?

— Кто там машет красным флагом?

— Приглядись-ка, эка тьма!

— Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?

— Всё равно, тебя добуду,

Лучше сдайся мне живьем!

— Эй, товарищ, будет худо,

Выходи, стрелять начнем!

Трах-тах-тах!— И только эхо

Откликается в домах…

Только вьюга долгим смехом

Заливается в снегах…

Трах-тах-тах!

Трах-тах-тах!

…Так идут державным шагом —

Позади — голодный пёс.

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой неведим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос.

 

Январь 1918

 

«Двенадцать» остались последним, что написал Александр Блок — он умер в августе 1921 года.

 

 

 

1862-1936

Московский промышленник, купеческий сын, внук и правнук. Окончив исторический факультет университета и отслужив в армии, продолжил учебу в университетах Германии, входил в кружок очень известных впоследствии молодых экономистов, историков, юристов. Но теоретические занятия были все же не по нему – его кипучей натуре постоянно требовалось живое, конкретное дело.

В короткий срок он стал популярным в Москве общественным деятелем – избирался судьей, заместителем городского головы, был организатором помощи голодающим. Но и этой будничной работы ему было мало.

Он вновь вступает в армию и служит в Маньчжурии, а после этого срывается в Южную Африку, чтобы вместе с бурами воевать против англичан. Через несколько месяцев боев, в которых он показал себя человеком храбрым до безрассудства, Гучков был ранен в ногу и попал в плен. Вернувшись в Россию, он вновь едет на войну – русско-японскую – как руководитель Красного Креста. Там, видя как отступающая армия оставляет в Мукдене на произвол судьбы госпитали, принимает решение остаться с ранеными и требовать от японцев гуманного к ним отношения. Его поведение произвело впечатление и на японское командование – через месяц Гучкова перевели через линию фронта в расположение русских войск.

Романтический авантюризм этого человека сказывался, однако, только на его личной жизни – политический разум его всегда оставался трезвым и взвешенным. Очутившись в бурной круговерти событий 1905 года, Гучков объединяет вокруг себя людей из торгово-промышленных кругов, понимавших, что дальнейшее (после царского Манифеста) продолжение революции грозит развалом государства с непредсказуемыми последствиями. Созданный им «Союз 17 октября» активно содействовал проведению столыпинских реформ, а сам Гучков был избран председателем III Думы.

Но партнерские и дружеские отношения со Столыпиным начали быстро портиться, когда лидер «октябристов» стал подозревать, что премьер ради сохранения своего кресла готов идти на слишком большие уступки «твердолобым» реакционерам. После убийства Столыпина и усиления власти дворцовых кругов Гучков встал в резкую оппозицию к Николаю II и его окружению. В это время он становится чуть ли не самым ненавистным человеком для царского двора (и особенно для царицы).

Чувствуя приближение новой революции, Гучков вместе со своими единомышленниками организует в конце 1916 года заговор с целью совершить дворцовый переворот, но стихийный Февраль опередил их планы. Гучков лично принял из рук Николая акт отречения от престола.

Во Временном правительстве Гучков стал военным министром, но, осознав, что не в силах справиться с растущей анархией в армии, сам ушел в отставку. В гражданскую войну он был одним из самых деятельных организаторов «белого» движения.

Жизнь в эмиграции была для такого человека, как Гучков, временем мучительного и безнадежного угасания («… тускло, неуютно, холодно, голодно…»). Горем последних лет его жизни была его дочь, ставшая ярой сталинисткой (и, как выяснилось позже, тайным агентом-террористкой НКВД).

 

 

 

1862 – 1911

Родился в генеральской семье, владевшей несколькими поместьями в разных губерниях. Детство и юность провел в Литве. Закончил физико-математический факультет Петербургского университета. Ещё будучи студентом, женился на невесте убитого на дуэли старшего брата, сам стрелялся с его убийцей и был ранен.

Проведя почти сорок лет в западных губерниях, он часто бывал в Германии и восхищался образцовыми фермерскими хозяйствами немецких крестьян. Этот образ семейного богатого и ухоженного хутора остался у него на всю жизнь, как идеал крестьянской жизни. Назначенный в 1902 году саратовским губернатором, внимательно изучал устройство русской деревенской жизни, мечтал о её переделке по западному образцу. Во время крестьянских волнений 1905 года ездил по губернии с военными отрядами, подавляя бунты и изымая в деревнях награбленное помещичье имущество.

Весной 1906 года Столыпин был неожиданно вызван в столицу и назначен министром внутренних дел, а затем и главой правительства. Честолюбивый и решительный провинциал понадобился в Петербурге, чтобы противостоять «левой» Думе. Он был чуть ли не единственным среди высших сановников, умевшим публично выступать не только в своём кругу, но и перед бурлящим и протестующим собранием народных избранников. Депутаты невольно затихали, когда на трибуне появлялся мрачный Столыпин с бледным лицом и черной бородой, его металлический голос доносил чеканные фразы до самых дальних рядов зала.

Первое время Столыпин имел почти неограниченное влияние на Николая II, но вскоре выяснилось, что царю он был нужен только как щит против революции, но не как преобразователь России. Он подавил массовые выступления в стране, подчинил правительству Думу, начал реформировать деревню и – оказался более не нужным. Все настойчивее и грубее ему давали понять, что он сам должен уйти со сцены. Характерный эпизод: накануне гибели, приехав в Киев вместе с царём и его многочисленной свитой, Столыпин остался один стоять на вокзальной площади – ему «забыли» подать экипаж!

Полиция заранее знала о подготовке покушения на Столыпина, но охрана главы правительства усилена не была. Агент-провокатор, сообщивший о готовящемся убийстве, был допущен во время спектакля в театральный зал и, подойдя к Столыпину, выстрелами из револьвера смертельно ранил его.

Как такое могло случиться, не ясно до сих пор. Очевидно лишь одно – в 1911 году жизнью Столыпина более не дорожили. Николай II уклонился от участия в похоронах своего премьер-министра.

 

 

 

Родился в 1879 году. Отец – судья. Учился в Петербургском университете – арест, тюрьма, эмиграция. Один из основателей и организаторов партии социалистов-революционеров и ее Боевой организации. Своей революционной профессией сделал террор. Террорист он был действительно прирожденный – осторожный, абсолютно бесстрашный, жесткий, артистичный, удачливый. И в то же время – писатель, повести которого интересно читать и сегодня («Конь блед» и др.).

С большевистской революцией боролся до конца, идя на любые союзы со своими вчерашними «мишенями»: «Почему же я тогда пошел к Каледину и Корнилову? Что мне было делать: один бороться не мог. В эсеров я не верил, потому что видел их полную растерянность, полное безволие, отсутствие мужества… А кто боролся? Да один Корнилов! И я пошел к нему».

Уехал в Европу в 1918 году представителем Колчака за границей, выбивал у бывших союзников помощь «белым» армиям. После встречи с ним Уинстон Черчилль записал свои впечатления: «Вся жизнь Савинкова прошла в конспирации. Без религии, как ее учит церковь; без морали, как ее предписывают люди; без дома и страны; без друзей, без страха; охотник и преследуемый; непреклонный, непобедимый, один…»

Продолжал воевать с большевиками и после поражения «белого» дела – в Польше организовал отряды из русских офицеров, которые совершали кровавые рейды по Белоруссии.

В 1924 году советская контрразведка заманила его на территорию СССР и там он был арестован. Состоялся суд, приговоривший его к расстрелу, но в ответ на его покаяние и отказ от дальнейшей борьбы было объявлено о замене казни 10-летним заключением. Через несколько месяцев Савинков выбросился с пятого этажа во внутренний двор тюрьмы.

Это официальная версия, хотя некоторые чекисты в доверительных беседах признавались, что сами выбросили «кавалергарда революции» из окна. Место захоронения — неизвестно…

 

 

 

Либеральный премьер-министр Коковцов не допустил роспуска Думы, объяснив царю, что без Думы будет гораздо труднее получать иностранные займы, но вскоре поплатился за свое заступничество отставкой.

В начале 1914 года председателем правительства вновь был назначен уже окончательно одряхлевший Горемыкин. 75-летний премьер вполне самокритично отозвался о своем назначении: «Я напоминаю старую енотовую шубу, которая уложена в сундук и засыпана камфарою, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился»…