В 1968 году фотограф решил зафиксировать реакцию нью-йоркцев на появление на улицах их города смешанной пары, белого мужчины и женщины-афроамериканки, явно находящихся в близких отношениях. Его помощники демонстративно прошлись по Манхеттену «под ручку», а камера снимала окружающих их людей…
«В 1192 году, во время последних попыток христиан удержаться в Палестине, Тевтонский орден рыцарей Богородицы получил окончательное утверждение. Новые рыцари носили черную тунику и белый плащ с черным крестом на левом плече; кроме обыкновенных монашеских обетов они обязывались ходить за больными и биться с врагами веры; только немец и член старого дворянского рода имел право на вступление в орден. Устав его был строгий: рыцари жили вместе, спали на твердых ложах, ели скудную пищу за общею трапезой, не могли без позволения начальников выходить из дому, писать и получать письма; не смели ничего держать под замком, чтоб не иметь и мысли об отдельной собственности; не смели разговаривать с женщиной. Каждого вновь вступающего брата встречали суровыми словами: «Жестоко ошибаешься, ежели думаешь жить у нас спокойно и весело; наш устав — когда хочешь есть, то должен поститься; когда хочешь поститься, тогда должен есть; когда хочешь идти спать, должен бодрствовать; когда хочешь бодрствовать, должен идти спать. Для Ордена ты должен отречься от отца, от матери, от брата и сестры, и в награду за это Орден даст тебе хлеб, воду да рубище».
«Татарами» на Руси называли разноплеменные войска Чингиз-хана и его наследников, ведомые, как правило, монгольскими ханами и военачальниками. Происхождение этого названия неясно. Племя татар в Центральной Азии кочевало по соседству с монголами, но еще до чингизовых завоеваний было монголами либо истреблено, либо растворилось среди других кочевников. Современные татары — потомки волжских булгар, половцев и угро-финских племен — к своим центральноазиатским кочевым «тезкам» отношения не имеют. После этой оговорки в дальнейших текстах мы будем употреблять имя «татары», потому что именно так называли завоевателей русские летописи.
Похожая ситуация произошла и с германцами, которых часто называют «тевтонами». За сотню лет до начала Нашей эры германские племена (в числе которых были и тевтоны) с севера Европы массами двинулись на юг, на земли современной южной Франции, и, сбивая встававшие у них на пути римские легионы, начали поход в сердце Империи — в Италию. Но в решающей битве они потерпели сокрушительное поражение. Римляне жесточайшим образом расправились с пришельцами — всех тевтонов, кого легионеры нашли, они зарезали, вожди тевтонов были публично задушены. С тех пор имя уничтоженного племени исчезло из исторических писаний — но не из народной памяти, в которой оно стало олицетворять всё воинственно-немецкое.
- Не знаю, как тебя зовут,
Где ты живешь, не ведаю.
- Живу везде - и там и тут,
За угольщиком следую!
- Вот эти нивы и леса
И все, чего попросишь ты,
Я дам тебе, моя краса,
Коль угольщика бросишь ты!
Одену в шелк тебя, мой друг.
Зачем отрепья носишь ты?
Я дам тебе коней и слуг,
Коль угольщика бросишь ты!
- Хоть горы золота мне дай
И жемчуга отборного,
Но не уйду я - так и знай! -
От угольщика черного.
Мы днем развозим уголек.
Зато порой ночною
Я заберусь в свой уголок.
Мой угольщик - со мною.
У нас любовь - любви цена.
А дом наш - мир просторный.
И платит верностью сполна
Мне угольщик мой черный!
25 января — национальный праздник в Шотландии, отмечаемый торжественным обедом. Торжественно подается на подносе главное блюдо — пудинг Хаггис, еда бедняков — баранья требуха, запеченая в бараньем желудке. 25 января — день рождения Роберта Бернса
ОДА ХАГГИСУ
В тебе я славлю командира
Всех пудингов горячих мира, -
Могучий Хаггис, полный жира
И требухи.
Строчу, пока мне служит лира,
Тебе стихи.
Дородный, плотный, крутобокий,
Ты высишься, как холм далекий,
А под тобой поднос широкий
Чуть не трещит.
Но как твои ласкают соки
Наш аппетит!
С полей вернувшись, землеробы,
Сойдясь вокруг твоей особы,
Тебя проворно режут, чтобы
Весь жар и пыл
Твоей дымящейся утробы
На миг не стыл.
Теперь доносится до слуха
Стук ложек, звякающих глухо.
Когда ж плотнее станет брюхо,
Чем барабан,
Старик, молясь, гудит, как муха,
От пищи пьян.
Кто обожает стол французский -
Рагу и всякие закуски
(Хотя от этакой нагрузки
И свиньям вред),
С презреньем щурит глаз свой узкий
На наш обед.
Но - бедный шут! - от пищи жалкой
Его нога не толще палки,
А вместо мускулов - мочалки,
Кулак - орех.
В бою, в горячей перепалке
Он сзади всех.
А тот, кому ты служишь пищей,
Согнет подкову в кулачище.
Когда ж в такой руке засвищет
Стальной клинок, -
Врага уносят на кладбище
Без рук, без ног.
Молю я Промысел небесный:
И в будний день, и в день воскресный
Нам не давай похлебки пресной,
Яви нам благость
И ниспошли родной, чудесный,
Горячий Хаггис!
ЧЕСТНАЯ БЕДНОСТЬ
Кто честной бедности своей
Стыдится и все прочее,
Тот самый жалкий из людей,
Трусливый раб и прочее.
При всем при том,
При всем при том,
Пускай бедны мы с вами,
Богатство -
Штамп на золотом,
А золотой -
Мы сами!
Мы хлеб едим и воду пьем,
Мы укрываемся тряпьем
И все такое прочее,
А между тем дурак и плут
Одеты в шелк и вина пьют
И все такое прочее.
При всем при том,
При всем при том,
Судите не по платью.
Кто честным кормится трудом,
Таких зову я знатью,
Вот этот шут - природный лорд.
Ему должны мы кланяться.
Но пусть он чопорен и горд,
Бревно бревном останется!
При всем при том,
При всем при том,
Хоть весь он в позументах, -
Бревно останется бревном
И в орденах, и в лентах!
Король лакея своего
Назначит генералом,
Но он не может никого
Назначить честным малым.
При всем при том,
При всем при том,
Награды, лесть
И прочее
Не заменяют
Ум и честь
И все такое прочее!
Настанет день и час пробьет,
Когда уму и чести
На всей земле придет черед
Стоять на первом месте.
При всем при том,
При всем при том,
Могу вам предсказать я,
Что будет день,
Когда кругом
Все люди станут братья!
ДЖОН ЯЧМЕННОЕ ЗЕРНО
Трех королей разгневал он,
И было решено,
Что навсегда погибнет Джон
Ячменное Зерно.
Велели выкопать сохой
Могилу короли,
Чтоб славный Джон, боец лихой,
Не вышел из земли.
Травой покрылся горный склон,
В ручьях воды полно,
А из земли выходит Джон
Ячменное Зерно.
Все так же буен и упрям,
С пригорка в летний зной
Грозит он копьями врагам,
Качая головой.
Но осень трезвая идет.
И, тяжко нагружен,
Поник под бременем забот,
Согнулся старый Джон.
Настало время помирать -
Зима недалека.
И тут-то недруги опять
Взялись за старика.
Его свалил горбатый нож
Одним ударом с ног,
И, как бродягу на правеж,
Везут его на ток.
Дубасить Джона принялись
Злодеи поутру.
Потом, подбрасывая ввысь,
Кружили на ветру.
Он был в колодец погружен,
На сумрачное дно.
Но и в воде не тонет Джон
Ячменное Зерно.
Не пощадив его костей,
Швырнули их в костер,
А сердце мельник меж камней
Безжалостно растер.
Бушует кровь его в котле,
Под обручем бурлит,
Вскипает в кружках на столе
И души веселит.
Недаром был покойный Джон
При жизни молодец, -
Отвагу подымает он
Со дна людских сердец.
Он гонит вон из головы
Докучный рой забот.
За кружкой сердце у вдовы
От радости поет...
Так пусть же до конца времен
Не высыхает дно
В бочонке, где клокочет Джон
Ячменное Зерно!
СТАРАЯ ДРУЖБА
Забыть ли старую любовь
И не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь
И дружбу прежних дней?
За дружбу старую -
До дна!
За счастье прежних дней!
С тобой мы выпьем, старина,
За счастье прежних дней.
Побольше кружки приготовь
И доверху налей.
Мы пьем за старую любовь,
За дружбу прежних дней.
За дружбу старую -
До дна!
За счастье юных дней!
По кружке старого вина -
За счастье юных дней.
С тобой топтали мы вдвоем
Траву родных полей,
Но не один крутой подъем
Мы взяли с юных дней.
Переплывали мы не раз
С тобой через ручей.
Но море разделило нас,
Товарищ юных дней...
И вот с тобой сошлись мы вновь.
Твоя рука - в моей.
Я пью за старую любовь,
За дружбу прежних дней!
За дружбу старую -
До дна!
За счастье прежних дней!
С тобой мы выпьем, старина,
За счастье прежних дней.
ФИНДЛЕЙ
- Кто там стучится в поздний час?
"Конечно, я - Финддей!"
- Ступай домой. Все спят у нас!
"Не все!" - сказал Финдлей.
- Как ты прийти ко мне посмел?
"Посмел!" - сказал Финдлей.
- Небось наделаешь ты дел...
"Могу!" - сказал Финдлей.
- Тебе калитку отвори...
"А ну!" - сказал Финдлей.
- Ты спать не дашь мне до зари!
"Не дам!" - сказал Финдлей.
- Попробуй в дом тебя впустить...
"Впусти!" - сказал Финдлей.
- Всю ночь ты можешь прогостить.
"Всю ночь!" - сказал Финдлей.
- С тобою ночь одну побудь...
"Побудь!" - сказал Финдлей.
- Ко мне опять найдешь ты путь.
"Найду!" - сказал Финдлей.
- О том, что буду я с тобой...
"Со мной!" - сказал Финдлей.
- Молчи до крышки гробовой!
"Идет!" - сказал Финдлей.
ШЕЙЛА О`НИЛ
Когда волочиться я начал за нею,
Немало я ласковых слов говорил.
Но более всех
Имели успех
Слова: "Мы поженимся, Шейла О'Нил!"
Дождался я брака.
Но скоро, однако,
Лишился покоя, остался без сил.
От ведьмы проклятой
Ушел я в солдаты,
Оставив на родине Шейлу О'Нил.
Решился я вскоре
Бежать через море,
С колонной пруссаков в атаку ходил
Навстречу снарядам,
Ложившимся рядом
С шипеньем и свистом, как Шейла О'Нил!
У Фридриха в войске
Я дрался геройски,
Штыка не боялся и с пулей дружил.
Нет в мире кинжала
Острее, чем жало
Безжалостной женщины - Шейлы О'Нил!
ПЕСНЯ
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать.
Пусть будут браниться отец мой и мать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать!
Но в оба гляди, пробираясь ко мне.
Найди ты лазейку в садовой стене,
Найди три ступеньки в саду при луне.
Иди, но как будто идешь не ко мне,
Иди, будто вовсе идешь не ко мне.
А если мы встретимся в церкви, смотри:
С подругой моей, не со мной говори,
Украдкой мне ласковый взгляд подари,
А больше - смотри! - на меня не смотри,
А больше - смотри! - на меня не смотри!
Другим говори, нашу тайну храня,
Что нет тебе дела совсем до меня.
Но, даже шутя, берегись, как огня,
Чтоб кто-то не отнял тебя у меня,
И вправду не отнял тебя у меня!
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать.
Пусть будут браниться отец мой и мать,
Ты свистни - тебя не заставлю я ждать!
НОЧЛЕГ В ПУТИ
Меня в горах застигла тьма,
Январский ветер, колкий снег.
Закрылись наглухо дома,
И я не мог найти ночлег.
По счастью, девушка одна
Со мною встретилась в пути,
И предложила мне она
В ее укромный дом войти.
Я низко поклонился ей -
Той, что спасла меня в метель,
Учтиво поклонился ей
И попросил постлать постель.
Она тончайшим полотном
Застлала скромную кровать
И, угостив меня вином,
Мне пожелала сладко спать.
Расстаться с ней мне было жаль,
И, чтобы ей не дать уйти,
Спросил я девушку: - Нельзя ль
Еще подушку принести?
Она подушку принесла
Под изголовие мое.
И так мила она была,
Что крепко обнял я ее.
В ее щеках зарделась кровь,
Два ярких вспыхнули огня.
- Коль есть у вас ко мне любовь,
Оставьте девушкой меня!
Был мягок шелк ее волос
И завивался, точно хмель.
Она была душистей роз,
Та, что постлала мне постель.
А грудь ее была кругла, -
Казалось, ранняя зима
Своим дыханьем намела
Два этих маленьких холма.
Я целовал ее в уста -
Ту, что постлала мне постель,
И вся она была чиста,
Как эта горная метель.
Она не спорила со мной,
Не открывала милых глаз.
И между мною и стеной
Она уснула в поздний час.
Проснувшись в первом свете дня,
В подругу я влюбился вновь.
- Ах, погубили вы меня! -
Сказала мне моя любовь.
Целуя веки влажных глаз
И локон, вьющийся, как хмель,
Сказал я: - Много, много раз
Ты будешь мне стелить постель!
Потом иглу взяла она
И села шить рубашку мне,
Январским утром у окна
Она рубашку шила мне...
Мелькают дни, идут года,
Цветы цветут, метет метель,
Но не забуду никогда
Той, что постлала мне постель!
ПРО КОГО-ТО
Моей душе покоя нет.
Весь день я жду кого-то.
Без сна встречаю я рассвет -
И все из-за кого-то.
Со мною нет кого-то.
Ах, где найти кого-то!
Могу весь мир я обойти,
Чтобы найти кого-то.
О вы, хранящие любовь
Неведомые силы,
Пусть невредим вернется вновь
Ко мне мой кто-то милый.
Но нет со мной кого-то.
Мне грустно отчего-то.
Клянусь, я все бы отдала
На свете для кого-то!
***
Ты не там спала, где надо,
Ты спала не там.
Ты постель свою делила
С кем-то пополам.
С лица румянец твой сошел
От той бессонной ночи.
И платья твоего подол
Как будто стал короче.
Попала девушка впросак.
Тебе придется тяжко.
От всякой снеди натощак
Мутит тебя, бедняжка.
Под небом ночь ты провела.
Ты пела и плясала.
Но, видно, жадная пчела
Девчонку искусала.
Ты не там спала, девчонка,
Ты спала не там,
Ты постель свою делила
С кем-то пополам.
***
В полях, под снегом и дождём,
Мой милый друг,
Мой бедный друг,
Тебя укрыл бы я плащом
От зимних вьюг,
От зимних вьюг.
А если мука суждена
Тебе судьбой,
Тебе судьбой,
Готов я скорбь твою до дна
Делить с тобой,
Делить с тобой.
Пускай сойду я в мрачный дол,
Где ночь кругом,
Где тьма кругом,
Во тьме я солнце бы нашёл
С тобой вдвоём,
С тобой вдвоём.
И если б дали мне в удел
Весь шар земной, Весь шар земной,
С каким бы счастьем я владел
Тобой одной,
Тобой одной.
ПОЦЕЛУЙ
Влажная печать признаний,
Обещанье тайных нег
— Поцелуй, подснежник ранний,
Свежий, чистый, точно снег.
Молчаливая уступка,
Страсти детская игра,
Дружба голубя с голубкой,
Счастья первая пора.
Радость в грустном расставанье
И вопрос: когда ж опять?..
Где слова, чтобы названье
Этим чувствам отыскать?
***
Пробираясь до калитки
Полем вдоль межи,
Дженни вымокла до нитки
Вечером во ржи.
Очень холодно девчонке,
Бьет девчонку дрожь:
Замочила все юбчонки,
Идя через рожь.
Если кто-то звал кого-то
Сквозь густую рожь
И кого-то обнял кто-то,
Что с него возьмешь?
И какая нам забота,
Если у межи
Целовался с кем-то кто-то
Вечером во ржи!..
Сегодня с древесным углем мы встречаемся преимущественно в виде топлива для мангалов. Но до 19 века он был единственным «чистым» (без дыма и копоти) топливом для обогрева домов и металлургии.
Большинство веществ, из которых состоит сухая древесина, жара при сжигании не дает, — две трети веса дров при горении уходят дымом. Задача, которая стояла перед нашими предками, была в том, как удалить из древесины эти летучие элементы, не сжигая при этом твердого вещества, дающего жар. И способ был найден.
Нарезанные дрова плотно укладывались определенным образом в глиняные ямы или строили из них небольшой холм, который затем присыпали землей; для небольшой тяги воздуха и выхода дыма в массе дров делали небольшие канальчики — и поджигали это сооружение.
Недостаток кислорода не давал возникнуть открытому пламени — шло медленное тление, угольный холм «курился» [поговорку «Нет дыма без огня» придумали явно не угольщики]. Процесс этот мог занимать до месяца. А когда он заканчивался, в итоге оставался древесный уголь (почти чистый углерод), легкий пористый материал, дающий «чистый» сильный жар.
Древесный уголь тысячелетия в жаровнях обогревал комнаты и плавил металл в кузницах, пока гигантски выросшая потребность в качественном топливе не заставила перейти на каменный уголь (который, по сути, такой же продукт еще более медленного, природного тления древесины).
В нашем сознании укрепился образ Средних веков, как тысячелетия диких суеверий, полнейшего невежества и бескультурья — «мррачное Средневековье», «темные века»! Но у медиевистов, специалистов-историков, погруженных в этот период, вырываются порой непривычные нам эпитеты — «яркие и светлые столетия», а монахов, которые были «лицом» той эпохи, называют «людьми из огня и железа»…
Современное сознание начало формироваться за три столетия до нашего рождения — в 18 веке, в век Просвещения. У «просветителей» позже оказались свои огрехи, стоившие Европе миллионы жизней, и многие из их идей явно устарели, но то, что они решительно и громогласно отринули, так и осталось отринутым современным человеком — а отношение «властителей дум» того века к Средневековью было уничижительным, откровенно презрительным. Но сколько же можно жить представлениями «века Разума»? Не пора ли относиться к жизни прошлых поколений так, как они того действительно заслуживают?!
Уход от мира в жизнь духовную ради достижения религиозных целей было характерно для всех религий. В христианстве первые монахи появились конце 3-го века в египетских пустынях. «Слухом земля полнится» — десятки, сотни, тысячи людей шли поклониться «святым» отшельникам, скудно питавшимися и прикрывавшимися лишь пальмовыми листьями, но зато полностью, без остатка посвятившим жизнь служению Господу, молившимся о душах — своей собственной и всех людей.
Сознание своей греховности, почти неизбежной «в миру» со всеми его соблазнами, осознание неизбежности вечных адских мучений за жизнь «не в Боге» гнало в эти почти непригодные для жизни места все больше христиан, жителей обильных оазисов и городов, этих рассадников смрада и погибели. Они строили в горных ущельях и пустынях свои новые жилища, объединялись, чтобы помогать друг другу спастись от вечным мук, — так появлялись монастыри.
Тем временем христианство из отверженной секты превратилось в господствующую, государственную религию обеих Империй (4 век). Если раньше переход в новую веру сам по себе был подвигом, чреватым мученичеством и смертью, то больше христианину не грозили земные кары — и для избавления от кары небесной, для вечного блаженства нужны были новые подвиги. Именно в 4-5 веках уход от мира в монастыри становится явлением относительно массовым. Монашеское движение распространилось тогда и по Восточной, и по Западной Европе, но его пути в Византии (православии) и в «варварских королевствах» (католичестве) были различны.
На Востоке ромейские императоры, установив плотный контроль за Церковью, пристально следили и за монастырской жизнью — государственными законами регулировалась не только экономическая их деятельность, но и их внутреннее устройство. Пристальный государственный «пригляд» за религиозной жизнью населения существенно ограничивал самодеятельность и в монашеском движении.
Главной задачей «восточного» монастыря было предоставлять убежище от мира, где можно было бы вести праведную жизнь. Монастыри выступали как благотворительные учреждения, оказывая помощь сиротам, старикам, больным и другим обездоленным слоям населения. Но, в отличие от «западных» обителей, «восточные» монастыри мало занимались образованием. Может быть, это было связано с тем, что в Ромейской империи были очень сильны традиции античной культуры и высокой степени грамотности населения. Но в результате церковной экспансии Византии такой тип монастырей распространился и на относительно «дикие» в культурном отношении районы, включая Русь.
Совсем в другой обстановке монашеское движение зародилось и развивалось на бывшей территории Западной Римской империи. По сути, перед ним стояла задача не столько увести людей из «мира», сколько «победить мир». Оно имело неизмеримо больше самостоятельности, — в «лоскутном одеяле» полудиких «варварских королевств» не было никого, кто бы мог контролировать религиозные инициативы. Катастрофическое опрощение «западной» цивилизации, отсутствие элементарной грамотности даже у родовой аристократии сделало монастыри чуть ли не единственными хранителями культуры во всех ее проявлениях.
Западное монашество постепенно переходило от пассивности, созерцательности к активной деятельности, к воздействию на окружающий мир. Уже первые монастырские уставы настоятельно рекомендуют монахам, помимо молитв и благотворительности, неустанно заниматься физическим трудом. Его презирали и в бывшей Империи, считая физический труд рабским занятием, и в «варварских королевствах», аристократия которых превыше всего ставила войну. Поэтому проникнутые уважением к мирному труду монахи пользовались высочайшим авторитетом у масс «простого» народа. Не только проповедь, но и весь строй их жизни помогали им христианизировать языческие племена, «новых европейцев».
Другим необходимым монаху занятием было чтение. Для этого он, прежде всего, должен был научиться грамоте, многие монахи хорошо знали не только латынь, но и греческий, а то и арабский языки. Они были абсолютно необходимы для переводов и чтения всей той литературы, которая накапливалась в библиотеках монастырей (скрипториях). Монастырские книжные коллекции не лежали в хранилищах мертвым грузом — их переписывали, над текстами свитков думали.
Именно монастыри стали к концу тысячелетия средоточиями культуры, образованности, именно они не дали погаснуть едва не затухшему огоньку цивилизации, именно монахи впервые занялись научными исследованиями (анализ которых специалисты продолжают и по сию пору), именно монахи становились учеными помощниками и пап, и светских правителей.
Монастыри создавались для молитвы, которая была главным делом жизни монахов (один из древних отцов Церкви сказал, что молитву совершать труднее, чем тесать камни). Им полагалось молиться в то время, когда не молится никто другой, молитвами они должны были ограждать мир духовным щитом. Однажды корабль французского короля в 12 веке был застигнут на море бурей, и король повелел всем молиться, заявив: «Если нам удастся продержаться до того часа, когда в монастырях начнется утреня, мы будем спасены, ибо монахи начнут богослужение и сменят нас в молитве».
Но создать свой особый, автономный мир молитвы было невозможно без самообеспечения физического существования обитателей этого мира, даже при самых минимальных их потребностях. Монахи забирались в самые глухие уголки Европы, устраивали свои обители в горах и на болотах. Они валили лес и расчищали места для будущих своих поселений, рыли каналы и осушали болота, строили свои первые хижины и сеяли на отвоеванных у природы площадях зерно, сооружали хлевы для домашней живности и водяные мельницы для помола нового урожая.
Монахи добывали уголь и торф, мрамор и сланцы, свинец и гипс, соль и железную руду. У них были кузницы, дубильное, кожевенное и суконное производства, маслобойни, мельницы, черепичные мастерские, они давили виноград на вино и варили пиво (горожане тогда из-за загрязненности источников практически не пили воду). Некоторые монастыри специализировались на изготовлении стекла, витражей, кирпичей, «ювелирки». Они строили дороги и мосты, делали порох и вытапливали воск, возводили плотины, отвоевывая у болот пахотные земли, и устраивали системы канализации.
На протяжении столетий монополией монастырей были гостиницы, больницы, приюты, лепрозории, аптеки. Чуть ли не при каждом монастыре была своя школа, где детей учили читать и писать на латыни, арифметике, пению и Псалтири. До 13 века книги переписывались исключительно монахами. Это был тяжелый труд, но и самое почитаемое, «святое» занятие в монастыре. За свою жизнь монах мог переписать до сорока книг.
Монахов в Европе было сравнительно немного, но их небольшие обители (в среднем два-три десятка «братьев») были повсюду. Их воздействие на население не зависело от их числа — в каждом уголке Европы они были элитой — интеллектуальной и, что ценилось несравненно выше, моральной, нравственной — они были зримым образцом истинно христианской жизни.
Постепенно тяжелый коллективный труд начинал давать плоды, монастырь становился независимым от окружающего мира буквально во всем. Вокруг насаживались плодовые деревья и виноградники, устраивались рыбные пруды, умножался скот, монахи ткали холсты и шили для себя одежду. Накапливались излишки, которые монахи раздавали окрестным крестьянам или продавали на ближних ярмарках. Отстраивался и сам монастырь — с церковью, спальнями, кухней, складами, гостиницей и богадельней (домом престарелых). Тут же была и библиотека с главными драгоценностями того времени — книгами! Обязательно к ней примыкали мастерские для переписчиков, для переплетчиков.
Монастырь превращался в маленький городок, в котором было от десятка до тысячи человек, спаянных общим делом, равенством и суровой дисциплиной уставов. Он становился центром, к которому тянулась вся округа. Приезжали и издалека — исповедаться, получить духовное напутствие, благословение, помолиться вместе с братией.
Далеко не все монахи были готовы к святости — приходившее богатство и влияние, конечно же, портило монастырские нравы. Монахи начинали делать себе послабления, не так строго соблюдали свой устав, позволяли себе роскошества, не столь рьяно молились, переставали трудиться в поте лица. Но всегда находились «братья», которых возмущала такая порча. Они собирали единомышленников и уходили на новые места, чтобы все начинать сначала, основывать и обустраивать новые обители, еще больше устрожать новые монастырские уставы, неукоснительно соблюдать принятые на себя обязательства, умерщвлять плоть. Таких крупных «волн» обновления монашества было несколько. В результате почти вся Европа покрылась сетью многочисленных монастырей.
Схожие по уставам и принятому направлению деятельности новые монастыри объединялись в ордена. Так появлялись августинцы и камальдулы, кармелиты и картезианцы, премонстранты и цистерцианцы — таких орденов в истории монашества можно насчитать более семи десятков. Во времена Крестовых походов возникли духовно-рыцарские ордена — тамплиеры, госпитальеры, тевтонский орден. Суровые условия жизни, которые принимали для себя монахи-рыцари, дополнялись постоянными упражнениями во владении оружием и несением воинской службы.
Но практически у всех монашеских орденов был схожая судьба: яркое рождение, упорный труд, приобретение богатства авторитета и влияния — и постепенное внутреннее разложение. Даже крайние формы монашества — нищенствующие ордена (францисканцы и доминиканцы) — в которых монахи должны были жить подаянием, не помогло — в Риме разрешили этим ставшими очень популярными орденам накапливать общее имущество…
Роль монастырей, как единственных хранителей культуры, цивилизации, поколебалась, когда из сохраненных ими зерен с 11 века начали появляться, расти и множится городские университеты. Затем, в 14 веке, «властителями дум» становятся гуманисты, с их светскостью, интересом к человеку и равнодушием к религии.
Страшный удар по всему монашеству нанесла Реформация. Много монахов стали протестантами и перешли к светской жизни, разъяренные толпы различных сект громили монастыри. Суровый кальвинистский идеал «монашества в миру», вне стен монастырей, в обычной, светской жизни был принят сотнями тысяч людей.
Но удар не был смертельным — католическое монашество выжило, сохранилось. Сегодня число монахов разных орденов более двухсот тысяч. Среди католических монахов можно встретить всевозможные течения, начиная с крайнего консерватизма и заканчивая крайним либерализмом. По-прежнему в католическом монашестве сильно стремление найти общий язык с современным миром.
