Политика русификации стала осознанно проводиться в царствование Александра III и продолжилась при Николае II. Царские наместники нередко действовали, стремясь отличиться перед Петербургом и мало заботясь о последствиях.

Самым вопиющим примером такого рода были действия Н. Бобрикова, назначенного генерал-губернатором Финляндии в 1899 г. Получив от Николая II разрешение на осуществление своей программы полной интеграции Финляндии в империю, он приступил к ее осуществлению с таким рвением, что быстро довел страну, до того жившую по собственной конституции, до полного исступления. Введение русского языка в финских школах и госучреждениях, урезание прав финского парламента, но больше всего призыв юношей в российскую армию превратили прежде лояльный народ, никогда не выступавший против империи, в ее активного врага. В 1904 году Бобриков был убит финским террористом, а через некоторое время конституция Финляндии была восстановлена. Но утраченную лояльность финнов вернуть уже было невозможно.

В начале 20 века нелегальные националистические партии и группы возникли уже не только в Финляндии и Польше, но и в Закавказье, Прибалтике, на Украине.

ЛОЯЛЬНЫЙ. Относиться к кому то лояльно — это не то что бы быть беззаветно ему преданным (это слишком сильно сказано), но, по крайней мере, это означает не быть готовым предать его при первой же возможности, поддерживать с ним нормальные отношения в любой ситуации.

Самой сильной дискриминации в Российской империи подвергались евреи. Это был единственный в империи народ, ассимиляция которого не только не поощрялась, а, напротив, всячески затруднялась. Они не имели права жить восточнее так называемой «черты оседлости», и даже в этих краях им запрещалось покупать землю и жить в деревнях. В крупных городах также могли селиться лишь немногие евреи – купцы первой гильдии и люди с высшим образованием; большинство же должно было ютиться в маленьких городишках-«местечках» без малейшей надежды когда-нибудь выбиться из нужды. Единственным шансом было окончить гимназию и университет, но и этот путь правительство почти перекрыло, установив «процентные нормы» приема еврейских детей.

Такую политику высшие государственные сановники обосновывали опасениями, что трезвые, грамотные и энергичные, закаленные постоянной борьбой за существование евреи при равных условиях «отовсюду вытеснят» русских предпринимателей и торговцев, «закабалят» крестьян и т.п. В начале 20 века появилось и еще одно обоснование государственного антисемитизма, постепенно заслонившее все остальные, – многие юноши и девушки из еврейских «местечек» стали рвать с семейными традициями, – они шли «в революцию» и становились самыми яростными борцами против самодержавного государства. В ответ правительство перешло от «простой» дискриминации к поощрению и разжиганию в народе антисемитских настроений, фактически провоцируя погромы.

Из 3,8 миллионов российских евреев около миллиона, спасаясь от погромов и нищеты, эмигрировали в Америку.

АНТИСЕМИТИЗМ (ЮДОФОБИЯ). Хотя арабы тоже семитский народ  (из семитской языковой группы), но антисемитизмом называется всё же только ненависть к евреям. По библейскому преданию евреи — народ, избранный Богом для того, чтобы через него возвещать свою волю всему человечеству. И Ветхий, и Новый Завет являются по сути историей жизни и духовных исканий этого народа.

Евреи, уверовавшие в Иисуса Христа, обратили в свою веру народы римской империи и растворились среди них (ведь для Христа «нет ни эллина, ни иудея»). Но большинство еврейского народа не признало Иисуса из Назарета Христом, Сыном Божиим, и продолжало ждать предсказанного явления Спасителя мира, свято соблюдая ветхозаветные законы и обычаи.

Судьба евреев, оставшихся правоверными иудеями, в последние два тысячелетия была трагична и удивительна. Сначала римляне, затем арабы, а потом и христианские государи рассеяли изгнанный из родной Палестины народ буквально по всему свету. Волна беженцев достигла и средневековой Европы, в которой не было места для чужаков-иноверцев — их не принимали ни в сельские общины, ни в ремесленные цеха, ни в купеческие гильдии. Бывшие скотоводы и земледельцы, они осели в городах, где им достались занятия, не только осуждаемые церковью, но и прямо запрещенные христианам.

Поэтому именно евреи становились тогда, помимо всего прочего, менялами и ростовщиками (обмен валюты, банковское дело солидны и престижны сейчас, но в те времена такие профессии вызывали только презрение и ненависть, как занятия греховные и грязные).

Евреи были единственными нехристианами, сумевшими выжить в этом враждебном окружении и не изменить вере отцов, они были единственными чужаками, больше тысячи лет жившими бок о бок с европейскими христианами, никогда не отличавшимися веротерпимостью. Поэтому неудивительно, что именно на них постоянно возлагали вину за все возможные несчастья — за недороды и эпидемии, падеж скота и прочие невзгоды помельче.

Антисемитизм стал дурной многовековой традицией населения во многих странах, и традицией очень удобной — всегда было на ком выместить своё отчаяние от любых бедствий, всегда можно было направить гнев озлобленной толпы против беззащитных чужаков, соблазнить её безнаказанностью погрома и грабежа (такую же роль, кстати, играли и христиане-армяне в мусульманской Турции).

Опомнилась Европа только в 20 веке, ужаснувшись зверствам чуть ли не поголовного истребления евреев от мала до велика нацистами в Германии и в оккупированных ими странах — Холокост многим вправил мозги. Сейчас в любой мало-мальски приличной стране выказать себя антисемитом, юдофобом считается столь же непристойным, как, например, «испортить воздух» в гостиной.

В России, в отличие от Западной Европы, не было многовековой традиции самоорганизации, самодеятельности и солидарности общественных групп: ни цехов, ни самоуправляющихся вольных городов, ни независимых университетов, ни купеческих компаний, ни сословных представительств.

Петр I первым ощутил необходимость «насадить» инициативу и самоорганизацию на русской почве. Мечтая о расцвете российских городов, Петр I и Екатерина II пытались «даровать» им права самоуправления, ввести цехи и гильдии, но успеха эти начинания не имели. Плохо двигалось и распространение образования, хотя в школы и университеты приглашали учиться бесплатно всех желающих из любых сословий.

Университеты перестали страдать от нехватки студентов только в царствование Николая I, а в эпоху Великих реформ Александра II появилось, наконец, жизнеспособное городское самоуправление. Удалась и земская реформа 1864 года, создавшая эффективное выборное самоуправление, в котором вчерашние крепостные участвовали вместе со своими бывшими господами.

В последней четверти 19 века в России начался настоящий «печатный бум»: если в 60-е годы газет почти не читали, а самый популярный журнал имел всего 7 тысяч подписчиков, то через сорок лет  газеты издавались уже сотнями, а тиражи измерялись десятками тысяч. В стране стало складываться то, что называется «общественным мнением».

Интеллигенцией называла себя та часть образованного слоя, которой совестно было пользоваться преимуществами своего положения в то время, как народ унижен, невежествен и беден. Просто заниматься своей профессией, делать карьеру и «устраиваться» в жизни интеллигенты считали морально неприемлемым, невозможным для порядочного человека в такой стране, как Россия.  

Культурная пропасть между «европеизированной» верхушкой общества и почти не затронутым цивилизацией крестьянством была настолько велика, что некоторые иностранные наблюдатели называли Россию колониальной страной, в которой «белое меньшинство» управляет «туземным» большинством – примерно так же, как англичане управляют Индией. Меньшинство пользовалось гражданскими правами, обладало сильным чувством собственного достоинства. Большинство же ни о каких «правах» понятия не имело, трепетало перед любым начальством и предпочитало порку даже самому небольшому штрафу или непродолжительному тюремному заключению.

Российская интеллигенция  не могла мириться с таким положением. Видеть мужика в лохмотьях, униженно ломающего шапку перед любым «барином» – мелким чиновником, полицейским, швейцаром в господском доме, – для юноши, воспитанного на западноевропейский лад, было нестерпимо стыдно. Еще стыднее было сознавать, что у него нет с этим мужиком практически ничего общего – они живут в разных мирах и говорят на разных языках. Заветной мечтой интеллигенции было преодолеть этот разрыв, сблизиться с народом, научиться понимать его и приносить ему пользу. После отмены крепостного права и создания земств сотни горожан-подвижников отправились работать в деревню – изучать народную жизнь, помогать, учить, лечить.

Работа в деревнях для городской молодежи была настоящим подвигом, требующим бесконечного терпения и веры. Крестьянская жизнь на взгляд горожанина представляла собой беспросветный кошмар – нищета, грязь, пьянство, безразличие не только к образованию, но и к здоровью собственных детей…

Для людей, воспитанных на «народнических» идеях, особенно больно было видеть, насколько далека реальная крестьянская община от той «социалистической» организации, которую они себе представляли. Взаимопомощи и солидарности тут было гораздо меньше, чем в студенческой или рабочей среде. Община нередко отказывалась выполнять даже то, что ей предписывалось законом, – например, брать на себя содержание сирот и нетрудоспособных. А уж о том, чтобы вскладчину купить что-то для общего пользования, и речи не шло.   

Было совершенно ясно, что усилия горстки добровольцев не могут изменить эту картину к лучшему. Врач, раздавая лекарства в земской больнице, понимал, что его пациенты не станут здоровее, пока будут жить впроголодь; учительница в сельской школе не могла осуждать родителей, до срока забирающих оттуда детей, – в хозяйстве они нужнее…

Подавляющее большинство российской интеллигенции было убеждено, что во всех народных бедах повинно царское правительство, целенаправленно удерживающее крестьян в невежестве и нищете.  Многие  видели единственный способ искупить свою вину перед народом – уничтожить угнетающий его «деспотический режим».

Количество революционно настроенной молодежи в стране увеличивалось пропорционально росту численности учебных заведений.

Революционными настроениями российские подростки заражались еще на гимназической скамье, хотя со времен Николая I власти чего только не перепробовали, чтобы изгнать из гимназий «крамолу»! Ни ограничение доступа в гимназии «нежелательных» детей из низших сословий, ни тщательнейший министерский контроль над учебными программами, ни изгнание «неблагонадежных» учителей, ни строгий надзор за настроениями учеников не помогли, – гимназии оставались «рассадником революции». За чтение нелегальной литературы и «неблагонадежное поведение» гимназистов беспощадно исключали,  но это только повышало авторитет юных «борцов» среди товарищей и способствовало не искоренению, а распространению «заразы».

В университетах царили такие же настроения. Многие студенты были искренне убеждены, что думать только об учебе и профессиональной карьере в такой стране, как Россия, бесчестно и стыдно. Студенты были самой беспокойной, «взрывоопасной» и сплоченной общественной группой, которая, несмотря на свою немногочисленность, доставляла властям множество тревог. Студенческие волнения 1900 года сопровождались стычками с полицией и всколыхнули все общество. Исключенные же за «неблагонадежность» студенты пополняли нелегальные революционные организации.

Безнаказанность главных «боевиков» объяснялась, как ни странно, тем, что во главе Боевой организации в эти годы стоял полицейский агент-провокатор  Евно Азеф. Исправно получая за свою службу деньги в Департаменте полиции (и выдавая за это «второстепенных» террористов), он организовывал убийства своих же непосредственных начальников! Авторитет Азефа в партии был настолько высок, что разоблачили его лишь через несколько лет, и даже после этого он смог безнаказанно скрыться.

Самой доходчивой из социал-демократических идей был тезис о том, что прибыль на капиталистическом предприятии создают рабочие, а присваивает ее хозяин; это называется эксплуатацией, и это несправедливо; чтобы покончить с этой несправедливостью, надо отобрать у «буржуев» все фабрики и объявить их общенародной собственностью, а эксплуатацию запретить законом. Царь ничего подобного не делает – значит, он защищает эксплуататоров и только притворяется, что заботится о рабочих. Отсюда вывод: положение рабочих не улучшится, пока страной управляет царь, и бороться надо не столько с хозяином, сколько с самодержавием.

Царское правительство в начале 20 века ощущало себя крепостью, со всех сторон осажденной врагами. Убежденные консерваторы, не идя ни на какие уступки, продолжали твердо верить в собственную моральную правоту: ведь самодержавие ненавидят только «испорченные» западными веяниями образованные классы, а простой народ предан православному царю и  не имеет понятия ни о каких «конституциях» и «свободах». Николай II стал первым из самодержцев, который решил опереться непосредственно на «народ» через головы «общественности».

В начале 20 века многим уже было ясно, что только ловить революционеров недостаточно. Правительство решило перейти от обороны к упреждающему наступлению – не дожидаясь, пока рабочие подпадут под влияние революционеров, оно попыталось создать рабочие организации под покровительством полиции. Идея казалась беспроигрышной: во-первых, никто, кроме правительства, легальных рабочих союзов создавать не имел права; во-вторых, помогая рабочим бороться с хозяевами, власть рассчитывала «доказать» свой «народный» характер и пополнить ряды своих приверженцев. Автором этой идеи был жандармский полковник Сергей Зубатов, и министр внутренних дел дал  «добро» на ее осуществление.

Так и получилось, что организатором первых массовых рабочих союзов и партий в России  стало правительство. «Зубатовские» организации с большим успехом вербовали рабочих, и численность их быстро росла. Однако власти не учли одного: стремясь повысить свою популярность в рабочей среде, полицейские агенты нередко сами увлекались радикальными идеями; к тому же в «зубатовские» союзы легко проникали революционеры.

Дело закончилось большим скандалом, когда царь узнал, что всеобщая забастовка на юге России, парализовавшая промышленность и транспорт на огромной территории, была организована его собственными подчиненными. Зубатов был отправлен в отставку, его рабочие союзы разогнаны, но идея не умерла, – подобные организации министерство внутренних дел создавало и позже.

«Активная» борьба с революцией давала парадоксальные, даже какие-то издевательские результаты. Полицейские агенты сами помогали революционерам вести агитацию среди рабочих. Министр внутренних дел Плеве был убит его собственным агентом-провокатором, получавшим за свою «службу» немалые деньги. И, в конце концов, первая революция в России тоже началась с действий полицейского агента.

Признавая народ активной политической силой, власти, против своей воли, способствовали тому же, чего добивались революционеры – «пробуждению масс».