«О, как шагает этот юный Бонапарт! Он герой, он чудо-богатырь, он колдун!.. Не заботясь о числе, он везде нападает на неприятеля и разбивает его начисто. Ему ведома неодолимая сила натиска — более не надобно… В действиях свободен он как воздух, которым он дышит; он движет полки свои, бьется и побеждает по воле своей!”

(Александр Суворов — из частного письма)

Схватка Франции с Англией, которую французский император считал своим главным врагом, после уничтожения франко-испанского флота в Трафальгарском морском сражении стала напоминать борьбу слона с китом — победить британцев на море уже не представлялось возможным, а англичанам, ставшими безраздельными хозяевами морей, высаживаться на континенте со своей небольшой армией было бессмысленно. Огромные субсидии, которые Британия предоставляла европейским государствам для борьбы с Наполеоном, оказались потраченными напрасно, — к 1807 году практически все европейские страны, армии которых были разбиты в многочисленных сражениях, оказались во власти Наполеона Бонапарта.

И обе противоборствующие державы избрали в борьбе друг с другом одно и то же оружие — блокаду. Английские корабли патрулировали европейские побережья, перехватывая все суда, везущие товары и сырье в «наполеоновскую» Европу, а Наполеон принудил все зависимые от него государства прекратить принимать у себя суда с английскими товарами. Такая стратегия была гораздо более губительной для Великобритании, разорительной для ее экономики, остро нуждающейся в рынках сбыта своей продукции.

После полного провала попыток противостоять Наполеону в Европе Александр I почел за благо заключить с Францией мир. После очередного поражения русской армии два императора встретились в Тильзите (ныне Советске) на плоту посередине пограничного Немана. «Из-за чего мы воюем?» — спросил Наполеон. Ответ Александра показал, что он понимает проблемы своего французского коллеги: «Я ненавижу англичан настолько же, насколько вы их ненавидите, и буду вашим помощником во всем, что вы будете делать против них», — сказал Александр. «В таком случае все может устроиться, и мир заключен».

За признание всех наполеоновских завоеваний и присоединение к «континентальной блокаде» Англии Наполеон предоставил России свободу рук в балканских владениях Турции. А за принуждение шведского короля присоединиться к антибританской блокаде Александр получил согласие Наполеона присоединить к своей империи восточную часть Швеции (Финляндию).

Выгод от подобного союза с Наполеоном русское «общество», однако, не оценило. Первое сватовство французского императора, желавшего породниться с царствующим в России семейством (браком с сестрой Александра), было отвергнуто, отклонили и второе сватовство за другую великую княжну — российский царский дом отчетливо показал, что он не желает узаконивать наследственную монархию Наполеона.

Не получилось и с главным французским требованием строго соблюдать режим антибританской блокады. Англия традиционно была главным торговым партнером России, основным покупателем русского зерна, парусного полотна и пеньки для нужд своего огромного флота, а также главным поставщиком в Россию изделий своих промышленных фабрик. А после присоединения к «континентальной блокаде» русский хлебный экспорт уменьшился почти втрое, с соответствующими потерями и для помещиков, и для государственной казны. Чтобы восполнить потери российское правительство резко подняло пошлины на ввоз предметов роскоши и вина, шедших, в основном, из Франции. Кроме того, российские порты открылись перед кораблями нейтральных стран, на которых доставлялись английские товары.

Эти меры вызвали ярость французского императора, и с начала 1811 года он начал подготавливать военную операцию против столь ненадежного союзника. К отражению французского вторжения активно начали готовиться и в России.

Завоевать столь обширную страну, посадить на ее трон своего ставленника, как это было в Европе, в России было нереально. Поэтому Наполеон, не ставя перед собой столь фантастических планов, рассчитывал вторгнуться на территорию России и в первом же — решающем — сражении разгромить русскую армию, после чего Александру и его окружению ничего не останется делать, как принять любые его условия.

В Петербурге же решили противопоставить этому достаточно очевидному наполеоновскому замыслу свой план, основанный на особенностях своей страны (обширность пространств, покрытых лесами и изрезанных множеством рек, при редкости удобных для армейских передвижений дорог) — от генерального сражения всячески уклоняться, отступать, изматывая противника постоянными стычками, заставляя его растягивать свои силы на сотни верст и активно действовать на путях его снабжения.

Русская дипломатия заранее обезопасила «фланги» близкой войны: Австрия, которая обязана была предоставить свои войска Наполеону, тайно известила российских представителей, что не будет слишком активно помогать французам, и ее части не уйдут далеко от своих границ; Швеции за нейтралитет посулили из России согласие на приращение ее Норвегией — и шведский король весной 1812 года заключил с Россией союзный договор; к маю 1812 года удалось разгромить на Дунае турецкие войска и, закончив войну, заключить мирный договор с Блистательной Портой, высвободив войска для войны с гораздо более серьезным противником.

Активизировалась и разведка. В Париже удалось подкупить сотрудника французского Генерального штаба — и регулярные отчеты этого ведомства о формировании армии вторжения, ложившиеся на стол Наполеона, тут же появлялись и в кабинетах Петербурга. Знаменитый глава французского внешнеполитического ведомства Талейран — один из самых умных, хитрых, проницательных и беспринципных людей своего времени — в момент наивысшего могущества Наполеона понял, что пора спасать свою шкуру. Сначала, после Тильзита, он ушел с министерского поста, оставшись советником императора, а затем тайно предложил свои услуги Александру и с тех пор снабжал Россию сведениями обо всем, что происходило в высшем руководстве французской империи.

В это же самое время Наполеон испытывал на другом конце Европы проблемы, очень похожие на те, с которыми ему придется столкнуться и в России. Стремясь заткнуть все «дыры» в своей «континентальной блокаде» он в 1808 году вторгся в Испанию и Португалию, растерзал испанскую монархию, арестовал короля и подарил корону своему брату. Но, разгромив испанскую и португальскую армии, Наполеон столкнулся с никем не управляемым, но мощным и неутихающим пожаром народной, партизанской войны. На Пиренейском полуострове не было столь обширных пространств, как в России, но там были горы, и «выкурить» из них повстанцев не было никакой возможности — чтобы сдерживать испанских «гверильерос», остатки испанской и португальской армии и английские десанты ему пришлось держать там постоянно сражающуюся 300-тысячную армию. Наполеон увяз в Испании безнадежно, без малейшей надежды на окончательную победу.

Но «испанский» опыт был проигнорирован — 12 июня 1812 года началась переправа через пограничный Неман авангарда Великой армии Наполеона. Из 600 тысяч бойцов армии вторжения французы составляли, примерно, половину, а из остальных «двунадесяти языков» в полном смысле боеспособными, стойкими частями следует признать только польские войска, остальные же через год будут сражаться в рядах новой антинаполеоновской коалиции. Русские армии почти вдвое уступали силам вторжения по численности, по технической оснащенности обе армии были примерно на одном уровне.

Корпус, нацеленный Наполеоном на Петербург и состоявший, в основном, из не хотевших воевать в России пруссаков, почти сразу же увяз в вялотекущих боевых действиях и до конца войны особой активности не проявлял. На южном фланге австрийский корпус также «ни шатко, ни валко» сдерживал южную русскую армию до осени, ограничиваясь лишь артиллерийскими обстрелами.

Главным направлением наполеоновского удара была Москва. Но и до нее французский император вряд ли рассчитывал дойти, надеясь, что нервы у российского командования и Александра сдадут гораздо раньше («Я открою кампанию переходом через Неман. Закончу я её в Смоленске и Минске»). Но русская армия отступала и не давала Наполеону шанса разгромить себя в решающем сражении, что оказалось для прославленного полководца неожиданностью. Первое сообщение о своем желании покончить дело миром Наполеон окольным путем передал сразу же после захвата Смоленска, но ответа не получил.

Отступление в глубину страны нелегко давалось русской армии, начиналось брожение, все явственней проявлялось недовольство такой стратегией, решительного боя требовало все больше офицеров и солдат. Шли разговоры о том, что измена свила гнездо «на самом верху», и произошло это от того, что во главе армии стоит «немец» — военный министр Барклай де Толли.

Михаил Барклай де Толли был выходцем из немецко-шотландского рода, переселившемся в Россию еще в 17 веке. Незнатность происхождения долго сдерживала его военную карьеру, но не помешала пройти путь от рядового до военного министра Империи. Именно ему принадлежал стратегический план обороны страны от наполеоновского нашествия, которого он последовательно придерживался вопреки пылким устремлениям большинства своих подчиненных.

Наконец, всеобщее недовольство отступлением привело к тому, что Александр вместо 53-летнего «немца» назначил главнокомандующим 67-летнего Михаила Кутузова, заслуженного полководца еще с екатерининских времен, главным достоинством которого было то, что он был «природный русский» — доверие армии к своему вождю было восстановлено. Но, несмотря на воодушевление армии от этого назначения («С такими-то молодцами — да отступать!?», «Приехал Кутузов бить французов» и проч.) новый главнокомандующий не стал ломать замысла этой войны — отступление и уклонение от генерального сражения продолжилось вплоть до Москвы.

Планом стратегической обороны предусматривалась возможность оставления древней столицы без боя. Наполеоновская армия в своем бесплодном преследовании русских прошла уже более тысячи километров, и ее явное численное преимущество растаяло, что давало российскому командованию шансы на разгром противника. На последнем удобном для большой битвы месте близ деревни Бородино Кутузов решился дать Наполеону генеральное сражение.

Русская армия быстро построила полевые укрепления и встала в глухую оборону, так что, все Бородинское сражение представляло собой непрерывные атаки французов на линии укреплений русских войск. Это была одна из кровопролитнейших битв наполеоновских войн. При примерном равенстве сил французы потеряли за двенадцать часов боя до 34 тысяч убитыми, но сумели лишь незначительно потеснить русскую армию. Потери обороняющихся также были ужасающими — до 45 тысяч убитых. До сих пор о своей победе при Бородино объявляют как русские, так и французские военные и историки.

Несмотря на страшные потери в сражении русская армия сохранилась в боеспособном состоянии, и ее командование решило отойти от Москвы, пополниться постоянно подходившими резервами, чтобы можно было вновь противостоять французам.

14 сентября наполеоновские войска заняли Москву. Большинство (9/10) населения покинуло город, в котором тут же начались многочисленные пожары, о причинах которых до сих пор ведутся споры. Что бы ни было их причинами, в огне сгорело до трех четвертей московских домов.

Ранние заморозки ребром поставили перед Наполеоном вопрос — что делать дальше? План идти на Петербург в преддверии зимы, имея в тылу русскую армию был отвергнут. Решено было переждать зиму в разоренной Москве. Но скоро стало ясно, что окруженная враждебным населением и на тысячу километров оторвавшаяся от своих складов армия прокормиться не в состоянии (партизаны и ополченцы взяли оккупированную Москву в плотное окружение). Солдаты, не видевшие боевых перспектив, начали пьянствовать и мародерствовать, управлять этой разнузданной массой становилось все труднее. Наполеон, понимая, что он оказался в западне, неоднократно пытался завязать с Александром мирные переговоры, но ни на одно из своих посланий ответа так и не получил. И через месяц он решил увести свою разлагающуюся армию из Москвы, чтобы перезимовать где-нибудь поближе к своим базам снабжения, в Смоленске или в Минске, и весной оттуда начать новую кампанию.

Но за месяц московского «сидения» французы утратили контакт с русской армией, они ее просто… потеряли. А когда нашли, вполне смогли оценить стратегическую выгодность ее расположения — русские войска прикрывали дороги, ведущие в хлебородные губернии, через которые французские силы еще не проходили, где еще можно было прокормить солдат и найти сено лошадям. От былого превосходства в силах Великой армии не осталось и следа — более 100 тысячам русских войск Наполеон мог теперь противопоставить лишь 70 тысяч своих пехотинцев без поддержки кавалерии при значительно сократившейся артиллерии. Давать новое большое сражение при таком раскладе сил французский император не решился и в своей ретираде повернул на дорогу, которую его армия уже прошла и полностью ограбила в летнем наступлении.

Растянувшаяся на много десятков километров, тяжело бредущая по разоренной ею же самой местности, страдающая от голода, холода и болезней, теряющая на каждом переходе десятки, сотни и тысячи бросающих оружие солдат, постоянно атакуемая партизанами, казаками и регулярными русскими частями, французская армия медленно приближалась к первому своему укрытию, где можно было хоть как-то передохнуть и подкормиться — к Смоленску. Но бежавшие впереди армии ее дезертиры уже разграбили сосредоточенные там запасы… Наполеон расстрелял тамошнего интенданта, но ни еды, ни фуража от этого на разбитых складах не прибавилось. А тут еще пришло сообщение, что южная армия русских взяла Минск, крупнейший на дороге центр снабжения, и заняла удобную переправу через реку Березина…

Наполеону удалось на Березине обмануть русских, избежать полного разгрома и с огромными потерями переправиться на другой берег реки. Но тут ударили морозы за -20 градусов, которые добили французов лучше любого противника. Наполеон бросился в Париж — набирать новую армию, которая будет нужна ему для продолжения войны со всей Европой, наконец-то, дождавшейся катастрофы французского императора.

Знаменитый теоретик военного искусства Карл Клаузевиц, служивший в то время в русском Генштабе, так охарактеризовал последний этап войны:

«Русские редко опережали французов, хотя и имели для этого много удобных случаев; когда же им и удавалось опередить противника, они всякий раз его выпускали; во всех боях французы оставались победителями; русские дали им возможность осуществить невозможное; но если мы подведём итог, то окажется, что французская армия перестала существовать, а вся кампания завершилась полным успехом русских за исключением того, что им не удалось взять в плен самого Наполеона».

Великая армия, в июне вторгнувшаяся в Россию и не проигравшая здесь ни одного крупного сражения, к декабрю погибла практически вся — через Неман переправилось по льду меньше двух тысяч человек. Наполеон потерял в «русском» походе 580 тысяч солдат. 200 тысяч было убито, примерно столько же попало в плен, 130 тысяч дезертировали, 60 тысяч беглецов из наполеоновской армии были укрыты русским населением и впоследствии в большинстве своем остались в России.

Русская армия, постоянно следовавшая за французской, хотя и была гораздо лучше экипирована, в ту лютую зиму испытывала те же лишения. Стотысячная армия, отправившаяся в свой «сопроводительный» поход из-под Москвы, к границе потеряла три четверти своего состава.

«Трудно понять, каким образом Великая французская революция могла считаться колыбелью свободы. Так думают люди, для которых ярлыки и лозунги важнее подлинных исторических явлений. Верно то, что революция шла под великим лозунгом свободы, равенства и братства, но верно и то, что в истории Франции не было эпохи, когда эти начала предавались бы так жестоко, как за четверть века революционной эпохи. Эти лозунги, или воплощенные в них идеи, были, конечно, созданием не революции, а XVIII века. Созданием революции была централизованная Империя.

Революция нашла в старом режиме, вместе с устарелыми привилегиями и неоправдываемым уже гражданским неравенством, многочисленные островки свободы: самоуправление провинций, независимость суда (парламентов), профессиональные корпорации, университет. Она уничтожила все это, решившись на то, на что не посмели Бурбоны в своей двухвековой работе по разрушению средневековых свобод. Она осуществила равенство без свободы… — конечно, равенство лишь гражданское.

Грандиозное, административно-совершенное здание Империи закрепило все положительные «завоевания» революции, раздавив вся ее идеологию. Империя Наполеона не есть ни реакция против революции, ни ее несчастное извращение, но логически необходимое завершение. Революция так радикально выполола мечту о свободе и даже потребность в ней, что никакая серьезная оппозиция не угрожала Империи. Она могла бы существовать хотя бы целое столетие, если бы ее не свергла иноземная интервенция…

Свободу Франции и Европы спасла Англия, и спасла дважды: отстояв свой остров от Наполеона — единственный оазис свободы в Европе 1812, как и 1940 года, — и подарив — вместе с императором Александром — конституционную партию Франции 1814 года. Только с реставрацией начинают всходить слабые ростки французской свободы: представительные учреждения, либеральная пресса, свободное слово парламентской оппозиции…»

Он был сыном парижского судьи, пробовал учиться в колледже — бросил, купил лицензию адвоката — и снова бросил, поступил в контору своего брата-архитектора, но и здесь долго не продержался, поступив в ведомство всесильного министра Кольбера, ведавшего промышленностью и финансами.

Здесь Перро, действительно, сделал карьеру, но вовсе не чиновничью — он стал секретарем Академии надписей и изящной словесности, объединения гуманитариев, специалистов по культуре. Написанные им тогда работы, весьма известные в ученой среде, принадлежали своему времени и сегодня являются достоянием лишь специалистов.

После смерти своего покровителя Кольбера Перро впал в немилость, потерял и должность, и пенсию. Но именно в этот последний, самый трудный и безрадостный период своей жизни Перро издал книгу, казалось, никак не связанную со всеми его прошлыми интересами, которая прославила его в веках — «Сказки Матушки Гусыни» (Матушка Гусыня — персонаж европейского фольклора того времени, от лица которой появлялось множество побасенок, стишков, считалок, прибауток).

Его маленького сына пестовала нянюшка из простонародья, она на ночь плела ему сказочки, которые сама слышала когда-то от своих родителей, а те — от своих матерей и бабушек. И сидящий рядом с ней Шарль начал их записывать, а потом обрабатывать — так, чтобы они получились хоть немного более «книжными». Часть услышанных им сказок Перро издал отдельным сборником.

В этой тоненькой книжке было всего несколько сказок. Зато каких! — «Золушка», «Кот в сапогах», «Красная Шапочка», «Мальчик-с-пальчик», «Спящая красавица», «Синяя Борода»…

Книга эта мгновенно стала необычайно популярной у читающей публики, а сказка — самым модным жанром. Сказки стали сочинять, придумывать. Одна из них («Красавица и чудовище») оказалась настолько удачной, что ее часто стали включать в книжку Перро при ее более поздних переизданиях. Российским детям она больше известна под названием «Аленький цветочек». Сергей Аксаков записал ее со слов своей нянюшки в глубине России. Как сказка, сочиненная французской светской дамой в 17 веке дошла к 19 веку до глухой деревушки в Уфимской губернии — Бог весть…

И вот уже четвертое столетие эти старинные сюжеты народа Франции, явленные миру Шарлем Перро, знает буквально каждый человек, причисляющий себя к европейской культуре. Все дети из самых разных семей и из разных стран слышат (а сейчас и смотрят) одни и те же сказки, на душу им ложатся одни и те же сюжеты с одними и теми же ценностями, с одним и тем же различением добра и зла. Потом, по мере взросления, начинает проявляться разница в культурном уровне людей, разница в предпочтениях, — они начинают читать разные книги, смотреть разные фильмы, слушать разную музыку. Но эти сказки живут в душах буквально всех европейцев. Эти сказки легли в самый фундамент европейского мировосприятия.

На эти сказки написаны пьесы и балеты, фильмы и мультики. Мы же хотим показать вам сейчас лишь один фильм — чудесный и неувядающий фильм «Золушка» 1947 года. Найдите его на интернет-просторах и посмотрите — не пожалеете.

«В сумеречном будущем уже сегодня можно открыть три очевидные истины.

Первая из них состоит в том, что все наши современники влекомы неведомой силой, действие которой можно как-то урегулировать или замедлить, но не победить и которая то слегка подталкивает людей, то со всей мощью влечет их к разрушению аристократии.

Вторая истина заключается в том, что из всех мировых обществ труднее всего оказывать длительное сопротивление абсолютистскому правлению там, где аристократии уже нет и быть не может.

Наконец, третья истина состоит в том, что нигде более деспотизм не ведет более к столь губительным последствиям как в подобных обществах, поскольку… он способствует развитию пороков, коим названные общества наиболее подвержены…

Люди в этих обществах, не связанные более друг с другом ни кастовыми, ни классовыми, ни корпоративными, ни семейными узами, слишком склонны к занятию лишь своими личными интересами, они всегда заняты лишь самими собой и замкнуты в узком индивидуализме, удушающем любую общественную добродетель. Деспотизм не только не борется с данной тенденцией — он делает ее неукротимой, поскольку лишает граждан общих страстей, любых взаимных потребностей, всякой необходимости взаимопонимания, всякой возможности совместного действия; он, так сказать, замуровывает людей в их частной жизни. Они и так уже стремились к разобщенности — деспотизм окончательно их изолирует; они и так уже практически охладели друг к другу — он их превращает в лед.

В такого рода обществах, где нет ничего прочного, каждый снедаем страхом падения или жаждой взлета. Поскольку деньги здесь стали мерой достоинства всех людей и одновременно обрели необычайную мобильность, беспрестанно переходя из рук в руки, изменяя условия жизни, то поднимая до общественных высот, то повергая в нищету… Таким образом, желание обогатиться любой ценой, вкус к деловым операциям,.. беспрестанная погоня за благополучием и наслаждением являются здесь самыми обычными страстями. Они с легкостью распространяются во всех классах, проникая даже в те сферы, которым были ранее совершенно чужды, и, если их ничего не остановит, в скором времени могут привести к полной деградации всей нации…

Расслабляющие страсти помогают деспотизму: они занимают внимание людей и отвращают их от общественных дел… Один только деспотизм способен создать покров тайны, дающий простор алчности и позволяющий извлекать бессчетные барыши, бравируя своей бесчестностью. В отсутствие деспотизма эти пороки сильны; при деспотизме же они правят миром.

Одна только свобода в такого рода обществах способна бороться с пороками и удерживать общество от скольжения по наклонной плоскости. Только свобода способна извлечь граждан из состояния изоляции, в которой они принуждены жить.., способна заставить людей сблизиться друг с другом; только свобода согревает их и постоянно объединяет необходимостью взаимопонимания, взаимного убеждения и симпатии при выполнении общих дел. Одна свобода может отринуть человека от поклонения барышу и сутолоки будничных мелочей, может привить ему чувство постоянной связи с отечеством. Только свобода время от времени подменяет стремление к благополучию более высокими и деятельными страстями, удовлетворяет тщеславие предметами более великими, нежели роскошь, — только свобода озаряет все светом, позволяющим различать и судить пороки и добродетели человеческие».

Раз люди по природе равны, то не может считаться разумным и справедливым такое общественное устройство, при котором этого равенства нет и в помине. К тому же и слишком богатые, и слишком бедные не могут быть надежной опорой свободы в государстве — «одни ее покупают, другие продают». Поэтому государство обязано заботиться об уравнении состояний, не допуская ни крайней нищеты, ни чрезмерного богатства.

Наделив свое идеальное государство такими серьезными полномочиями, Руссо стремился сделать его и гораздо более спаянным, монолитным, чем «правовое государство» Локка. Борьбе эгоистических интересов в нем места не было, граждане должны были охотно и сознательно подчиняться «общей воле». Чтобы добиться такого уровня сознательности, государство должно целенаправленно воспитывать своих граждан с раннего детства.

«Чем лучше устроено Государство, тем больше в умах граждан заботы общественные дают ему перевес над заботами личными  …Как только кто-либо говорит о делах Государства: «Что мне до этого?» — следует считать, что Государство погибло».

Идеальное государство Руссо напоминало отнюдь не современную ему Англию, а скорее государство-общину Древней Греции или республиканского Рима. Он категорически отвергал выборную демократию и был убежден, что каждый гражданин обязан лично участвовать в народных законодательных собраниях. Предлагать законы этим гигантским сборищам должен был некий просвещенный, свободный от личной корысти и наделенный способностью выражать «общую волю» Законодатель. Все не согласные с «общей волей» из государства изгонялись — и в этом Руссо видел подлинную гражданскую свободу.