У поэтов есть такой обычай —

В круг сойдясь, оплевывать друг друга…

Дмитрий Кедрин

 

Жизнь, судьба этого человека — настоящий приключенческий роман, полный превратностей и неожиданных поворотов в самых разных концах тогдашнего мусульманского мира.

Родившийся на юге Персии в городе Ширазе, Саади получил строгое суфийское воспитание, которое дал ему сам правитель города. Но перед самым нападением на город монголов, Саади успевает бежать — в Северную Индию. А там господствовала враждебная исламу религия — зороастризм, огнепоклонничество. Саади, опасаясь за свою жизнь, для виду обращается в эту религию, но все равно попадает в тюрьму. Убив камнем жреца-охранника, Саади, скрываясь, бежит в места, где ему снова можно стать мусульманином — в Аравию, в Мекку, где становится странствующим проповедником Он блестяще знает арабский (его родной язык — персидский, фарси) и проповедует в Сирии, до тех пор, пока его не охватило томление от столь активной жизни. Он идет в Иерусалим и уединяется в его пустынных окрестностях. Но уйти от мира не удается и здесь — его ловят крестоносцы и рабом продают на строительство прибрежной крепости. Однако и рытье окопов там не продлилось долго — его замечает один богач и выкупает из рабства. Но оказывается, что его намерения не слишком бескорыстны — он заставляет Саади жениться на своей дочери, уродливой и отличающейся скверным характером. Спасаясь от этой новой напасти, Саади тайно бежит в Магриб, Северную Африку. Его тянет домой, но как же далеко от родины он забрался! Саади садится на корабль, идущий в Малую Азию, а там, пройдя еще две тысячи километров, оказывается, наконец, в родном Ширазе — круг его путешествий окончен. Он уходит в суфийский монастырь — и «большие люди» города за честь почитают посетить там шейха Саади…

 

По дальним странам мира я скитался,

Со многими людьми я повстречался,

И знанье отовсюду извлекал,

Колосья с каждой жатвы собирал.

Но не встречал нигде мужей, подобных

Ширазцам, – благородных и беззлобных.

Стремясь к ним сердцем, полон чистых дум,

И Шам покинул я, и пышный Рум.

Но не жалел, прощаясь с их садами,

Что я с пустыми ухожу руками.

Дарить друзей велит обычай нам,

Из Мисра сахар в дар везут друзьям.

Ну что ж, хоть сахару я не имею,

Я даром слаще сахара владею,

Тот сахар в пищу людям не идет,

Тот сахар в книгах мудрости растет.

Когда я приступил к постройке зданья,

Воздвиг я десять башен воспитанья.

Одна – о справедливости глава,

Где стражи праха божьего – слова,

Благотворительность – глава вторая,

Велит добро творить, не уставая.

О розах – третья, об огне в крови,

О сладостном безумии любви.

В четвертой, в пятой – мудрость возглашаю,

В шестой – довольство малым прославляю,

В седьмой – о воспитанье говорю,

В восьмой – за все судьбу благодарю.

В девятой – покаянье, примиренье,

В главе десятой – книги заключенье.

В день царственный, в счастливый этот год –

На пятьдесят пять свыше шестисот.

В день, озаренный праздника лучами,

Наполнился ларец мой жемчугами,

Я кончил труд, хоть у меня была

В запасе перлов полная пола.

Душа еще даров своих стыдится,

Ведь с перлами и перламутр родится.

Средь пальм непревзойденной высоты

В саду растут и травы и кусты.

И к недостаткам моего творенья,

Надеюсь, мудрый явит снисхожденье.

Плащу, что из парчи бесценной шьют,

Кайму из грубой бязи придают.

Нет в этой книге пестроты сугубой,

Ты примирись с ее каймою грубой.

Я золотом хвастливо не блещу,

Сам, как дервиш, я милости ищу.

 

 

Слыхал я: в день надежды и смятенья

Аллах дурным за добрых даст прощенье.

Дурное услыхав в моих словах,

Ты поступай, как повелел Аллах.

Коль будет бейт один тебе по нраву,

Прочти всю книгу, истине во славу.

Мои стихи, ты знаешь, в Фарсистане,

Увы, – дешевле мускуса в Хотане.

Свои грехи я на чужбине скрыл

И в этот гулкий барабан забил.

И, шутки ради, розу Гулистану

Я приношу, а перец – Индостану.

Так – финик: мякоть у него сладка,

Да косточка внутри ее крепка…

 

 

Прекрасны дни влюбленных, их стремленья

К возлюбленной, блаженны их мученья.

Прекрасно все в любви – несет ли нам

Страдания она или бальзам.

Влюбленный власть и царство ненавидит,

Он в бедности свою опору видит.

Он пьет страданий чистое вино;

Молчит, хоть горьким кажется оно.

Его дарят похмельем сладким слезы.

Шипы – не стражи ли царицы розы?

Страданья ради истинной любви

Блаженством, о влюбленный, назови!

Вьюк легок опьяненному верблюду,

Стремись, иди к единственному чуду!

Не сбросит раб с себя любви аркан,

Когда огнем любви он обуян.

Живут в тиши печального забвенья

Влюбленные – цари уединенья.

Они одни сумеют повести

Блуждающих по верному пути.

Проходят люди, их не узнавая,

Они как в мире тьмы – вода живая,

Они подобны рухнувшим стенам

Снаружи. А внутри – прекрасный храм.

Они, как мотыльки, сжигают крылья,

И шелкопряда чужды им усилья.

У них всегда в объятьях красота,

Но высохли от жажды их уста.

Не говорю: источник вод закрыт им,

Но жажду даже Нил не утолит им.

 

 

Из тучи капля к долу устремилась

И, в волны моря падая, смутилась:

“Как я мала, а здесь простор такой…

Ничто я перед бездною морской!”

Она себя презрела, умалила;

Но раковина каплю приютила;

И перл, родившийся из капли той,

Царя венец украсил золотой.

Себя ничтожной капля та считала

И красотой и славой заблистала.

Смиренье – путь высоких мудрецов,

Так гнется ветвь под тяжестью плодов.

 

 

Мудрец Лукман был черен, как арап,

Невзрачен, ростом мал и телом слаб.

Приняв за беглого раба, связали

Вождя людей и строить дом пригнали.

Хозяин издевался над рабом;

Но в год ему Лукман построил дом.

И тут внезапно беглый раб вернулся,

Хозяин все узнал и ужаснулся.

Валялся у Лукмана он в ногах.

А тот, смеясь: “Что мне в твоих слезах?

Как я свою обиду вмиг забуду?

Твою жестокость, век я помнить буду!

Но я тебя прощаю, человек.

Тебе – добро, мне – выучка навек.

Теперь ты в новом доме поселился,

Я новой мудростью обогатился:

Раб у меня есть; и я жесток с ним был,

Работой непосильною томил.

Но мучить я его не буду боле, –

Так тяжко было мне в твоей неволе”.

Кто сам не знает, что такое гнет,

Тот состраданья к слабым не поймет.

Ты оскорблен правителем законным?

Не будь же груб с бесправным подчиненным!

Как тут Бахрамовых не вспомнить слов:

“Не будь, правитель, к подданным суров!”

 

 

Жил в Исфагане войска повелитель,

Мой друг – отважный, дерзостный воитель.

Всю жизнь он воевать был принужден,

Был город им и округ защищен.

С утра, разбужен шумом, ратным гулом,

Его в седле я видел с полным тулом.

Он львов отважным видом устрашал,

Быков рукой железной поражал.

Когда стрелу во вражий строй пускал он,

Без промаха противника сражал он.

Так лепесток колючка не пронзит,

Как он пронзал стрелой железный щит.

Когда копье бросал он в схватке ратной,

Он пригвождал к челу шелом булатный.

Как воробьев, он истреблял мужей;

Так саранчу хватает муравей.

Коль он на Фаридуна налетел бы,

Тот обнажить оружье не успел бы.

С его дороги пардус убегал,

Он пасти львов свирепых раздирал.

Схватив за пояс вражьих войск опору –

Богатыря он подымал на гору.

Он настигал врага быстрей орла

И разрубал секирой, до седла.

Но в мире был он добрым и беззлобным,

Нет вести ни о ком ему подобном.

Он с мудрыми учеными дружил

В те дни, как лучший друг он мне служил.

Но вот беда на Исфаган напала,

Судьба меня в иной предел угнала.

В Ирак ушел я, переехал в Шам,

И прижился я, и остался там.

Я жил в стране, где помнили о боге

В заботах, и надежде, и тревоге.

Довольство там царило и покой.

Но потянуло вдруг меня домой.

Пути судьбы затаены во мраке…

И снова очутился я в Ираке.

В бессоннице я там обрел досуг.

Мне вспомнился мой исфаганский друг.

Открылась память дружбы, словно рана:

Ведь с одного с ним ел я дастархана*.

Чтоб повидать его, я в Исфаган

Пошел, найдя попутный караван.

И, друга увидав, я ужаснулся:

Его могучий стан в дугу согнулся.

На темени – седины, словно снег;

Стал хилым старцем сильный человек.

Его настигло небо, придавило,

Могучей длани силу сокрушило.

Поток времен гордыню преломил;

Главу к коленям горестно склонил.

Спросил я: “Друг мой, что с тобою стало?

Лев превратился в старого шакала”.

Он усмехнулся: “Лучший божий дар

Я растерял в боях против татар.

Я, как густой камыш, увидел копья,

Как пламя, стягов боевых охлопья.

Затмила туча пыли белый свет

И понял я: мне счастья больше нет.

Мое копье без промаху летало,

Со вражеской руки кольцо сбивало.

Но окружил меня степняк кольцом,

Звезда погасла над моим челом.

Бежал я, видя – сгинула надежда,

С судьбой сражаться выйдет лишь невежда.

Ведь не помогут щит и шлем, когда

Погаснет счастья светлая звезда.

Когда ты ключ победы потеряешь,

Руками дверь победы не взломаешь.

На воинах моих была броня

От шлема мужа до копыт коня.

Как только рать туранская вспылила,

Вся поднялась на битву наша сила.

Мы молнии мечей, – сказать могу, –

Обрушили на войско Хулагу.

Так сшиблись мы, – сказать хотелось мне бы, –

Как будто грянулось об землю небо.

А стрелы! Как от молний грозовых,

Нигде спасенья не было от них.

Арканы вражьи змеями взлетали,

Сильнейших, как драконы, настигали.

Казалась небом степь под синей мглой,

Во мгле мерцал, как звезды, ратный строй.

Мы скоро в свалке той коней лишились

И, пешие, щитом к щиту сразились.

Но счастье перестало нам светить,

И наконец решил я отступить.

Что сделать сильная десница может,

Коль ей десница божья не поможет?

Не дрогнули мы, не изнемогли –

Над нами звезды бедствия взошли.

Никто из боя не ушел без раны,

В крови кольчуги были и кафтаны.

Как зерна, – прежде в колосе одном, –

В тумане мы рассыпались степном.

Рассыпались бесславно те, а эти,

Как стая рыб, к врагу попали в сети.

Хоть наши стрелы сталь пробить могли,

Ущерба степнякам не нанесли.

Когда судьбы твоей враждебно око,

Что щит стальной перед стрелою рока?

Что воля перед волею судьбы,

О вы, предначертания рабы.

 

 

Мне человек, что речь мою любил,

Слоновой кости гребень подарил,

Но, за слово обидевшись, однако,

Он где-то обозвал меня собакой.

Ему я бросил гребень, молвив: “На!

Мне кость твоя, презренный, не нужна.

Да, сам к себе я отношусь сурово,

Но не стерплю обиды от другого!

В довольстве малым мудрые сильны,

Дервиш и сам султан для них равны.

Зачем склоняться с просьбой пред владыкой,

Когда ты сам себе Хосров великий!

 

 

Подъемли длань в мольбе, о полный сил!

Не смогут рук поднять жильцы могил.

Давно ль сады плодами красовались,

Дохнула осень – без листвы остались.

Пустую руку простирай в нужде!

Не будешь ты без милости нигде.

И пусть ты в мире не нашел защиты,

Ты помни – двери милости открыты.

Пустая там наполнится рука,

Судьба в парчу оденет бедняка.

 

 

* * *

О утренний ветер, когда долетишь до Шираза,

Друзьям передай этот свиток рыдающих строк.

Шепни им, что я одинок, что я гибну в изгнанье,

Как рыба, прибоем извергнутая на песок.

 

* * *

Если в рай после смерти меня поведут без тебя,

Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть.

Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду.

Нет, Аллах не захочет меня так жестоко обидеть!

 

 

 

Великий хан Мунке одновременно с походом на Южный Китай решил покорить власти монголов Персию, Ирак, Сирию и Египет. Этот поход он поручил своему брату Хулагу.

Очень кстати в Каракорум пришли жалобы на действия багдадского халифа и на государство исмаилитов на севере Ирана. Были ли эти жалобы в действительности, уже не так важно — главным было то, что они пришли из богатейшего района Евразии, который давно намечался в качестве цели монгольского наступления.

Женой Хулагу была внучка давнего союзника Чингиз-хана Тоорила, принявшая христианство несторианского толка. Влияние этих христиан в монгольской верхушке было настолько значительным, что некоторые историки даже называли монгольскую экспансию на Ближний Восток «Жёлтым крестовым походом».

На пути следования монгольской армии, численность которой оценивается в 170 тысяч бойцов, была проведена тщательная подготовка: через реки наведены мосты, исправлены дороги; племена, кочевавшие на территории, через которую должна была двигаться армия, согнаны со своих мест; заготовлены огромные склады продовольствия и фуража.

Первой целью стало разрушение государства исмаилитов. Неожиданно задача оказалась не слишком трудной — крепости открывали ворота и сдавались при первом же появлении монголов (несколько лет осады понадобилось лишь для одной из их горных крепостей). Предполагают, что в них была сильная «промонгольская» партия. Но это вряд ли. Скорее всего, условия существования в таком государстве давно перестали ощущаться населением как справедливые, и желания упорно защищать его уже не было.

Дальше на западе лежали земли Багдадского халифата. Некогда богатое и могущественное, это мусульманское государство одряхлело и ослабело, у него даже не оказалось денег на наемную армию. Багдад был окружен и после непродолжительной осады взят. В начавшемся избиении его жителей монголы пощадили лишь христиан и иудеев. Сдавшийся в плен халиф показал тайное место, где хранилась казна государства, но и этим не купил себе жизни, и был казнен. После этого в ханскую ставку потянулись мусульманские правители, до владений которых завоеватели еще не добрались, чтобы выразить Хулагу свою покорность.

Далее армия монголов перешла Евфрат и подошла к древнейшему городу Алеппо. Вместе со своими христианскими союзниками — армянским царем и крестоносным королем Антиохии — Хулагу сломил сопротивление гарнизона и устроил шестидневную резню населения, после чего разделил окрестные земли между своими христианскими союзниками. Дамаск сдался без боя.

Но в этот момент до ставки Хулагу доскакал гонец с известием о смерти Великого хана Мунке. Хулагу, предвидя ожесточенную междоусобицу, тут же повернул тумены назад. Он оставил в Палестине лишь одного своего военачальника с небольшим монгольским отрядом. Через некоторое время он, нарушив приказ хана, вторгся в Египет и столкнулся с армией мамлюков. В ожесточенном сражении победа осталась за мамлюками. Монгольского командира, попавшего в плен, они казнили.

Огромное государство, появившееся в результате похода монголов Хулагу, просуществовало чуть более девяноста лет.

 

 

 

В 8-м веке шиитская ветвь ислама раскололась. Шестой шиитский имам лишил своего сына Исмаила, известного своим непримиримым, агрессивным отношением к соседям-суннитам, права наследовать титул. Вскоре Исмаил умер, подозревали убийство. Но в среде его приверженцев появилось и окрепло верование, что Исмаил не умер, а перешел в «скрытое» состояние и в определенный час явится в виде Махди, Мессии перед концом этого мира.

В исламском мире исмаилитов считали опаснейшими еретиками и при любом удобном случае жестоко преследовали.

Со временем исмаилитское движение укрепилось и разрослось, его приверженцы набирали силу. Они развернули хорошо законспирированную разветвленную сеть проповедников нового учения на территориях Ливана, Сирии, Ирака, Персии, Северной Африки и Средней Азии. Их восстание 10-го века в Северной Африке породило новое государство — Фатимидский халифат, который охватывал весь Магриб. Исмаилиты-фатимиды завоевали и Египет, в котором основали свою столицу — Каир. Их халифат распался, будучи завоеван Саладином.

Другое исмаилитское государство было создано в Иране, в горах, недалеко от южного побережья Каспийского моря. Его создал Хасан ибн Саббах, личность весьма примечательная.

Молодой шиит, строгий, аскетичный, которого проповедник обратил в свою веру, едет в исмаилитский Египет — учиться. А возвратившись, начинает постепенно создавать собственное государство… Он выбрал небольшую, но неприступную горную крепость Аламут, предварительно наводнил ее исмаилитами, потом вошел в нее, выписал коменданту обязательство на три тысячи золотых динаров и выпроводил его за ворота. Потом его приверженцы оккупировали в этом горном районе еще ряд крепостей и городов.

За все 35 лет жизни в Аламуте Хасан ибн Саббах ни разу не спустился с утёса и только дважды поднялся на крышу своего дома, всё время проводя за постом, молитвой, чтением книг, разработкой своего учения и государственными делами.

Ибн Саббах установил в Аламуте для всех без исключения суровый образ жизни. Он наложил строжайший запрет на любое проявление роскоши. За малейшее отступление от его порядков ослушникам грозила смертная казнь. В этом он был последователен и жесток — по одному подозрению в нарушении установленных им законов он казнил собственного сына.

К «Нашему Господину», как называли ибн Саббаха, стекалось множество приверженцев, и он направил их религиозный энтузиазм на постройку новых дорог и крепостей — и со временем в Иранском нагорье была создана система укреплений, которая надежно защитила исмаилитское государство.

Ибн Саббах собрал в стенах крепости знаменитых ученых — астрологов, алхимиков, математиков и философов — которые занимались там своими исследованиями, создал в своем горном гнезде богатейшую библиотеку.

Небольшое исмаилитское государство стало широко известно и мрачно-знаменито во всем тогдашнем мире благодаря своему уникальному способу защиты — убийствам властителей, которые могли быть ему опасными.

Была создана система подготовки террористов-смертников, которые показательно устраняли тех, от кого зависело принятие важных политических решений — и ни высокие стены дворцов и замков, ни огромная армия, ни преданные телохранители не могли ничего противопоставить вездесущим убийцам. Говорят, их подготавливали к убийствам с помощью наркотика, гашиша, и называли хашишинами, ассасинами.

Возможно, эти страхи были преувеличенными, но с той поры слово «ассасин» приобрело в итальянском, французском и других европейских языках значение «убийца»…

Государство, созданное ибн Саббахом, просуществовало около двухсот лет и, когда к нему подошли монголы, все его крепости сдались им почти без боя.

 

 

 

Все знают о церковном расколе христианства 1054 года, приведшем к образованию самостоятельных Восточной (православной) и Западной (католической) Церквей. Все знают также и о расколе в Западной церкви 16-го века, давшем начало протестантизму. Но был еще один великий древний раскол, породивший ныне почти заглохшую ветвь христианства, которую называют «несторианством».

В первые века христианства, когда создавались самые основы вероисповедания, этой работой занимались в двух главных богословских центрах — в Александрии (Египет) и в Антиохии (в Малой Азии). Нужно было осознать, понять многие очень важные для вероисповедания вещи — кем был Иисус, как, каким образом сочетались в Нем божественное и человеческое начала, кого родила Мария — Бога или человека, Богом или человеком совершались его поступки в земном существовании, кого распяли на кресте. По всем этим вопросам у двух богословских школ сложились разные представления.

На церковных соборах в 5-м веке победило представление о Христе, разработанное Александрийской богословской школой, а взгляды Антиохийской школы, которую возглавлял константинопольский архиепископ Несторий, были отвергнуты и осуждены. В Византии начались гонения на несториан, которые постепенно уходили на Восток, где преобладала антиохийская богословская традиция.

Века абсолютного церковного необщения и труднопреодолеваемые расстояния сделали свое дело — о несторианах в западной части Евразии просто забыли. А они не только продолжали существовать, но своей миссионерской работой разнесли веру в Иисуса Христа по огромным пространствам Азии. Бывали даже времена, когда христиан несторианского толка в Азии было больше, чем католиков и православных вместе взятых. Несторианские миссионеры дошли до Средней Азии, Персии, Индии, Китая, Японии. Среди обращенных ими были ханы, их семьи и советники, вожди племен и рядовые кочевники, крестьяне и чиновники…

Но постепенно влияние христианства на Востоке стало убывать. Несторианское миссионерство запретили в Китае, западнее возобладал ислам, повсеместно начались гонения, Тамерлан устроил резню несториан. И несторианство зачахло.

Осталась лишь красивая легенда о том, что где-то далеко-далеко на Востоке существует христианское государство «пресвитера Иоанна», где все устроено по-справедливости. Оттуда однажды даже письмо получили (поддельное, разумеется).

Ныне оно сохраняется лишь в Ассирийской церкви Востока (Иран, Ирак, Сирия).

 

 

 

После завоевания монголами Китая и Кореи на востоке оставалась последняя непокоренная страна — Япония. Но Японские острова были отделены от континента морем, поэтому монгольский хан (внук Чингиз-хана Хубилай) вначале попробовал договориться с японцами «по-хорошему».

«Помазанный небом, Великий монгольский император шлёт письмо правителю Японии. Мелкие суверенные государства, имеющие границу по берегу, исстари стремятся поддерживать дружеские отношения. С тех пор, как мой предок получил небесную власть, бесчисленные княжества Корё стремились оспаривать наше превосходство, а теперь благодарят за прекращение огня и за возрождение их страны, начавшегося с моего восхождения на трон. Мы как отец и сын. Мы думаем, вам это уже известно. Корё — мои восточные владения. Япония была в союзах с Корё и, иногда, Китаем, с самого основания вашей страны; однако Япония не присылала послов с тех пор, как я занимаю трон. Это крайне расстраивает. Посему мы шлём письмо с выражением наших желаний. Нам следует войти в дружеский контакт. Мы считаем, что все страны являются членами одной семьи. Никто не желает поднимать оружие».

С таким посланием представители Великого хана отправлялись в Японию не раз, но ни одно посольство не привезло какого бы то ни было ответа. И монголы в Корее начали строить флот вторжения.

На 300 больших весельных кораблях и 500 мелких судах 23 тысячи воинов отправились в последний восточный поход. Они высадились на острове Цусима, где жесточайшим образом расправились с населением, а затем направились к главному японскому острову — Кюсю, на котором высадился их передовой отряд, вступивший в схватку с самураями.

На Японию никто никогда не нападал, все вооруженные конфликты были для них делами местными, междоусобными. Поэтому манера ведения боя монголами была для японцев неожиданной: «Согласно нашей манере вести битву, мы сначала называем противника по имени и перечисляем его титулы, а затем сражаемся с ним один на один. Но монголы не обращали никакого внимания на этикет. Они бросались в резню, хватали отбившихся от войска и убивали их». Неизвестны были японцам и монгольские способы управления боем с помощью колоколов, барабанов и определенных криков. Впервые они столкнулись и с лучниками, одновременно выпускающими «дождь» стрел. Японцам также не приходилось доселе бороться со столь большими силами противника, поэтому ни один военачальник не имел опыта управления большим числом воинов.

Но природа была на стороне японцев. Около полуночи страшный шторм заставил монгольских командиров повременить с главной высадкой, а потом и броситься прочь от коварных берегов. Корабли, не успевшие отступить в открытое море, были разбиты о скалы. Гибель флотилии довершили небольшие верткие японские суда с самураями на борту. В ту ночь монголы потеряли около 200 кораблей…

Семь лет понадобилось монгольскому хану для того, чтобы не только восполнить потери первой экспедиции, но и построить невиданную по тем временам армаду кораблей для завоевания Японии. В портах Китая и Кореи было сосредоточено 4400 больших судов, готовых взять на борт в общей сложности 140 000 монгольских, китайских и корейских воинов [превзойти силы монгольского вторжения в Японию смогла только высадка союзников в Нормандии в 1944 году]. Но построить настоящие — килевые — морские суда, было сложно, поэтому, в основном, это были плоскодонные грузовые баржи, рассчитанные на тихую погоду.

Одновременно хан не оставлял надежд заполучить Японию, не доводя дело до вторжения и слал на острова одно за другим посольства. Но на этот раз ответ японцев был другим — послам рубили головы.

Второе вторжение развивалось по точно такому же сценарию, как и первое — разорение по пути малых островов, попытка высадки на Кюсю, отраженное самураями, поспешное бегство на суда из-за начавшегося сильнейшего тайфуна… Только жертв среди нападавших было гораздо больше — грузные плоскодонные суда, успевшие отойти от берега, оказывались на огромных волнах и переворачивались одно за другим, топя в пучине всех, кто был на борту…

Японцы назвали тайфуны, дважды на их глазах уничтожившие армии вторжения, «божественным ветром» (камикадзе), потому что ничем иным, кроме вмешательства покровителей страны свыше, объяснить это чудо было невозможно…

 

 

 

Хозяевами обширной степи с 11 века от Иртыша до Дуная были половцы (куманы, кипчаки), на Руси ее так и называли — Степь Половецкая. Эти кочевники «переваривали» всех пришельцев, они растворили даже монголов, они дали начало современным татарам, башкирам, карачаевцам, кумыкам, каракалпакам, казахам и многим другим народам.

Рабы-половцы, которыми на своих невольничьих рынках торговала «Золотая» Орда, охотно покупались мусульманскими правителями Египта, в цене были и грузинские, абхазские, черкесские пленники. Их обращали в ислам, обучали в закрытых лагерях-интернатах военному делу и составляли из них султанскую гвардию. Со временем эта гвардия стала столь многочисленной и влиятельной, что она покончили со старой (курдской) династией и последующие египетские правители стали выдвигаться только из среды мамлюков, как называли эту гвардейскую касту.

Один из первых мамлюкских султанов Египта, купленный рабом в Средней Азии, Кутуз, вместе со своим лучшим военачальником половчанином Бейбарсом получили от командующего ближневосточным походом монголов Хулагу ультиматум, на который ответили жестко и однозначно — казнью монгольских послов. Но тут до ставки Хулагу добрался гонец из Каракорума с вестью, что его брат, великий хан, умер, и чингизид с частью войск кинулся в столицу монгольской империи бороться за трон империи. Мамлюки выступили из Каира навстречу противнику. Крестоносцы Палестины в предстоящей схватке выбрали нейтралитет, но разрешили мамлюкско-египетскому войску пройти через свои территории по побережью. Монгольский корпус и египетские войска встретились близ Назарета. Монголов притворным отступлением завлекли в засаду, где на них с трех сторон напали мамлюки — победа была полной.

Но обещанный ему перед сражением город Бейбарс не получил. Оскорбленный вероломством султана, на обратном пути он составил заговор, убил Кутуза и стал султаном сам (1260).

Бейбарс был половцем из причерноморских степей. Там в одной из стычек с булгарами его захватили в плен и продали в рабство. Его купил мамлюкский эмир и отдал в обучение в лагерь на одном из нильских островов. Его выдающиеся воинские способности были замечены султаном-курдом и он стал во главе его телохранителей. Сменивший его султан своим пренебрежением к своим рабам-мамлюкам вызвал их возмущение и они во главе с Бейбарсом убили его. Поставленный ими следующий султан, мамлюк-туркмен, проиграл в борьбе со своими эмирами и также был убит. И лишь после убийства нового правителя, Кутуза, при султане Бейбарсе в мамлюкском Египте установилась на время твердая власть.

Бейбарс наладил отношения с Волжской («Золотой») Ордой, враждовавшей с новым великим ханом Хулагу, с отвоевавшими Константинополь византийцами. И через два года после захвата трона Бейбарс начал регулярные нападения на территории крестоносцев. Сначала его войска разоряли окрестности городов-крепостей, а затем наступила пора штурмов их стен. Последовательно и методично Бейбарс осаждал и брал замок за замком, и через десять лет непрерывной войны все было кончено — у крестоносцев больше не осталось укрепленных пунктов в Палестине.

В 1277 году Бейбарс умер, ошибочно выпив кумыс с ядом, которым хотел отравить одного из своих противников-эмиров.

 

Независимый мамлюкский султанат в Египте существовал около трех веков, но и после завоевания его Османской турецкой империей в 16 веке мамлюки оставались там самым влиятельным слоем. Конец мамлюкскому правлению наступил после разгрома их армии Наполеоном в Битве при пирамидах (1798) и почти поголовного истребления их османским пашой (1811).

 

Все войны, казни, убийства, заговоры, перевороты, которыми была наполнена история мамлюкской власти, практически никак не сказывались на жизни коренного населения Египта, которое по-прежнему жило в регулярно затопляемой нильской долине так же, как и тысячи лет при фараонах, греках, римлянах, византийцах, роя каналы и собирая на иле Великой реки огромные урожаи. [Кстати, самый древний в стране «ниломер», фиксирующий ежегодные паводки Нила, находился (и продолжает находиться) на том самом острове в Дельте, где обучались военному искусству новые иноземные рабы, готовящиеся стать мамлюками…]