1870 — 1924
Родился в 1870 году в Симбирске, где его отец был крупным чиновником – руководителем народного образования губернии. Его старший брат Александр повешен за попытку организовать убийство царя Александра Ш. Все четверо его братьев и сестер стали революционерами.
За участие в студенческих волнениях Владимир был исключен из Казанского университета, а через несколько лет блестяще сдал выпускные экзамены на юридическом факультете экстерном за весь университетский курс. После ареста по делу «Союза борьбы» отбыл ссылку и уехал за границу, где они вместе с Мартовым и несколькими марксистами старшего поколения наладили выпуск газеты «Искра», сплотившей всех революционеров – организаторов социалистического рабочего движения.
С самого начала Ленин настаивал на монолитном единстве партии профессиональных революционеров, нацеленной на насильственный захват власти и «диктатуру пролетариата».
Прирожденный политический лидер, энергичный организатор, Ленин сумел сплотить своих сторонников в дисциплинированную партию, которой передавалась его воля к действию и вера в скорую победу. Обладая поразительной политической интуицией, он мог точно и, как правило, безошибочно просчитывать развитие событий на несколько ходов вперед, и в то же время он не любил рассуждений о том, как конкретно будет выглядеть российский социализм, и сможет ли этот строй быть жизнеспособным, считая их «интеллигентской болтовней». По этому поводу он любил повторять вслед за Наполеоном, что самое главное – ввязаться в настоящее сражение, а там посмотрим…
Исключительно целеустремленный и решительный, не останавливающийся ни перед чем ради торжества своей идеи, Ленин сумел совершить, казалось, невероятное – привести свою немногочисленную партию к неограниченной власти над огромной, бурлящей страной, разрушить самые основы жизни тысячелетней державы.
С 1922 года у Ленина начали проявляться нарушения мозгового кровообращения. Последние два года его жизни были мучительны, ужасны: припадки с частичным параличом следовали один за другим, отнималась речь, терялась способность писать – рвались одна за другой нити общения с окружающими. Ленин боролся за жизнь, за возможность вернуться к власти с отчаянным, героическим упорством: вновь и вновь пытался научиться говорить, выводить буквы. По 5-10 минут в день диктовал свои последние записки, давая откровенные характеристики своим соратникам-наследникам. Узнав об этих диктовках, Политбюро решает, что «на эти записки Владимир Ильич не должен ожидать ответа». Его мозг неотвратимо угасал, затухала память – вскоре уже почти ничто не напоминало прежнего энергичного, решительного и властного Ленина.
К чему привела победа большевиков в России – об этом будет яростно спорить еще не одно поколение. А пока забальзамированное тело их вождя непогребенным лежит на главной площади российской столицы, живущей уже совсем другими заботами…
КВАЗИ— — очень плохая приставочка ко многим словам (в основном из мира науки и культуры) — «якобы», «вроде бы» «как будто», «псевдо-»: квазинаука, квазиобразование. Вот например, если вы будете набираться культуры в основном из словарей да энциклопедий, то в результате приобретете лишь квазикультуру, квазиэрудицию.
Европа и Московское государство в 16 — 17 веках
В 16-17 веках европейская христианская цивилизация совершила в своем развитии рывок, резко изменивший весь ход мировой истории.
Все началось с великого изобретения 1445 года немецкого ремесленника Иоганна Гутенберга, который разработал технологию размножения текстов. «Информационный взрыв» книгопечатания, который за этим последовал, буквально втолкнул Европу в Новое — в наше — время.
Иоганн Гутенберг и начало европейского книгопечатанья
Типографии распространились по всей Европе; их продукция пользовалась массовым спросом, — за первые полвека книгопечатания (к 1500 году) в свет вышло около 40 тысяч (!) изданий. Скорость распространения новых идей и сила их воздействия на общество резко возросли — а новых идей тогда как раз было очень много. В типографиях печатались и расходились по Европе, например, сочинения итальянских и немецких гуманистов, находя восторженных почитателей и последователей среди образованных людей всех стран. Но переворот в массовом сознании вызвали не идеи гуманистов — элитарные, доступные немногим, да и обращенные лишь к избранным.
Первой книгой, которую напечатал Гутенберг, была Библия.
Хотя она и почиталась святыней всего христианского мира, но могла быть прочитана к тому времени лишь учеными «профессионалами». В Средние века католическая церковь готова была мириться с языческими суевериями европейских христиан, но очень подозрительно относилась к тем из них, кто уж слишком истово погружался в христианскую веру. Утверждалось, что мирянам вообще не следует читать Библию — это не только не поможет им в спасении души, но может погубить ее окончательно. Буквально каждая фраза Книги преподносилась мирянам в аккуратной «упаковке» официальных толкований и «правильных» практических выводов.
РЕФОРМАЦИЯ И РЕЛИГИОЗНЫЙ РАСКОЛ ЕВРОПЫ
Мартин Лютер и начало Реформации. Человек, положивший начало религиозному расколу Европы — немецкий монах из саксонского городка Виттенберга Мартин Лютер. Он впервые прочел Библию («с великим удивлением»), когда ему было 20 лет, и через несколько лет знал ее почти наизусть. И Лютер увидел настоящую пропасть между Священным Писанием и порядками в католической церкви. Это оказалось для него, человека глубоко верующего человека с чуткой совестью, — непереносимым. Лютер почувствовал, что эта Церковь, погрязшая в грехе, никак не может помочь христианину в спасении его души. Более того, в этом ему не поможет никто — нет посредников между человеком и Богом.
И нет никакого толку в усердном исполнении церковных обрядов, в постах, паломничествах… Только верой спасется человек! А внушать ему, что кто-то за него может искупить его грехи — значит злонамеренно губить чужие души, то есть, служить дьяволу. Но ведь именно этим занимались римские папы, продавая «отпущения грехов» — индульгенции!
31 октября 1517 года он прибил к дверям собора в Виттенберге «95 тезисов» против индульгенций — за год они стали известны всей Германии и нашли самый горячий отклик. Папы уже давно не пользовались авторитетом; люди, совершившие паломничество в Рим, рассказывали ужасные вещи о царивших там распущенных нравах, да и местные католические священники и монахи не могли служить образцами добродетели.
Первоначальная надежда Лютера, что в Риме прислушаются к его справедливой критике, не сбылась — папа обвинил его в ереси и отлучил от церкви. Лютер при большом стечении восхищенных зрителей сжег папскую буллу и объявил «антихристом» самого папу.
В этот год германские типографии напечатали втрое больше книг, чем за несколько предыдущих лет, — в основном, это были брошюры Лютера и его сторонников. Католической церкви была объявлена открытая война:
«Римская церковь, которая в старые времена была образцом святости, превратилась ныне в застенок из застенков, притон из притонов, в царство всех смертных грехов и проклятия; трудно себе представить, чтобы оно стало еще страшнее, если бы там появился сам Антихрист».
Многие германские князья поддержали Лютера, император же поддержал папу и объявил, что новоявленная «ересь» должна искореняться любыми средствами. Страна раскололась на два бескомпромиссно враждебных лагеря.
Лютер меньше всего хотел, чтобы из-за его учения разгорелись смуты и войны: «Я не хотел бы, чтобы Евангелие отстаивалось насилием и пролитием крови. Слово победило мир, благодаря слову сохранилась церковь, словом же она и возродится». Он прекрасно понимал, какие неуправляемые силы он развязывает, понимал он и то, насколько опасно разрушать авторитет церкви, столько веков державший в узде средневекового человека. Но — «неправомерно и неправедно делать что-либо против совести. На том стою и не могу иначе. Помоги мне Бог!»
Католическая церковь не зря старалась прятать Библию от «простецов» — умные практики прекрасно знали, какое впечатление она может произвести! А Лютер утверждал: «Всем и каждому христианину подобает знать и обсуждать Учение; подобает, и пусть будет проклят тот, кто на йоту суживает это право». Он перевел Библию на народный немецкий язык, чтобы ее мог прочесть — и по-своему истолковать — каждый грамотный. Впрочем, толкователи (и Библии, и лютеровских идей) появились еще до того, как он закончил свой труд — и как раз такие, каких Лютер опасался больше всего.
Радикальные секты и крестьянская война в Германии. В обстановке всеобщего брожения умов начала быстро набирать популярность радикальная секта анабаптистов («перекрещенцев»). Анабаптисты учили, что Страшный суд близок, и пора устанавливать на земле «царство Божие», избавленное от всякого неравенства и несправедливости. Их проповедники утверждали, что они получили откровение непосредственно от Бога, и многие слушали их как пророков, готовые по их призыву громить церкви, крушить иконы, выгонять монахов из монастырей, убивать противящихся им «безбожников».
Особенно страшную силу приобретали проповеди радикальных реформаторов, когда они обращались к измученным низам общества, к крестьянам, к городской бедноте, — они придавали убедительное религиозное обоснование их ненависти к «верхам». В 1524-25 годах по Германии прокатилась волна яростных крестьянских восстаний, вдохновленных «пророками убийства» (так назвал подобных проповедников Лютер).
Лютеранская церковь. Лютер сделал все, что мог, чтобы ввести в какие-то рамки абсолютную свободу, которая открывалась перед его последователями. Он подчеркивал, что Царство Божие «не от мира сего», а на земле верующим следует повиноваться земным властям и не пытаться самостоятельно судить, насколько праведны или греховны их распоряжения.
Лютер чувствовал, что нельзя оставить массу верующих совсем без церковной поддержки в страшном одиночестве перед Богом — но как будет организована эта новая церковь, кто будет назначать священников, обеспечивать ее единство? Единственный выход Лютер увидел в том, чтобы передать церковь под покровительство единоверных светских властей.
Лютеранская церковь стала простой и строгой. Эта церковь не позволяла ждать от нее чудес. Лютеранские пасторы, в отличие от католических священников, не претендовали на обладание особой божественной благодатью. Их роль была скромнее: выслушать исповедь, растолковать непонятные места в Священном писании, помочь избавиться от тяжких сомнений, обнадежить, дать добрый совет. Лютеранство, сохранив дух своего основателя, стало самым умеренным течением протестантизма.
Реформация очень скоро вышла за пределы Германии. Ее преследовали, протестанты искали убежища в чужих странах, и это очень способствовало распространению «ереси». Вторая половина 16 и первая половина 17 века стали временем массовых переселений инаковерующих из одних европейских стран в другие, а иногда и за пределы Старого Света.
Одним из таких беглецов был французский протестант Жан Кальвин, нашедший убежище в Швейцарии — в Женеве.
Кальвинизм. Кальвин взял у Лютера общую для всех протестантов мысль о том, что нет и не может быть посредников между человеком и Богом, но развил ее гораздо последовательнее и неумолимее. Спасти человека от ада не может ни священник, ни пастор, ни даже собственные его искренние усилия. Ничто не поможет верующему, бесполезны не только выполнение религиозных обрядов, но и молитвы, покаяния в грехах, любые «добрые дела» — судьба каждой бессмертной души предопределена Богом изначально. Спасется лишь меньшинство избранных, большинству же уготованы адские муки, и изменить свою посмертную судьбу человеку не дано.
Казалось, отсюда неизбежно следует вывод, что человек может махнуть на все рукой… Но как жить в ожидании Приговора, не зная, проклят ты или спасен? Кальвин объяснял, что узнать это можно.
Человек избран и спасен, если он одарен глубокой и сильной верой, если готов отдать всю свою жизнь служению Богу, если он сам себя ощущает орудием в Божьих руках. Если же он, напротив, чувствует непреодолимую тягу к греху, не ощущает в себе божественного призвания, если он не способен сосредоточить свои мысли и дела на служении Богу, то он наверняка погиб.
Таким образом, требования предъявлялись уже не к отдельным поступкам, а ко всему укладу жизни, к самому строю человеческой души. Любое отклонение от религиозного служения расценивалось не как единичный грех, который можно замолить, загладить покаянием, а как грозный признак божественного проклятия.
Проповеди Кальвина так потрясли женевцев, что заставили их полностью изменить привычный образ жизни — веселый, легкомысленный и шумный город превратился в подобие монастыря со строгим уставом. Будние дни были отданы труду, воскресенья — Богу. Впрочем, труд тоже посвящался Богу, ибо «не для утех плоти и грешных радостей, но для Бога следует вам трудиться и богатеть». Слова апостола Павла: «Кто не работает, да не ест» (малоизвестные в Средневековье) стали обязательным требованием для всех — и бедных, и богатых. Нежелание работать служило симптомом отсутствия благодати, а успех в делах рассматривался как дополнительный признак избранности.
Кальвинова проповедь не была благовидным прикрытием страсти к наживе. «Богатеть для Бога» — это стало девизом «непреклонных купцов героической эпохи капитализма».
По их твердым убеждениям, богатство можно было наживать только безупречно честными способами — такие пути, как, скажем, использование личных связей во власти (не говоря уж о любых видах мошенничества) решительно отвергались. «Богатеющий для Бога» не мог остановиться и сказать: «Довольно, у меня уже есть все, чего я хочу,» — даже если накопленного с лихвой хватало, чтобы обеспечить детей и внуков. Он не мог тратить свои богатства на роскошную жизнь — чем богаче он становился, тем тяжелее становилась лежащая на нем ответственность перед Богом за правильное распоряжение «вверенными» ему капиталами.
Кальвинисты во всех странах отличались не только строгим, набожным образом жизни и прилежным трудом, но и непримиримостью к мирскому злу. В отличие от радикальных сектантов, они не считали возможным построение «Царства Божия на земле», но были уверены, что Богу угодна деятельность людей, направленная на улучшение общественных порядков. Поэтому сопротивление несправедливости и беззаконию, как и упорный труд, было не просто правом человека, но его религиозным долгом.
Воодушевленные сознанием этого долга, кальвинисты проявляли стойкость и непреклонность в борьбе против любых злоупотреблений светских властей. Их трудно было сломить силой и невозможно подкупить. Они питали мало почтения к королям, знати и вообще власть имущим («Если ты увидишь человека дельного в выполнении своего призвания, то поставь его превыше королей»). Они были уверены в своем праве (и даже обязанности) не подчиняться несправедливым распоряжениям власти.
Из-за таких взглядов кальвинистов поначалу преследовали правительства всех европейских стран, хотя придраться к ним было трудно — они не проповедовали насильственных действий, уравнения имуществ, неподчинения властям или немедленного «внедрения в жизнь» евангельских законов. Они вели очень добропорядочную жизнь и пользовались уважением и абсолютным доверием окружающих.
Религиозный плюрализм. Кальвинизм распространился почти по всей Европе. Вместо единой церкви, подчиняющейся высшему руководству, кальвинисты создавали общины верующих с выборными пасторами, и поэтому на основе учения Кальвина вырастали разные религиозные течения и секты — обязательных общих догматов и обрядов не было, каждая община могла вносить что-то свое.
Протестантское требование всеобщей религиозной свободы плохо сочеталось с самим понятием «ереси». Реформация породила в христианстве множество разнообразных сект и духовных течений. Сначала многие из этих сект подвергались гонениям, но к концу 17 века в западном христианском мире окончательно восторжествовал принцип свободы совести и утвердился религиозный плюрализм.
Однако путь к нему был долгим и кровавым — ненависть к инаковерующим, прежде чем стихнуть, достигла в Европе невиданного накала. Именно в 16-17 веках особенно часто пылали костры, на которых сжигали книги и их авторов, прокатилась страшная эпидемия «охоты на ведьм». Все это воспринималось как ужасное варварство и дикость уже людьми следующего столетия.
Запоздавшая реформа (Контрреформация). Новые «еретические» учения распространялись по Европе со скоростью лесного пожара, и лучшие умы католической Церкви начали срочно искать выход из сложившейся ситуации. Им пришлось признать, что Церковь действительно страдает многими пороками и нуждается в реформах. Чтобы выжить, ей нужно было искоренить вопиющие злоупотребления священнослужителей, поднять их образовательный уровень. Нужно было привлечь на службу Церкви людей, так же глубоко верующих и убежденных, какие были в стане «врага».
В 1540 году папа утвердил создание нового монашеского ордена, названного «Общество Иисуса Христа» (орден иезуитов). Основал его испанский дворянин Игнатий Лойола
— человек незаурядной судьбы и характера.
Каждый вступавший в орден иезуитов должен был, кроме традиционных монашеских обетов (бедности, безбрачия), принести еще один — беспрекословного и абсолютного повиновения папе. Кроме папы, любой член братства обязан был так же беспрекословно и абсолютно повиноваться всему орденскому начальству.
Проповедь иезуитов была обращена к тем, кому не по плечу оказывалась ноша личной ответственности перед Богом, кому трудно было расставаться с милыми сердцу торжественными и пышными богослужениями, иконами, святыми заступниками, кого отпугивали суровость протестантов и их непримиримость к маленьким человеческим слабостям. Они производили впечатление более гуманных и милосердных пастырей, чем их противники, и, несомненно, были более тонкими психологами.
Иезуиты создали собственную стратегию спасения католической Церкви от окончательного распада, более действенную, чем инквизиция и уже никого не пугавшие папские проклятия. Заботясь об «уловлении душ», они создали целую сеть блестящих учебных заведений — не только духовных, но и светских. Собственно, почти весь орден стал гигантской школой — около 80% его членов составляли преподаватели и студенты.
Иезуиты изменили весь облик и стиль деятельности католической Церкви: постепенно ушел в прошлое излюбленный объект средневековой сатиры — пьяница, обжора и невежда в монашеской рясе, не способный внушать ни малейшего уважения прихожанам; его заменил «святой отец», не менее набожный, строгий и начитанный, чем протестантский пастор.
Протестанты проповедовали перед толпами, иезуиты же сделали главную ставку на воспитание князей и монархов. Они проникали во дворцы, становясь исповедниками, религиозными наставниками властвующих особ, воспитателями их детей. При этом августейшим воспитанникам внушалось, что они «помазанники Божьи», чью власть и ответственность за души подданных не может разделить никто, и их главный долг — охранять свое «божественное право» от любых посягательств.
Развернув бурную деятельность во всей Европе, орден смог вернуть в лоно католической церкви множество «отпавших» — в том числе и целые государства (Польша, Венгрия, княжества южной Германии). Триумфальное шествие протестантизма сменилось контрнаступлением католической церкви — Контрреформацией.
Религиозные войны. С середины 16 до середины 17 века почти все страны Западной Европы так или иначе испытали на себе последствия раскола Церкви. Религиозное противоборство обострило все другие конфликты, усилило непримиримость, готовность сражаться «до победного конца». Если раньше войны велись, в основном, из-за спорных прав на тот или иной престол, то теперь — во имя «истинной» веры; если раньше они были делом королей, то теперь касались целых народов; если раньше воевали сравнительно небольшие рыцарские отряды, то теперь на полях сражений сталкивались большие армии.
На родине Реформации, в Германии, войны между протестантами и католиками длились с перерывами около ста лет. Первая их «серия» закончилась победой союза протестантских князей и заключением в 1555 году Аугсбургского религиозного мира, согласно которому каждый князь мог свободно выбирать, какая церковь будет в его землях («чья власть, того и вера»).
Тридцатилетняя война. Условия Аугсбургского мира соблюдались до тех пор, пока в конце 16 века не набрала силу Контрреформация. Германские католические князья и епископы повели наступление на протестантские земли, пытаясь вернуть потерянное ранее. В возникший в 17 веке конфликт оказались втянутыми все крупные европейские государства (одни на стороне католиков, другие — протестантов).
Эта война на германской территории длилась 30 лет — с 1618 по 1648 год — и сопровождалась чудовищными зверствами и опустошениями. Религиозные мотивы ее постепенно отошли на второй план; наемные армии готовы были служить тому, кто больше заплатит; больше всех страдало мирное население, подвергавшееся грабежам и насилиям со стороны обеих враждующих сторон. Население многих германских земель сократилось вдвое, а некоторых — и в десять раз.
(1618-1648) Тридцатилетняя война и заключение Вестфальского мира
Во Франции борьба между католиками и местными протестантами (гугенотами) тоже была упорной и затяжной. Самый известный ее эпизод «Варфоломеевская ночь» (24 августа 1572 года), когда в Париже было вырезано около двух тысяч гугенотов. Здесь, однако, накал религиозных чувств был слабее, чем в Германии. В 17 веке большинство дворян-гугенотов вернулись в католичество, хотя им была предоставлена свобода вероисповедания.
Короли Франции пытались в разгар «гугенотских» войн найти способы примирения враждующих сторон. При короле Генрихе IV был принят Нантский эдикт, в котором впервые провозглашался принцип веротерпимости. Франция осталась официально католической страной, но ее правительства добивались от гугенотов не возврата к «истинной вере», а лишь подчинения общим для всех законам государства.
Сначала такая позиция власти подвергалась яростным нападкам с обеих сторон (и стоила жизни двум королям, погибшим от руки фанатичных католиков), но в 17 веке уставшее от кровопролитий общество стало смотреть на королевскую власть как на гарантию сохранения порядка и стабильности в стране. Это способствовало укреплению во Франции абсолютной монархии.
Нидерланды были страной с идеальными условиями для распространения идей Реформации: уже в 16 веке большинство населения здесь жило в городах, каждая провинция имела выборное самоуправление; это была, наряду с Швейцарией, самая свободная, грамотная и богатая страна тогдашней Европы. Протестанты из соседних стран, подвергавшиеся гонениям у себя на родине, — и лютеране, и кальвинисты, и анабаптисты — находили здесь убежище и многочисленных приверженцев.
Но в середине 16 века Нидерланды оказались под властью испанского короля Филиппа II Габсбурга — самого ревностного и фанатичного католика из всех европейских монархов. И хотя Нидерланды приносили в его казну больше денег, чем все заморские владения, Филипп ненавидел это «гнездо еретиков» и готов был любой ценой привести его к повиновению.
Однако карательная экспедиция, посланная в Нидерланды, имела результатом не искоренение «ересей», а долгую — полувековую — войну, которую Испания, в конце концов, проиграла, хотя и имела лучшую в Европе армию. Северные — протестантские — провинции Нидерландов вышли из-под власти испанской короны; южные католические провинции сохранили испанское подданство, но отстояли все свои традиционные свободы и права.
(1567-1648) Нидерландская революция
РЕФОРМАЦИЯ И «ПУРИТАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» В АНГЛИИ
«Королевская реформация». Начало религиозному расколу в Англии положил король Генрих VIII, который в 1534 году порвал с папой римским и потребовал присяги себе как главе национальной — англиканской — церкви.
Этот шаг короля, однако, не означал, что он признал правоту протестантов — Генрих был равнодушен к религии, он рассматривал церковь лишь как необходимое орудие управления подданными и просто решил полностью взять это орудие в свои руки.
Разогнав монахов и отобрав монастырские земли в казну (не менее трети всех земель в королевстве), король получил полную финансовую независимость от парламента; никаких иных реформ церкви он не хотел и «держал меч с двумя остриями»: одно против католиков, другое против протестантов. «Ни одна голова в Англии не была тверда на плечах: католиков казнили как ослушников, протестантов как еретиков».
Судьба церкви и степень религиозной свободы в стране стала зависеть от случайностей престолонаследия. Когда на английском престоле оказалась истовая католичка Мария («кровавая Мэри»), все реформы были отменены, Англия была провозглашена католической страной, а пуритане подверглись гонениям и казням. В следующее царствование (Елизавета I) ситуация изменилась в обратную сторону — но лишь благодаря личным убеждениям самой королевы-протестантки. Став во главе церкви, английские монархи приобрели слишком большое значение для своего народа.
(1534) Английский парламент принял закон, сделавший короля главой английской («англиканской») церкви
(1558—1603) Судьба. Елизавета I Английская. «Елизаветинская эпоха»
(1605) «Пороховой заговор» в Англии. Гай Фокс
«Пуританская революция» в Англии. Вступивший на престол через два десятилетия после Елизаветы Карл I,был воспитан в духе иезуитских идей о «божественном праве королей». Своим демонстративным пренебрежением к английским законам и традициям он довел долго копившееся недовольство до точки кипения. Последовательнее и смелее всех в борьбе с королевскими злоупотреблениями были пуритане. Именно они составляли активное меньшинство в парламенте, требовавшее «поставить короля на место», — показать ему, что он может быть хозяином в стране лишь постольку, поскольку народ Англии признает его таковым.
Но король мог не утомлять себя выслушиванием «гласа народа», если его расходы не превышали ранее установленных налогов. Однако монарх вынужден был созвать парламент (после одиннадцатилетнего перерыва) и выслушать дерзкие речи депутатов, когда его заставила государственная нужда — срочно понадобились деньги для подавления восстания шотландцев (с северными соседями у англичан всегда были сложные отношения, а тут еще англиканский архиепископ попробовал ввести в их стране книгу обязательных для всех стандартных молитв — и разъяренная Шотландия взялась за оружие!).
Парламент, добиваясь от короля все новых и новых уступок, в конце концов, поставил Карла перед выбором: или отказаться от своего «божественного права», или силой заставить мятежников покориться. Король выбрал второе и уехал из непокорного Лондона собирать войска.
Однако начавшаяся в 1642 году гражданская война окончилась его поражением: цвет английского рыцарства оказался не в состоянии сломить «армию святых», созданную и обученную депутатом Палаты общин пуританином Оливером Кромвелем. Сила этой армии заключалась в ее уникальных для того времени моральных качествах и железной дисциплине. После разгрома королевских сил победоносная «армия святых» стала главной политической силой в стране, и эта сила не собиралась успокаиваться на достигнутом, пока в Англии не будет установлено «истинно справедливое» устройство государства и церкви.
В 1649 году в Лондоне состоялся неслыханный доселе судебный процесс. Подсудимый Карл I Стюарт был признан виновным в государственной измене, развязывании войны против собственного народа и приговорен к смерти «путем отсечения головы от тела». Королей убивали и до этого, но никогда в истории это еще не делалось вот так — по приговору суда, от имени народа и в доказательство того, что Закон выше любой, даже коронованной, особы.
Казнь короля, однако, не принесла стране умиротворения. Англичане первыми на земле узнали, что революцию гораздо легче начать, чем закончить, — вчерашние союзники, лишившись общего врага, становились непримиримыми противниками. Резко увеличилось влияние «крайних» сект, требовавших немедленного установления «царства Божьего» на земле.
Начавший революцию парламент оказался неспособен на решительные действия по установлению мира в стране. Его депутаты, здраво рассудили, что, раз нет короля, который один был вправе созывать и распускать Палату, то теперь они стали несменяемыми. Парламентарии быстро коррумпировались и весьма активно занялись дележом полученной от «старого режима» собственности. Парламентское правление разочаровало страну еще быстрее, чем королевское.
Единственным выходом из воцарившегося хаоса стала диктатура. Роль диктатора (лорда-протектора, т.е. «защитника» страны) взял на себя Оливер Кромвель.
В английской революции многое было впервые — и повторилось потом в других революциях. Единственное, что так и осталось неповторимым, — это удивительная личность Оливера Кромвеля: благочестивого дворянина, талантливого полководца и политика, железного диктатора, который — при такой судьбе! — до конца жизни сохранил беспокойную совесть христианина и нес свою необъятную власть как тяжелый крест, как страшную обязанность перед Богом и народом Англии.
Англия под его протекторатом стала сильнейшей европейской державой, признанным лидером протестантского мира. Однако лорд-протектор чувствовал сильную неудовлетворенность многим из того, что ему приходилось делать. Перед смертью Кромвель спросил у священника-кальвиниста, возможно ли однажды избранному потерять благодать? — и, услышав отрицательный ответ, успокоился: в том, что он был «Божьим орудием» в начале своего пути, сомнений у него не было.
После смерти Кромвеля в 1658 году в стране началась анархия, которая закончилась восстановлением свергнутой королевской династии. Но католики так и не смогли прочно утвердиться на английском престоле: в 1688 году король-католик Яков II бежал из страны, не в силах сопротивляться войску принца Вильгельма Оранского, приглашенного парламентом из Голландии.
(1688) «Славная революция» в Англии
Этот бескровный переворот англичане назвали «Славной революцией». Только после нее в Англии прекратились религиозные и политические распри, установилась относительная веротерпимость и законность, было установлено строгое разделение властей между королем и палатами парламента. Англия стала образцом мудрого государственного устройства для соседних европейских народов.
НОВЫЕ ОСНОВЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
За 200 лет мир европейского человека очень сильно изменился.
Человек «повзрослел» и стал жить на свой страх и риск — не имея над собой никакой опеки, кроме Бога. Реформация совершила переворот в массовом сознании, она дала людям распадающегося средневекового мира новую опору — внутри себя, в индивидуальной совести. Вся последующая духовная культура Европы — в том числе и католическая — несла на себе отпечаток Реформации.
Наступление городской культуры. Все столетия Средневековья церковные службы мирно уживались с чисто языческими верованиями большинства прихожан. Это «мирное сосуществование» христианской формы и языческого содержания закончилось. В эпоху Реформации, Контрреформации и религиозных войн протестантские проповедники, и католическая церковь начали бороться за души верующих не только друг с другом, но и против общего врага — язычества, против глубоко укорененных в народе языческих взглядов, т.е. против самОй простонародной крестьянской культуры.
«В народ» отправились тысячи протестантских пасторов (как правило, с университетским образованием) и специально подготовленных католических священников — разъяснять смысл Священного писания, бороться с «дикими суевериями», учить. Фактически в Европе развернулась такая же миссионерская деятельность, как среди «дикарей» в недавно открытых странах. И проповедники нередко сетовали, что их крещеная тысячелетие назад паства проявляла не меньшее невежество в вопросах веры, чем американские индейцы.
Через 100 лет после выступления Лютера уже около половины жителей Германии были грамотными, быстрый рост грамотности происходил и в других странах, особенно протестантских. Научившись читать, сельский житель выходил из замкнутого круговорота своей жизни, построенной на преданиях, незыблемых традициях и обрядах, в открытый мир городской, книжной культуры. Авторитет этих традиций, «старины», их власть над массами стремительно ослабевали — а значит, всевозможные новшества уже не встречали такого ожесточенного отпора, как в Средние века; слово «новшество» потеряло свой дотоле осуждающий смысл. Человек Нового времени готов был учиться, менять свои взгляды и свою жизнь.
Религиозная терпимость. В религиозных войнах европейцы на своем горьком опыте убедились, что вопросы совести нельзя решать оружием, что единственный способ избежать «войны всех против всех» — это признать за каждым право молиться Богу так, как он считает правильным. На монархов перестали смотреть как на «спасителей душ» подданных, первейший долг которых заключается в защите «истинной веры» и искоренении «ересей». Их обязанности стали более земными и прозаическими — обеспечить мир и безопасность на подвластных территориях.
«Третье сословие». Купцы, банкиры, предприниматели были в средневековом обществе «презренными торгашами», их деятельность была сопряжена с большим риском: любой вельможа почитал за доблесть не платить долгов, а со слишком надоедливым кредитором мог и расправиться.
В протестантских странах Европы «третье сословие» стало почтенным и уважаемым. Оно выработало свой собственный кодекс чести, и если аристократы еще позволяли себе смотреть на «торгашей» свысока, то в ответ получали не меньшее презрение — за праздность, расточительность, суетное тщеславие.
Испанский король Филипп II мог заплатить жалованье войску фальшивой монетой или отказывался платить свои долги вовсе, разрешив своим кредиторам «в качестве компенсации» также не платить своих частных долгов. Власти в протестантских государствах не позволяли себе решать свои финансовые проблемы подобным образом. Такие чисто средневековые методы финансовой политики оставались в прошлом — европейские монархи начинали осознавать, что нельзя пополнять свою казну за счет ограбления подданных, и все активнее защищали экономические интересы «своих» торговцев и предпринимателей.
Частная собственность становилась священной и неприкосновенной. Прежде, чем экономика стала полностью рыночной, повсеместно распространились нормы честной рыночной конкуренции и то, что сейчас называется деловой этикой. Тогда это называлось по-другому: «Одухотворенная торговля», «Одухотворенный сельский хозяин», «Христианское мореплавание» — названия пуританских брошюр 17 века говорят сами за себя.
Кальвинисты были уверены, что держать деньги «в чулке» не просто глупо, но грешно. Неудивительно, что они смогли стать самыми успешными и процветающими предпринимателями в Европе. Обеспечив себе признание общества и твердую защиту закона, «третье сословие» получило возможность не просто накапливать деньги, а постоянно держать их «в работе» — богатство превращалось в капитал.
Современники замечали, что чем больше в стране кальвинистов, тем она богаче. Экономический, политический и культурный центр Европы переместился на север, ее новое лицо стали определять протестантские страны — Нидерланды, Англия, Дания, Швеция.
И наоборот, государства, ставшие оплотом Контрреформации (Испания, Италия), к 17 веку превратились в европейские «задворки». Испании не пошли впрок сотни тонн золота и серебра, вывезенные из заморских колоний: эти богатства непомерно повысили «аппетит» испанских монархов, отучили их ограничивать свои расходы. Казна хронически пустовала, налоги росли, многолюдные и недавно еще цветущие испанские города постепенно хирели, население страны сокращалось.
Западноевропейская живопись 16-17 веков
Европа выходит в мир. Европа прежде была такой же замкнутой, как и все земные цивилизации. Но начались Великие географические открытия — и Европа «вышла из берегов», начала распространяться по всему земному шару, о реальных масштабах которого она, наконец, получила некоторое представление.
Европейские торговцы, заручившись поддержкой своих правительств, «открывали» все новые страны в Азии и Африке, основывали на побережьях постоянные поселения-колонии. Заморская торговля приносила гигантские прибыли, и уже в 16 веке развернулось ожесточенное морское соперничество между европейскими странами. В 17 веке голландцы сильно потеснили недавних монополистов в торговле пряностями — португальцев, а вскоре сами вынуждены были уступить первенство англичанам.
(1519-1522) Первое кругосветное путешествие. Фернан Магеллан
(1519-1521) Разгром Империи ацтеков. Эрнан Кортес
(1532-1536) Разгром Империи инков. Франсиско Писарро
Но не только погоня за прибылью гнала европейцев в дальние страны. Рука об руку с купцами шли миссионеры, чаще всего, иезуиты. Чтобы донести до «дикарей» свет «истинной веры», они не только проповедовали, но и открывали школы, и даже типографии (первая типография в Мехико появилась раньше, чем в Москве). Иногда миссионеры платили жизнью за слишком бесцеремонное вторжение в жизнь людей иной культуры, за оскорбление их святынь и традиций. Но в испанских владениях в Америке иезуиты успешно обращали индейцев в христианство и протестовали против жестокого обращения с ними.
В 17 веке возникли первые английские колонии в Северной Америке. Основателями многих из них были пуритане и сектанты, приехавшие туда не в поисках богатств (которых там просто не было), а спасаясь от гонений у себя на родине. Они мечтали о «земле обетованной» где можно будет жить своим трудом по евангельским законам.
Переселенцы, в 1620 году прибывшие в Новый Свет на корабле «Майфлауэр», составили и подписали между собой договор о создании «гражданского общества», в котором «торжественно и взаимно» обязались объединиться в «гражданский и политический организм для поддержания среди нас лучшего порядка и безопасности, …а в силу этого мы создадим и введем такие справедливые и одинаковые для всех законы…, которые будут считаться наиболее подходящими и соответствующими всеобщему благу колонии и которым мы обещаем следовать и подчиняться». Это был первый в истории договор об образовании государства, и он стал одним из важных первоисточников будущей американской конституции.
(1620) Основание Новой Англии в Америке. «Майфлауэр»
Стойкость, несгибаемость и пламенная вера первых поселенцев нередко оборачивалась нетерпимостью, фанатизмом и ханжеством. В колониях, как и в Европе, расправлялись с инакомыслящими и сжигали «ведьм», однако свободомыслие и уважение к личной свободе постепенно брали верх. Английские колонии в Северной Америке стали «лабораторией демократии», в которой путем проб и ошибок оттачивались и совершенствовались идеи и механизмы народовластия.
Столкновение цивилизаций. «Выход в мир» дал мощный толчок развитию Европы, но на других цивилизациях это событие отразилось по-разному.
Для американских индейцев и жителей Западной Африки знакомство с европейцами обернулось трагедией: их древние культуры были полностью разрушены. Народы Азии в 16-17 веках еще не испытывали сильного влияния пришельцев, которые пока мало что могли предложить в обмен на шелка, пряности и драгоценности. Китайские власти, неприятно пораженные «невоспитанностью» португальцев, в 16 веке закрыли для всех европейцев въезд в страну, разрешив им торговать только в отдельных портах и под строгим надзором китайских чиновников.
В Японии на протяжении столетия доброжелательно принимали иностранцев и не препятствовали ни торговле с ними, ни миссионерской деятельности. Однако, в начале 17 века правительство, напуганное восстанием «новых японских христиан», запретило японцам исповедовать христианство и общаться с иностранцами. Из страны изгнали всех европейцев (кроме голландцев, которым в специально построенной колонии в Нагасаки создали почти тюремный режим). Япония оставалась «закрытой» вплоть до середины 19 века.
(1641) «Сакоку» («страна на цепи») — начало двухвековой самоизоляции Японии от внешнего мира
(1644—1683) Китай — Цивилизация Порядка. Завоевание Китая маньчжурами
Читать дальше
Строго говоря, принцип книгопечатанья изобрели в Китае. Первые отпечатанные там свитки датируются 8-9 веками. Иероглифы вырезались на деревянных досках и покрывались краской, после чего к ним прижималась бумага. Но таким образом можно было получать только определенный текст без возможности его как-то видоизменять. Кузнец Би Шэн в 11 веке попытался впервые создать отдельные иероглифы — он изготавливал их из обожженной глины. Но, поскольку этот материал был недолговечным, а китайская письменность насчитывала тысячи иероглифов, то изготовление их оказалось весьма проблематичным, и такой наборный шрифт развития не получил.
История книгопечатания в современном смысле этого слова начинается с того момента, когда стали изготавливать металлические, подвижные, выпуклые буквы, вырезанные в зеркальном отображении. Из них набирали строки и с помощью пресса оттискивали на бумаге. Изобретателем этой технологии и первым печатником был живший в 15 веке немецкий ремесленник Иоганн Гутенберг.
Мы очень мало о нем знаем. Известно, что происходил он из семьи состоятельных горожан Майнца, был зеркальщиком, шлифовал полудрагоценные камни, а также занимался неким «предприятием с искусством», которое держал в секрете. Вообще, все, связанное с технической стороной работы Гутенберга, являлось строжайше охраняемой тайной и в документах называлось «эта работа», «сделать это» и т. п.
Гутенберг нашел способы отливать свинцовые буквы, изготовил пять различных шрифтов, научился закреплять их в форме, приспособил для печатания на бумаге специальный пресс, усовершенствовал краски. Сейчас трудно себе представить, как на таком примитивном оборудовании можно было достичь такого филигранного уровня печати, которого удалось достигнуть Гутенбергу, напечатавшему главную Книгу того времени — Библию в 1272 страницы. В этом была традиционная для средневекового ремесленника тщательность, точность работы, воспитанное веками цеховой работы стремление к совершенному качеству своих изделий.
Его технологию, конечно, нельзя было долго удерживать в секрете. Уже после смерти мастера во время очередной войны созданная им первая типография сгорела, а его ученики бежали в другие города, где завели собственные печатни, и скоро продукция сотен типографий заполонила Европу. Это был информационный взрыв, последствия которого были поистине неисчислимы.
И недаром современная революция в распространении информации — мировая программа оцифровки книг — получила название «ГУТЕНБЕРГ»!
Семья еврея-ремесленника из Нижнего Новгорода дала несколько ветвей рода, которые весьма по-разному проявили себя как во французской, так и в российской истории.
Зиновий Михайлович Свердлов (1984-1966)
Первый ребенок в семье, он первым, в семнадцать лет, и попал в тюрьму – вместе с писателем Максимом Горьким (Алексеем Пешковым) они пытались наладить печатание антиправительственных листовок. После освобождения поступил в Школу Московского художественного театра, ради этого приняв православие. Крестным отцом его стал сам Горький, и Зиновий получил при крещении новую фамилию и отчество – Михаил Алексеевич Пешков.
Необычайно способный, он выучил семь языков и накануне Первой русской революции уехал в мир — Канада, США, Италия, Франция… С началом Первой мировой войны завербовался во французский Иностранный легион. Потерял руку в сражении под Верденом, получил офицерский чин и продолжил службу на дипломатических должностях — служил представителем Франции в Румынии, Китае, Маньчжурии, Японии, Грузии, в Сибири у Колчака, в Крыму у Врангеля, собирал средства для помощи голодающим в России.
Вернулся в Иностранный легион, сражавшийся в Марокко, потом продолжил карьеру в МИД Франции. Подружился с полковником де Голлем, так же, как и он, 1940 году улетел из поверженной Франции в Лондон, организовывать движение Сопротивления нацистам. Полиглота Зиновия направили представлять «Свободную Францию» в Китай, а после войны — французским послом в Японию.
Корпусной генерал, кавалер полусотни правительственных наград разных стран, проживший долгую и яркую жизнь, Зиновий умер в 1966 году.
Яков Михайлович Свердлов (1885-1919)
Не меньшей живостью характера и талантливостью отличался и младший брат Зиновия, Яков. Он остался в России и пошел по совсем другому пути. Уже в шестнадцать лет Яков стал большевиком и очень быстро выдвинулся на первые роли в ленинской «партии нового типа». У него был особый дар, который сегодня назвали бы даром менеджера. Яков не был теоретиком, но мог блестяще организовать исполнение любого партийного задания — он знал, как использовать лучшие качества людей, как свести их друг с другом, куда направить, как добиться результата. Он знал всех, и все знали его.
Свердлова не раз арестовывали, он устраивал побеги, его вновь ловили и сажали, но деятельный Яков продолжал организовывать «своих», разрабатывать схемы побегов — пока в 1913 году его не выдал думский лидер большевиков, работавший по совместительству агентом полиции. Неугомонного конспиратора выслали туда, откуда убежать было практически невозможно — на Таймыр. Здесь, лишенный всякой возможности действовать, Свердлов, по его словам, начал впадать в «мозговую спячку».
Не сложились отношения и с соседом по ссылке — Иосифом Джугашвили (Сталиным). Тот вспоминал позже: «Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала нам казна: три рубля в месяц. На охоту тоже ходили. У меня была собака, я её назвал «Яшкой». Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. Так вот, Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля».
Вырвала их из ссыльного прозябания Февральская революция. Якова партия направила на Урал — готовить там восстание рабочих на случай, если ничего не получится в столице. Но скоро Свердлов был возвращен в Петроград и стал главным администратором партии большевиков. Он выдвигал, подбирал и расставлял людей, налаживал связи между организациями. Он лично увел Ленина в подполье после обвинения в получении денег от немцев, он организовал бегство вождя в Финляндию, он наладил его связь с партией, в условиях полуподполья он организовал съезд большевиков, принявший решение о восстании.
После захвата власти Свердлов, как главный «кадровик» был поставлен председателем ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов — и осуществил основную работу по созданию органов советской власти «в центре и на местах». На его счету и приказ о начале «красного террора», и абсолютно беспощадная политика «расказачивания» при подавлении восстаний на Дону и Кубани, и приказ о расстреле царской семьи, и организация Первого конгресса Коминтерна, и создание коммунистических партий в Литве, Латвии, Украине и Белоруссии.
Этот же человек создал и внешний образ советского комиссара. Он первый оделся в шоферский кожаный костюм, который прилагался в комплекте к автомобилям, присылаемым Антантой, — и с тех пор «комиссарская кожанка» стала неотъемлемой частью публичного гардероба вождей революции.
Умер Свердлов на пике своей карьеры, внезапно, в одночасье — от свирепствовавшей тогда «испанки», гриппа, который в 1919 году выкосил больше людей, чем погибло на фронтах Первой мировой. Благодаря ранней смерти он — один из очень немногих — остался незапятнанной «иконой» в пантеоне вождей революции.
Другим членам семьи Свердловых повезло меньше.
Вениамин Михайлович Свердлов (1886-1939)
За работу все в той же большевистской партии был арестован и сослан в северную Сибирь. Бежал, пересек границу империи и оказался в США. Там организовал банк, в котором попытался аккумулировать деньги для нужд российской революции. Дела, однако, шли не слишком успешно, и, когда после октябрьского переворота брат пригласил его обратно, Вениамин долго не раздумывал. В Советской России его тут же назначили наркомом (министром) путей сообщения, позже младший Свердлов занимал различные хозяйственные должности второго плана. «Большого террора» Вениамин не пережил — был расстрелян как «троцкистский террорист».
Сын Якова Свердлова, Андрей Яковлевич (1911-1969), пошел по линии контрразведки в ОГПУ / НКВД / МГБ. Его дважды арестовывали за «антисоветские высказывания в кругу молодежи» — в частности, за заявления, что нужно убить Сталина. Но оба раза «антисталиниста» благополучно выпускали, что в те годы было возможным лишь в одном случае: если говоривший такие вещи был провокатором. По свидетельствам чудом выживших, он лично пытал своих давних приятелей, попадавших к нему на допросы в качестве «врагов народа».
В 1951 году был арестован уже в ходе компании против «безродных космополитов», как еврей. Но вскоре умер Сталин, и дело Андрея Свердлова вновь благополучно «рассосалось».
Бывшего провокатора и палача отправили «на покой» в Институт марксизма-ленинизма, где он защитил диссертацию и в соавторстве с другим отставным чекистом писал книжки «про разведчиков».
У братьев Свердловых была сестра, которая в начале века вышла замуж за владельца пароходной волжской компании Леонида Авербаха. И их дети, племянники французского генерала, первого главы советского государства и советского хозяйственника, тоже оказались людьми приметными.
Леопольд Леонидович Авербах (1903-1937) избрал себе «писательскую» дорогу. Собственно, писать недоучившийся гимназист не умел, его критические статьи правила целая группа корректоров — но этот деятель взялся руководить советской литературой, переводить ее «на рельсы пролетарской культуры».
Малограмотный, не имевший никакого опыта ни в одном деле, кроме «комсомольского строительства», Авербах отличался выдающимся самомнением и нахальством: в своем журнале с характерным названием «На посту» он поучал писателей, как и про что им надо писать, устраивал им разносы и выносил приговоры — кому жить в литературе, а кого из литературы «выбросить».
Созданная им Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП) фактически контролировала чуть ли не все издательства страны — и именно он, Леопольд Авербах, решал, кого пустить к читателю, а кому «перекрыть кислород». Он и его соратники неустанно выискивали «крамолу» и тащили провинившихся к позорному столбу.
Однако наступили времена, когда такая «вольница» перестала удовлетворять государство: был создан «солидный» государственный Союз писателей СССР, места в котором Авербаху уже не было. После ареста его покровителя и родственника, главы ОГПУ Генриха Ягоды, Леопольда отправили в Магнитогорск, где он тут же выявил «группу вредителей». Но от судьбы «пролетарский литератор» не ушел — в 1937-м Леопольда Авербаха арестовали и расстреляли.
Племянница братьев Свердловых, Ида Авербах (1905-1938) еще до революции вышла замуж за своего троюродного брата Генриха Ягоду, который позже стал главой всесильных советских «органов». Супруга его тоже пошла в следователи, стала заместителем московского прокурора. Написала книгу, в которой характеризовала ГУЛАГ как идеальное средство «превращения наиболее скверного людского материала в полноценных активных сознательных строителей социализма». После ареста мужа Иде Леонидовне представилась возможность оценить свои теоретические изыскания: арест, первый суд — ссылка, второй суд — лагерь, третий суд — расстрел.
1888-1934
Из бедной крестьянской украинской семьи, с семи лет в батраках, потом – рабочий. В молодежном кружке увлекся идеями анархизма, участвовал в терактах, в 1908 году за «идейное» убийство военного чиновника приговорен к смертной казни, замененной на пожизненную каторгу. Сидел в московской каторжной тюрьме, где в обществе известных анархистов много занимался самообразованием.
После Февраля вернулся на Полтавщину в родное село Гуляй-Поле и вскоре стал признанным крестьянским вожаком. Во время германской оккупации сражался во главе партизанского отряда. Весной 1918 г. приезжал в Москву, встречался с вождями анархизма, с Лениным. Летом организовал в родных местах настоящую крестьянскую армию, сражался и с немцами, и с украинскими националистами (петлюровцами). Разработал и блестяще применял новую тактику пулеметных тачанок. Несколько раз заключал союз с Красной армией, затем разрывал его, но никогда не сражался на стороне «белых».
Во время последнего наступления на Крым в 1920 году махновская армия «в лоб», с огромными потерями, штурмовала неприступные укрепления Турецкого вала на перешейке, но сразу после победы над Врангелем уцелевшие остатки ее были окружены частями «союзной» Красной армии и истреблены. Самому Махно удалось вырваться из западни, набрать в селах новую армию и провоевать с большевиками еще полгода.
Летом 1921 года вместе с остатками своих войск он уходит в Румынию. Последние тринадцать лет жизни провел в Париже, был рабочим сцены в театре, сапожничал. Так и не сумел оправиться от четырнадцати ранений, умер от туберкулеза.
Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России?
Мне очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнee говоря, о русском народe, о крестьянстве, большинстве его. Для меня было бы легче не отвечать на вопрос, но — я слишком много пережил и знаю для того, чтоб иметь право на молчание. Однако прошу понять, что я никого не осуждаю, не оправдываю, — я просто рассказываю, в какие формы сложилась масса моих впечатлений. Мнение не есть осуждениe, и если мои мнения окажутся ошибочными, — это меня не огорчит.
В сущности своей всякий народ — стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего болee грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. …
Человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков. От каналов Голландии до туннелей Итальянской Ривьеры и виноградников Везувия, от великой работы Англии и до мощных Силезских фабрик — вся земля Европы тесно покрыта грандиозными воплощениями организованной воли людей, — воли, которая поставила себе гордую цель: подчинить стихийные силы природы разумным интересам человека. Земля — в руках человека, и человек действительно владыка ее. Это впечатление всасывается ребенком Запада и воспитывает в нем сознание ценности человека, уважение к его труду и чувство своей личной значительности как наследника чудес, труда и творчества предков.
Такие мысли, такие чувства и оценки не могут возникнуть в душе русского крестьянина. Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания. Выйдет крестьянин за пределы деревни, посмотрит в пустоту вокруг него, и через некоторое время чувствует, что эта пустота влилась в душу ему. Нигде вокруг не видно прочных следов труда и творчества. Усадьбы помещиков? Но их мало, и в них живут враги. Города? Но они — далеко и не многим культурно значительнее деревни. Вокруг — бескрайняя равнина, а в центре ее — ничтожный, маленький человечек, брошенный на эту скучную землю для каторжного труда.
…
Из всего, что он делает, на земле остается только солома и крытая соломой изба — ее три раза в жизни каждого поколения истребляют пожары. Технически примитивный труд деревни неимоверно тяжел, крестьянство называет его «страда» от глагола «страдать». Тяжесть труда, в связи с ничтожеством его результатов, углубляет в крестьянине инстинкт собственности, делая его почти не поддающимся влиянию учений, которые объясняют все грехи людей силой именно этого инстинкта.
Труд горожанина разнообразен, прочен и долговечен. Из бесформенных глыб мертвой руды он создает машины и аппараты изумительной сложности, одухотворенные его разумом, живые. Он уже подчинил своим высоким целям силы природы, и они служат ему, как джинны восточных сказок царю Соломону. Он создал вокруг себя атмосферу разума — «вторую природу», он всюду видит свою энергию воплощенной в разнообразии механизмов, вещей, в тысячах книг, картин, и всюду запечатлены величавые муки его духа, его мечты и надежды, любовь и ненависть, его сомнения и верования, его трепетная душа, в которой неугасимо говорит жажда новых форм, идей, деяний и мучительное стремление вскрыть тайны природы, найти смысл бытия.
Будучи порабощен властью государства, он остается внутренне свободен, — именно силой этой свободы духа он разрушает изжитые формы жизни и создает новые. Человек деяния, он создал для себя жизнь мучительно напряженную, порочную, но — прекрасную своей полнотой. Он возбудитель всех социальных болезней, извращений плоти и духа, творец лжи и социального лицемерия, но — это он создал микроскоп самокритики, который позволяет ему со страшной ясностью видеть все свои пороки и преступления, все вольные и невольные ошибки свои, малейшие движения своего всегда и навеки неудовлетворенного духа.
…
Инстинкту важны только утилитарные результаты развития культуры духа, только то, что увеличивает внешнее, материальное благополучие жизни, хотя бы это была явная и унизительная ложь. Для интеллекта процесс творчества важен сам по себе; интеллект глуп, как солнце, он работает бескорыстно.
…
Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни.
В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. … я имею в виду только коллективные забавы муками человека. В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда — вниз головой — пленных красноармейцев, оставляя ноги их — до колен — на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнется позднее других. Забайкальские казаки учили рубке молодежь свою на пленных. В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землею и наблюдали, как эти — нарочито неправильно распятые люди — мучаются. Вскрыв пленному живот, вынимали тонкую кишку и, прибив ее гвоздем к дереву или столбу телеграфа, гоняли человека ударами вокруг дерева, глядя, как из раны выматывается кишка. Раздев пленного офицера донага, сдирали с плеч его куски кожи, в форме погон, а на место звездочек вбивали гвозди; сдирали кожу по линиям портупей и лампасов — эта операция называлась «одеть по форме». Она, несомненно, требовала немало времени и большого искусства. Творилось еще много подобных гадостей, отвращение не позволяет увеличивать количество описаний этих кровавых забав.
Кто более жесток: белые или красные? Вероятно — одинаково, ведь и те, и другие — русские. Впрочем, на вопрос о степенях жестокости весьма определенно отвечает история: наиболее жесток — наиболее активный…
Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких вот пословиц-советов: «Бей жену обухом, припади да понюхай — дышит? — морочит, еще хочет». «Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут». «На бабу да на скотину суда нет». «Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее». Сотни таких афоризмов, — в них заключена веками нажитая мудрость народа, — обращаются в деревне, эти советы слышат, на них воспитываются дети. Детей бьют тоже очень усердно.
… Но где же — наконец — тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература XIX века? В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и — не нашел его. Я встретил там сурового реалиста и хитреца, который, когда это выгодно ему, прекрасно умеет показать себя простаком. …
Люди — особенно люди города — очень мешают ему жить, он считает их лишними на земле, буквально удобренной потом и кровью его, на земле, которую он мистически любит, непоколебимо верит и чувствует, что с этой землей он крепко спаян плотью своей, что она его кровная собственность, разбойнически отнятая у него.
Сельский учитель, сын крестьянина, пишет мне: «Так как знаменитый ученый Дарвин установил научно необходимость беспощадной борьбы за существование и ничего не имеет против уничтожения слабых и бесполезных людей, а в древнее время стариков отвозили в овраги на смерть от голода или, посадив на дерево, стряхивали оттуда, чтобы они расшиблись, — то, протестуя против такой жестокости, я предлагаю уничтожать бесполезных людей мерами более сострадательного характера. Например — окармливать их чем-нибудь вкусным и так далее. Эти меры смягчали бы повсеместную борьбу за существование, то есть приемы ее. Так же следует поступить со слабоумными идиотами, с сумасшедшими и преступниками от природы, а может быть, и с неизлечимо больными, горбатыми, слепыми и проч. Такое законодательство, конечно, не понравится нашей ноющей интеллигенции, но пора уже перестать считаться с ее консервативной и контрреволюционной идеологией. Содержание бесполезных людей обходится народу слишком дорого, и эту статью расхода нужно сократить до нуля».
Много сейчас в России пишется таких и подобных проектов, писем, докладов, — очень они удручают, но и они, невзирая на их уродство, заставляют чувствовать, что мысль деревни пробуждена и хотя работает неумело, однако работает в направлении, совершенно новом для нее: деревня пытается мыслить о государстве в его целом.
…
В 1919 году милейший деревенский житель спокойно разул, раздел и вообще обобрал горожанина, выманивая у него на хлеб и картофель все, что нужно и не нужно деревне. Не хочется говорить о грубо насмешливом, мстительном издевательстве, которым деревня встречала голодных людей города. Всегда выигрывая на обмане, крестьяне — в большинстве — старались и умели придать обману унизительный характер милостыни, которую они нехотя дают барину, «прожившемуся на революции». Замечено было, что к рабочему относились не то чтобы человечнее, но осторожнее. … Интеллигент почти неизбежно подвергался моральному истязанию. Например: установив после долгого спора точные условия обмена, мужик или баба равнодушно говорили человеку, у которого дома дети в цинге: — Нет, иди с Богом. Раздумали мы, не дадим картофеля… Когда человек говорил, что слишком долго приходится ждать, он получал в ответ злопамятные слова: — Мы — бывало, ваших милостей еще больше ждали.
Да, чем другим, а великодушием русский крестьянин не отличается. Про него можно сказать, что он не злопамятен: он не помнит зла, творимого им самим, да, кстати, не помнит и добра, содеянного в его пользу другим.
Один инженер, возмущенный отношением крестьян к группе городских жителей, которые приплелись в деревню под осенним дождем и долго не могли найти места, где бы обсушиться и отдохнуть, — инженер, работавший в этой деревне на торфу, сказал крестьянам речь о заслугах интеллигенции в истории политического освобождения народа. Он получил из уст русоволосого, голубоглазого славянина сухой ответ: — Читали мы, что действительно ваши довольно пострадали за политику, только ведь это вами же и писано. И вы по своей воле на революцию шли, а не по найму от нас, — значит, мы за горе ваше не отвечаем — за все Бог с вами рассчитается…
В России — небывалый, ужасающий голод, он убивает десятки тысяч людей, убьет миллионы. Эта драма возбуждает сострадание даже у людей, относящихся враждебно к России, стране, где, по словам одной американки, «всегда холера или революция». Как относится к этой драме русский, сравнительно пока еще сытый, крестьянин? — «Не плачут в Рязани о Псковском неурожае», — отвечает он на этот вопрос старинной пословицей. — «Люди мрут — нам дороги трут», — сказал мне старик новгородец, а его сын, красавец, курсант военной школы, развил мысль отца так: — Несчастье — большое, и народу вымрет — много. Но — кто вымрет? Слабые, трепанные жизнью; тем, кто жив останется, в пять раз легче будет. Вот голос подлинного русского крестьянина, которому принадлежит будущее. Человек этого типа рассуждает спокойно и весьма цинично, он чувствует свою силу, свое значение. — С мужиком — не совладаешь, — говорит он. — Мужик теперь понял: в чьей руке хлеб, в той и власть, и сила. Это говорит крестьянин, который встретил политику национализации сокращением посевов как раз настолько, чтобы оставить городское население без хлеба и не дать власти ни зерна на вывоз за границу.
— Мужик как лес: его и жгут, и рубят, а он самосевом растет да растет, — говорил мне крестьянин, приехавший в сентябре из Воронежа в Москву за книгами по вопросам сельского хозяйства. — У нас не заметно, чтоб война убавила народу. А теперь вот, говорят, миллионы вымрут, — конечно, заметно станет. Ты считай хоть по две десятины на покойника — сколько освободится земли? То-то. Тогда мы такую работу покажем — весь свет ахнет. Мужик работать умеет, только дай ему — на чем. Он забастовок не устраивает, — этого земля не позволяет ему!
В общем, сытное и полусытное крестьянство относится к трагедии голода спокойно, как издревле привыкло относиться к стихийным бедствиям. А в будущее крестьянин смотрит все более уверенно, и в тоне, которым он начинает говорить, чувствуется человек, сознающий себя единственным и действительным хозяином русской земли.
Какие же выводы делаю я? …Я очертил — так, как я ее понимаю, — среду, в которой разыгралась и разыгрывается трагедия русской революции. Это — среда полудиких людей. Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа.
Когда в «зверствах» обвиняют вождей революции — группу наиболее активной интеллигенции, — я рассматриваю эти обвинения как ложь и клевету, неизбежные в борьбе политических партий, или — у людей честных — как добросовестное заблуждение. Напомню, что всегда и всюду особенно злые, бесстыдные формы принимает ложь обиженных и побежденных. Из этого отнюдь не следует, что я считаю священной и неоспоримой правду победителей. Нет, я просто хочу сказать то, что хорошо знаю и что — в мягкой форме — можно выразить словами печальной, но истинной правды: какими бы идеями ни руководились люди, — в своей практической деятельности они все еще остаются зверями. И часто — бешеными, причем иногда бешенство объяснимо страхом. … Не отрицаю, что политики наиболее грешные люди из всех окаянных грешников земли, но это потому, что характер деятельности неуклонно обязывает их руководствоваться иезуитским принципом «цель оправдывает средство».
… Тех, кто взял на себя каторжную, геркулесову работу очистки авгиевых конюшен русской жизни, я не могу считать «мучителями народа», — с моей точки зрения, они — скорее жертвы. Я говорю это, исходя из крепко сложившегося убеждения, что вся русская интеллигенция, мужественно пытавшаяся поднять на ноги тяжелый русский народ, лениво, нерадиво и бесталанно лежавший на своей земле, — вся интеллигенция является жертвой истории прозябания народа, который ухитрился жить изумительно нищенски на земле, сказочно богатой.
… Почти весь запас интеллектуальной энергии, накопленной Россией в XIX веке, израсходован революцией, растворился в крестьянской массе. Интеллигент, производитель духовного хлеба, рабочий, творец механизма городской культуры, постепенно и с быстротой, все возрастающей, поглощается крестьянством, и оно жадно впитывает все полезное ему, что создано за эти четыре года бешеной работы. Теперь можно с уверенностью сказать, что, ценою гибели интеллигенции и рабочего класса, русское крестьянство ожило.
…. Да, это стоило мужику дорого, и он еще не все заплатил, трагедия не кончена. Но революция, совершенная ничтожной — количественно — группой интеллигенции, во главе нескольких тысяч воспитанных ею рабочих, эта революция стальным плугом взбороздила всю массу народа так глубоко, что крестьянство уже едва ли может возвратиться к старым, в прах и навсегда разбитым формам жизни; как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень — все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя — грамотных, разумных, бодрых людей.
На мой взгляд, это будет не очень «милый и симпатичный русский народ», но это будет — наконец — деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям. … И город, неугасимый костер требовательной, все исследующей мысли, источник раздражающих, не всегда понятных явлений и событий, не скоро заслужит справедливую оценку со стороны этого человека, не скоро будет понят им, как мастерская, где непрерывно вырабатываются новые идеи, машины, вещи, назначение которых — облегчить и украсить жизнь народа.
Вот схема моих впечатлений и мыслей о русском народе.
