ИНТЕГРАЦИЯ — это процесс создания очень тесного, уже почти нераздельного союза государств. Формально они остаются самостоятельными, но связи между ними (экономические, политические, военные, культурные, да и просто человеческие) становятся настолько многочисленными, прочными и абсолютно необходимыми, что такие страны совершенно не в состоянии существовать друг без друга, как сросшиеся сиамские близнецы: две головы, каждая из которых управляет своей парой рук и ног, но туловища срослись, объединив кровеносные системы, пищеварение и нервы.

Царское правительство в начале 20 века ощущало себя крепостью, со всех сторон осажденной врагами. Убежденные консерваторы, не идя ни на какие уступки, продолжали твердо верить в собственную моральную правоту: ведь самодержавие ненавидят только «испорченные» западными веяниями образованные классы, а простой народ предан православному царю и  не имеет понятия ни о каких «конституциях» и «свободах». Николай II стал первым из самодержцев, который решил опереться непосредственно на «народ» через головы «общественности».

В начале 20 века многим уже было ясно, что только ловить революционеров недостаточно. Правительство решило перейти от обороны к упреждающему наступлению – не дожидаясь, пока рабочие подпадут под влияние революционеров, оно попыталось создать рабочие организации под покровительством полиции. Идея казалась беспроигрышной: во-первых, никто, кроме правительства, легальных рабочих союзов создавать не имел права; во-вторых, помогая рабочим бороться с хозяевами, власть рассчитывала «доказать» свой «народный» характер и пополнить ряды своих приверженцев. Автором этой идеи был жандармский полковник Сергей Зубатов, и министр внутренних дел дал  «добро» на ее осуществление.

Так и получилось, что организатором первых массовых рабочих союзов и партий в России  стало правительство. «Зубатовские» организации с большим успехом вербовали рабочих, и численность их быстро росла. Однако власти не учли одного: стремясь повысить свою популярность в рабочей среде, полицейские агенты нередко сами увлекались радикальными идеями; к тому же в «зубатовские» союзы легко проникали революционеры.

Дело закончилось большим скандалом, когда царь узнал, что всеобщая забастовка на юге России, парализовавшая промышленность и транспорт на огромной территории, была организована его собственными подчиненными. Зубатов был отправлен в отставку, его рабочие союзы разогнаны, но идея не умерла, – подобные организации министерство внутренних дел создавало и позже.

«Активная» борьба с революцией давала парадоксальные, даже какие-то издевательские результаты. Полицейские агенты сами помогали революционерам вести агитацию среди рабочих. Министр внутренних дел Плеве был убит его собственным агентом-провокатором, получавшим за свою «службу» немалые деньги. И, в конце концов, первая революция в России тоже началась с действий полицейского агента.

Признавая народ активной политической силой, власти, против своей воли, способствовали тому же, чего добивались революционеры – «пробуждению масс».

Самой доходчивой из социал-демократических идей был тезис о том, что прибыль на капиталистическом предприятии создают рабочие, а присваивает ее хозяин; это называется эксплуатацией, и это несправедливо; чтобы покончить с этой несправедливостью, надо отобрать у «буржуев» все фабрики и объявить их общенародной собственностью, а эксплуатацию запретить законом. Царь ничего подобного не делает – значит, он защищает эксплуататоров и только притворяется, что заботится о рабочих. Отсюда вывод: положение рабочих не улучшится, пока страной управляет царь, и бороться надо не столько с хозяином, сколько с самодержавием.

Безнаказанность главных «боевиков» объяснялась, как ни странно, тем, что во главе Боевой организации в эти годы стоял полицейский агент-провокатор  Евно Азеф. Исправно получая за свою службу деньги в Департаменте полиции (и выдавая за это «второстепенных» террористов), он организовывал убийства своих же непосредственных начальников! Авторитет Азефа в партии был настолько высок, что разоблачили его лишь через несколько лет, и даже после этого он смог безнаказанно скрыться.

Количество революционно настроенной молодежи в стране увеличивалось пропорционально росту численности учебных заведений.

Революционными настроениями российские подростки заражались еще на гимназической скамье, хотя со времен Николая I власти чего только не перепробовали, чтобы изгнать из гимназий «крамолу»! Ни ограничение доступа в гимназии «нежелательных» детей из низших сословий, ни тщательнейший министерский контроль над учебными программами, ни изгнание «неблагонадежных» учителей, ни строгий надзор за настроениями учеников не помогли, – гимназии оставались «рассадником революции». За чтение нелегальной литературы и «неблагонадежное поведение» гимназистов беспощадно исключали,  но это только повышало авторитет юных «борцов» среди товарищей и способствовало не искоренению, а распространению «заразы».

В университетах царили такие же настроения. Многие студенты были искренне убеждены, что думать только об учебе и профессиональной карьере в такой стране, как Россия, бесчестно и стыдно. Студенты были самой беспокойной, «взрывоопасной» и сплоченной общественной группой, которая, несмотря на свою немногочисленность, доставляла властям множество тревог. Студенческие волнения 1900 года сопровождались стычками с полицией и всколыхнули все общество. Исключенные же за «неблагонадежность» студенты пополняли нелегальные революционные организации.

КОСМОПОЛИТ — человек, для которого не имеет значения его национальность, для которого странно и дико смотреть на всё с точки зрения только своего народа или государства, в котором ему выпало родиться. Космополит чувствует себя одинаково хорошо (или плохо) в любой стране, а родиной своей ощущает весь земной шар; гражданин мира.

Для представления о том, что такое была Российская империя в начале 20 века, нам может пригодиться, в числе прочего, и немного статистики:

• 1900 год – в России 275 рабочих дней в году (в США – 305);
• Посевная площадь в России на 1/3 больше, чем в США;
• Расходы на сельхозорудия (в год) – в 20 раз меньше, чем в США;
• У крестьян в начале 20 века 6,5 миллионов деревянных сох и 4,5 миллионов стальных плугов;
• Урожайность хлебов за 40 лет после 1861 повысилась на 30% и была вчетверо ниже, чем в Великобритании;
• Российская пшеница в первое десятилетие 20 века – 36,9% мирового экспорта (около половины всех доходов от внешней торговли);
• В европейской части России доход на душу населения – в 4 раза ниже, чем в Великобритании.

Перепись 1897 года:

77,1% населения – крестьяне;

73,7% населения – неграмотны.

По данным на 1914 год:

Население  – 175 миллионов человек;

985 городов – 12,8% населения;

2 города-«миллионера» (Москва и Петербург);

Бродяг и нищих – 360 тысяч человек;

Людей с высшим и средним специальным образованием – 290 тысяч человек;

Чиновников (госслужащих) – 436 тысяч человек;

Инженеров – 4 тысяч человек.

Давайте теперь начнем задавать вопросы, а потом пробовать на них отвечать.

Чем походила Российская империя в начале 20 века на Китай или Японию? Чем она от них отличалась?

Россия походила на Поднебесную тем, что была огромной по площади и населению империей, объединявшей множество народов (как близких, родственных, так и очень непохожих друг на друга); что в 19 веке отстала от «рванувших» вперед западных держав, и что военное столкновение с ними выявило эту отсталость. Но, в отличие от Китая, Россия вовремя спохватилась и пустилась в погоню за Западом (заимствуя при этом не только военно-технические достижения своих соперников, но и переделывая строй своей жизни на европейский лад). И в этом она была очень похожа на Японию, начавшую собственную «вестернизацию» столь же решительно и примерно в то же время. Оба государства, едва почувствовав в себе новые силы, начали внешнюю экспансию с целью создания (расширения) империи.

Китай решил, что можно воспользоваться лишь военно-техническими достижениями «белых чертей», но отказался перестраивать жизнь страны на западный манер, поскольку это противоречило давним традициям китайских народов и государства (и проиграл с катастрофическими для себя последствиями). Россия и Япония, наоборот, начали с того, что принялись активно перенимать опыт общественного устройства Запада (и сумели за счет этого быстро нарастить государственную мощь).

Но тут возникает коварный вопрос о схожести России и Японии:

Были ли индустриализация, модернизация, «вестернизация» внутренней потребностью российского и японского обществ, народов, естественно вытекающей из долговременной логики их собственного развития, – или они навязывались им «со стороны», государствами, для которых эти новшества были выгодны?

Следует однозначно признать, что второй вариант ответа явно предпочтительнее, – и российское крепостническое общество, и японский феодальный «изолят» были образованиями очень прочными, необычайно стабильными, устойчивыми; если бы не «крымский позор» и не западные фрегаты с их пушками, то и Россия, и Япония могли бы оставаться в своей «величественной стабильности» сколь угодно долго. Ни в том, ни в другом обществе не было такого сильного внутреннего «мотора» («шила в …», «закваски»), который постоянно будоражил общества западнохристианские, не давал застаиваться, тянул их в водовороты перемен.

И, кстати, из этих рассуждений вытекает, что китайское государство было, что называется, «истинно-национальным», а японское и российское (по крайней мере, при Александре II) возглавляли «антинародные правительства», насильно навязывавшие своим народам чуждые им порядки.

И тут нам не отвертеться от второго вопроса:

Так похожая на Россию Япония – страна типично восточной (буддийской и языческой) цивилизации. А была ли Россия частью христианской цивилизации?

Кое-что можно извлечь из тех фрагментов «Что люди думали» (ЧЛД), где проявляется параллель Россия – Испания. Испанию ведь никак не исключишь из христианской цивилизации! А Италию? А Португалию? А патриархальные Швецию с Норвегией? А как объяснить сильные «антизападнические», антилиберальные, антииндустриальные (антибританские!), «почвеннические» настроения во Франции и Германии еще в середине 19 века (а в Германии вплоть до середины века 20-го)?

То есть, страна в какой-то период может отстать от соседей в рамках единой для всех цивилизации, но это вовсе не означает, что она оказывается за ее бортом.

История 20 века показывает, что стоит такой отставшей в рамках христианской цивилизации стране перетерпеть болезненную модернизацию, довести реформы до какой-то «критической массы», как внутри нации начинается уже собственная «цепная реакция» (и проблема состоит уже в том, чтобы сделать ее управляемой).

Хорошо, если вы заметили в ЧЛД небольшую тему «Россия–Китай». Стоит сказать, что древнее изречение Шан Яна живо в Китае чуть ли не по сию пору; что на месте китайца Ли Хунчжана вполне мог бы оказаться  и японский сановник – и характер его разговора с русским, европейцем был бы примерно таким же (люди из разных миров!). При этом общение культурного слоя русского общества с европейцами, американцами (а при случае, вероятно, и с австралийцами) шло, как выражаются дипломаты, вполне «в духе полного взаимопонимания».

Однако, сомнение в цивилизационной принадлежности основной массы российского населения (до поры, безгласной) все равно остается…

——————————-

Когда свои мысли и соображения пишешь, — все как-то лучше становится на свои места — и ты уже не идешь за тем, кого ты прочитал последним. Поэтому попробуйте написать нечто на тему «Кто мы? Куда мы идем?». Материал, согласитесь, до сих пор весьма и весьма остроактуальный!

Попробуйте написать (так, для себя) что-то вроде сочинения: «Россия – государственность или нравственный закон?». Вопросы, поднятые Соловьевым, Леонтьевым и Бердяевым – для России «вечные» и «проклятые». Перечитывая каждого из них, понимаешь, насколько все это обжигающе-горячо для «вчера», для «сегодня» и, наверняка, для «завтра». Здесь останавливает, притягивает, не отпускает от себя каждая фраза, каждая мысль – и «за», и «против». Попробуйте определиться со своим местом в этих спорах.

А еще – личная просьба: перечитайте еще раз повнимательнее небольшой кусочек из «Дневника писателя» Достоевского («Самодержавие»).

Нам бы очень хотелось донести до вас вот что: человек, пожелавший изменить общество, не должен забывать, что он ступает по вулкану, по тоненькой, хрупкой поверхностной корочке цивилизации, едва «схватившейся» над хаосом раскаленной лавы обыденного варварства и язычества, и любая хрустнувшая под его ногой трещинка грозит страшным извержением. Нам бы очень хотелось, чтобы до вас дошел ужас, открывшийся Достоевскому, когда он – за сорок лет до революции – пристально вгляделся в свою, в нашу цивилизованную страну (в «Россию, которую мы потеряли»):

«…Мне случилось проходить по Невскому проспекту. Там, в четвертом часу, матери и няньки водили детей, и невольная мысль вдруг веско легла мне на душу: «Цивилизация! – думал я. – Кто же смеет сказать против цивилизации? Нет, цивилизация что-нибудь да значит: не увидят по крайней мере эти дети наши, мирно гуляющие здесь на Невском проспекте, как с отцов их сдирать будут кожу, а матери их – как будут вскидывать на воздух этих детей и ловить их на штык, как было в Болгарии. По крайней мере хоть это-то приобретение наше да останется за цивилизацией! И пусть это только в Европе, то есть в одном уголке земного шара, и в уголке довольно малом сравнительно с поверхностью планеты (мысль страшная!), но все же это есть, существует, хоть в уголке да существует… Подумать только, что прежде, да и недавно еще нигде этого не было в твердом виде, даже и в Европе, и что если есть это теперь у нас и в Европе, то ведь в первый раз с тех пор, как существует планета. Нет, все же это уже достигнуто и, может быть, назад уже никогда не воротится…

И вот, только лишь я хотел воскликнуть про себя в восторге: «Да здравствует цивилизация!» – как вдруг во всем усомнился: «Да достигнуто ли даже это-то, даже для этих Невского-то проспекта детей?..»

Знаете, господа, я остановился на том, что… если не сдирают здесь на Невском кожу с отцов в глазах их детей, то разве только случайно, так сказать, «по независящим от публики обстоятельствам», ну и, разумеется, потому еще, что городовые стоят…

По-моему, если уж все говорить, так просто боятся какого-то обычая, какого-то принятого на веру правила, почти что предрассудка; но если б чуть-чуть «доказал» кто-нибудь из людей «компетентных», что содрать иногда с иной спины кожу выйдет даже и для общего дела полезно и что если оно и отвратительно, то все же «цель оправдывает средства», – если б заговорил кто-нибудь в этом смысле.., то, поверьте, тотчас же явились бы исполнители, да еще из самых веселых».

И вообще, покопайтесь в ЧЛД поосновательней — вы найдете там указания на те характерные черты российской жизни, которые в самом недалеком будущем грозили социальными потрясениями – предсказания, предвидения той катастрофы, которая могла разрушить (и разрушила) Российскую империю. И которые никуда из нашей жизни не делись, благополучно существуют до сих пор…

К происшедшему же в 1905-7 годах целое столетие относились как-то снисходительно, с пожиманием плечами, как к попытке, к репетиции «настоящей» революции — половинчатой, недоделанной, незавершенной, ничего «народу» не давшей и потерпевшей поражение.

Что ж, давайте посмотрим, что она реально дала России, как после нее изменилась страна.

В Империи появились Основные законы государства, в которых были закреплены не только обязанности, но и права подданных. Уже одно это было целым переворотом. Раньше от обитателей одной шестой части суши только требовали — верности трону и подчинения — о каких бы то ни было правах и речи не было, это чуть ли не за крамолу почиталось.

Посмотрим, что это были за права.

ПРАВО НА СВОБОДУ ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ. Главным принципом в этой области стала государственная веротерпимость. Было признано, что «все народы, в России пребывающие, славят Бога Всемогущего разными языки по закону и исповеданию праотцев своих». Былая дискриминация христиан-сектантов, евреев, мусульман и язычников ушла в прошлое.

Была законодательно закреплена НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ЖИЛИЩА («мой дом — моя крепость»). Былая практика полицейского вторжения в жилища без специального разрешения суда оказалась отныне невозможной.

«СОБСТВЕННОСТЬ НЕПРИКОСНОВЕННА. Принудительное отчуждение недвижимых имуществ, когда сие необходимо для какой-либо государственной или общественной пользы, допускается не иначе, как за справедливое и приличное вознаграждение».

СВОБОДА СОБРАНИЙ. «Российские подданные имеют право устраивать собрания в целях, не противных законам, мирно и без оружия». Право, до 1905 года в России немыслимое, любой полицейский имел неограниченные возможности разогнать любую сходку по собственному усмотрению.

СВОБОДА СОВЕСТИ И ПЕЧАТИ. «Каждый может, в пределах, установленных законом, высказывать изустно и письменно свои мысли, а равно распространять их путем печати или иными способами». Предварительная государственная цензура печатной продукции ушла в прошлое.

СВОБОДА СОЮЗОВ. «Российские подданные имеют право образовывать общества и союзы в целях, не противных законам».

ЛИКВИДАЦИЯ САМОДЕРЖАВНОЙ ФОРМЫ ПРАВЛЕНИЯ. НАЧАЛО РОССИЙСКОГО ПАРЛАМЕНТА. После того, как 17 октября Николай II поставил свою подпись под написанным Витте Манифестом, он мог потом сколько угодно называть себя «самодержцем», но таковым российский император больше не являлся — в стране появился избираемый большинством населения орган, способный блокировать многие его решения и сам выдвигать проекты законов, орган публичный, гласный, о заседаниях которого каждый желающий подданный мог прочитать — Государственная Дума. Шаг к созданию парламента казался еще робким, половинчатым но, если учесть, что раньше все законы писались чиновниками в министерствах и относились на подпись царю, то шаг этот был огромен.

И, наконец, революция открыла путь к началу решения самой острой и сложной проблемы страны — АГРАРНОЙ (о ней — чуть позже).

Российская империя преподносила себя, как отдельную цивилизацию, питаемую исключительно внутренними соками. При этом незыблемые традиции предков сохранялись не только в культуре, как у других народов, а распространялись и на устройство самого государства. Утверждалось, что, в отличие от западноевропейских стран, власть возможна только как полное и абсолютное всевластие (самодержавие) одной семьи (царской), которая только и может ведать всем, что делается в стране. Царило представление о том, что верховная власть в полном ладу с православной церковью живет душа в душу с верноподданным народом, который навсегда доверил управление страной наследственному монарху и никогда ни в какую “политику” не ввязывается, даже рассуждать о ней не смеет. В России с чувством собственного превосходства смотрели на Запад, весь 19 век регулярно сотрясаемый революциями, противопоставляя ему «тишь да гладь», царившую на отечественных просторах. Огромная империя, монолитная, стабильная и тяжеловесная, лежала у восточного порога Западного мира, и с не всегда скрываемым высокомерием наблюдала за бурями, сотрясавшими Европу («Европа может подождать, пока русский император удит рыбу» (Александр III).

И так бы это все и продолжалось, если бы Российская империя не была «великой державой», активным игроком в европейской и азиатской политике. Потребности в современной армии, разветвленной транспортной сети, промышленной мощи заставляли русских царей развивать совершенно новые для страны отрасли, в которых все больше и больше работало людей мало похожих на большинство его «традиционных» подданных — инженеры, предприниматели, рабочие, связисты, банковские служащие… Эти новые для России люди уже не могли долго мириться с отсутствием у них каких-бы то ни бы прав и всевластием «начальства» — и могли уживаться с установившимся на Руси порядком лишь до поры до времени. Их было немного сравнительно с остальным населением, но именно от них теперь зависела мощь и благополучие державы! И на первом же крутом повороте ситуация в России закономерно взорвалась так же, как ранее в целом ряде европейских стран.

Россия с 1905 года, с некоторым запозданием, но пошла по стопам западнохристианского мира буквально «след в след» — это была либеральная революция. Как и в других странах после подобных переворотов, предстояла долгая, упорная борьба за то, чтобы писанные строчки законов превратились в повседневную реальность и для миллионов подданных, и для руководящей элиты. Но основа для такой борьбы была создана, ликвидировать ее был не в состоянии даже такой малоподходящий для нового времени царь, как Николай II.

Однако в СССР/России привыкли начинать отсчет новой российской эры с 1917 года, с большевистской революции, которая решительно уничтожила все, абсолютно все завоевания 1905 года и повела страну по антиевропейскому, антилиберальному пути. Причина тому была даже чисто временн`ая — «октябрьский» путь продолжался семь десятилетий, на протяжении его родилось несколько поколений, а пути 1905-го года история отвела лишь двенадцать лет.

Но и за этот короткий срок изменения в стране произошли немалые:

– в революции удалось, восстановив потерянное самодержавным государством управление страной, создать новую систему государственной власти – более эффективную и устойчивую;

– люди из аппарата исполнительной власти, оставшегося «царским», тем не менее, начали приучаться работать вместе с общественными деятелями, учитывая выражаемое ими общественное мнение различных слоев населения (почитайте в ЧЛД воспоминания премьер-министра Коковцова);

– общественные деятели, получив доступ к обсуждению и решению государственных дел, стали первыми российскими политиками и начали учиться взаимодействию между собой и сотрудничеству со специалистами-практиками исполнительной власти;

– миллионы людей, став избирателями общероссийской власти, получив возможность следить за думскими спорами по самым важным вопросам, начали проходить «школу» ответственности за государственные дела и решения;

– для миллионов людей расширилась сфера свободы и самостоятельности, само-деятельности.

______________________________________________________

Пару слов о Петре Аркадьевиче Столыпине. Его образ необыкновенно вырос в 90-е годы в глазах тех, кто с тоской вспоминал о советском периоде, кто мечтал о «сильной руке», способной возродить развалившуюся империю. Основания для такой оценки были — в памяти осталась фраза, брошенная с трибуны премьер-министром «левым» депутатам Государственной думы: «Вам нужны великие потрясения, – нам нужна великая Россия!».

Однако более внимательный взгляд на знаменитого главу правительства показывает, что в качестве кумира современным ярым антилибералом он вряд ли подходит.

Для Столыпина «великая Россия» это –

– государство, в котором политическая демократия все больше и больше расширяется по мере культурного и правосознательного «созревания» населения; контроль за этим процессом осуществляет не зависящая от коньюнктурных расчетов наследственная монархия (здесь он ошибся — Николай II совершенно не собирался хоть как-то способствовать демократизации государства);

– многонациональная империя (при этом характерно, что тема внешней экспансии П. А. совершенно не занимала);

– правовое государство, в котором обеспечено верховенство закона;

– сильное государство, которое надежно обеспечивает защиту общих для всех гражданских прав и свобод;

– страна, костяк которой составили бы вкалывающие до седьмого пота частные собственники.

Надеемся, что вы достаточно внимательно читали материалы о сути либеральных убеждений, чтобы повторить вслед за нами: Петр Аркадьевич вне всяких сомнений, был либералом, у него были либеральные цели, он осуществлял либеральные по содержанию преобразования во всех областях деятельности премьер-министра.

____________________________________________________________

Теперь об аграрной реформе, которую до сих пор называют «столыпинской».

Ее содержание, ход и предварительные результаты в Главе изложены достаточно внятно. Но, поскольку этого класса людей уже практически не существует, очевидно, следует уточнить, что такое крестьянство.

Не всякий, кто занимается сельским хозяйством — крестьянин. Крестьянами можно назвать лишь тех, кто возделывает свое поле и выращивает скотину только для того, чтобы от своих трудов прокормиться, чтобы употребить выращенное им в своем собственном хозяйстве, обеспечить едой свою семью. Излишек произведенного продовольствия крестьянин отдает государству и помещику, который обращает полученное продовольствие в деньги и тратит их на оружие, с которым по приказу государства идет на войну, на образование своих детей, на обустройство своей жизни.

Излишков в крестьянском хозяйстве на протяжении всей его истории было немного и почти все они уходили государству и помещику, так что привычки торговать у крестьян не образовалось. Более того, продажа плодов своего труда считалась делом греховным (остатки этого убеждения сохранились в российских деревнях до сих пор). Общество, основанное на крестьянском труде, могло обходиться практически без торговли, излишки крестьянских продуктов распределялись среди высших классов без посредства денег. Торговые города были сравнительно немногочисленны и реализовывали излишки продуктов, уже сданные крестьянами.

Но производительность сельского труда постепенно, пусть очень-очень медленно, но росла — вместо деревянных сох, лишь рыхливших землю, появились железные плуги, вспахивавшие почву глубже и переворачивавшие верхний слой земли. Появились технологии, заметно поднимавшие урожайность земли, требовавшие, однако, работы с одними и теми же участками на протяжении ряда лет. И это оказалось концом и феодального общества, и крестьянства, как его основы.

Часть крестьянских хозяйств, освоившихся с новыми технологиями и путями реализации продукции (те, кого сейчас называют фермерами), сразу стали чувствовать выгодность своего дела в нарождающемся мире свободного рынка. Они производили всё больше, «расторговывались», быстро богатели, но при этом у них появлялись и новые потребности — в сильном государстве, защищающем их, в судах, где они могли отстаивать свои права, в самих зафиксированных в законах правах, которые раньше были им «без надобности» — во всем, чего добивались и горожане.

Но что было делать с оставшейся — общинной — частью деревень, по-прежнему отвергавшей сами идеи обогащения от своего труда, торговли, индивидуальных усилий, привыкшей за века жить «по старине», не приемлющей ничего нового? Эта — крестьянская — проблема вставала перед каждой страной, в которой начинал формироваться свободный рынок. «Хорошего» решения она не имела. При интенсивном хозяйствовании столько народу в сельской местности было не нужно — крестьяне «выдавливались» из деревень через мучительное разорение, потерю земли и полное обнищание сотен тысяч семей.

Первой страной, в которой произошел такой аграрный переворот была Англия. А 15 веке очень сильно вздорожала шерсть, выращивание овец стало делом сверхприбыльным. Лорды-землевладельцы, у которых крестьяне арендовали участки, повсеместно перестали давать разрешения на аренду, а отдавали землю тем, кто превращал ее в пастбища и разводил овец. Большинство крестьянских семей вынуждено было покинуть родные места, остались, «зацепились» за землю лишь те, кто оказался способен работать так же интенсивно, как и овцеводы, и продавать урожай в города.

После революции 1905 года пришел черед решать крестьянскую проблему и в России. Обратите внимание, что Столыпин со своими сотрудниками не стал ничего разрушать и запрещать — наоборот, он стал разрешать, ликвидируя все рогатки на пути освобождения желающих от власти «мира». Стало можно выходить из общины вопреки ее сопротивлению, государство стало выдавать крестьянам паспорта для свободного перемещения, стало возможным обращать свои общинные участки земли в частную собственность, требовать выделения куска земли одним куском и вообще уходить из общинной деревни, строя себе хутор.

Довольно быстро давно этого желавшие крестьяне (более 10%) выделились из общин и оформили свою землю, до того бывшую коллективной собственностью деревни, в свою частную собственность. Очень многие крестьяне пока опасались выходить из деревенских общин, но активно приобретали бывшие помещичьи земли «на стороне», помимо общины, также в свою частную собственность.

К началу Первой мировой войны этот раздел земель в основном закончился. Начался долгий процесс постепенного «размывания» общин и переход сельского хозяйства на фермерский путь.

«Дайте государству 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России», — сказал Столыпин в 1909 году. История, однако, отвела стране лишь несколько «спокойных» лет…