Первую попытку добраться до Китая, о котором на Руси не знали практически ничего, предпринял тобольский воевода князь Иван Куракин. Активный участник событий Смутного времени, князь отстаивал идею приглашения на престол Московского царства кого-либо из «природных» европейских монархов (польских Владислава или Сигизмунда). Когда же победила партия сторонников избрания царя из среды местных бояр (Михаила Романова) князя Куракина отослали подальше от нового двора — воеводой в Тобольск.
Тобольск в то время был крайним восточным форпостом Московского царства. Городок считался столицей огромного сибирского края, такого огромного, что никто не знал, где он кончается. Русские люди слышали, что где-то далеко на востоке есть огромная империя, но сведения о географии Дальнего Востока были у них самые фантастические. Существовало мнение, что Обь вытекает из «озера Китай», рядом с которым находится «царство Китай», со столицей в Ханбалыке (так назывался Пекин, когда в 13 веке до него добрался Марко Поло). И воевода решил найти путь в неведомый Китай.
Идти в неизвестность вызвались двенадцать «охочих людей», тобольских казаков. И, что было самым ценным, среди них оказался и местный учитель-полиглот Иван Петлин, знавший несколько местных языков. Он и стал руководителем экспедиции.
Выйдя весной 1618 года, путешественники поднялись по долине реки Томь, пересекли Горную Шорию, перевалили Абаканский хребет, Западный Саян и проникла в Туву. Затем они пересекли верховья Кемчика (бассейн Енисея), перевалили несколько хребтов и вышли к горному солёному озеру Уурэг-Нуур. Повернув на восток и спустившись в степь, казаки вышли к ставке монгольского хана у озера Убсу-Нур. Отсюда путешественники двинулись на юго-восток, перевалили Хан-Хухэй (северо-западный отрог Хангайского хребта) и вдоль его южных склонов прошли еще около 800 км. У излучины реки Керулен повернули на юго-восток и пересекли пустыню Гоби. Тут Петлин впервые увидел Великую Китайскую стену. Совсем дикие места и тропы сменились дорогами, по которым экспедиция дошла до Пекина.
У них не было с собой богатых подарков, поэтому приема у императора им добиться не удалось. Но сановники, с которыми Петлин пытался вести переговоры, дали ему скрепленную императорской печатью грамоту, написанную на китайском языке. С ней они и отправились в обратный путь.
Экспедиция добралась до Тобольска и сдала воеводе полученную в Пекине грамоту, а тот переправил ее в Москву, в Посольский приказ (тогдашнее министерство иностранных дел). Там грамота, написанная на никому не известном языке, пролежала несколько десятилетий. Это именно к ней относится распространенное русское выражение «китайская грамота» в отношении к документу, в котором написано что-то мудреное и непонятное.
Но к концу 17 века ее все-таки удалось прочитать. Там было разрешение русским вновь направлять посольства и торговать в Китае, а дипломатические сношения предлагалось вести путём переписки…
МАЗОХИСТ — человек, получающий истинное наслаждение от собственных мучений, испытывающий блаженство от унижений.
Садист отличается от мазохиста тем, что он испытывает похожие ощущения от того что сам мучает и унижает другого.
БЛАГОДАТЬ — дар для человека от Бога, подаваемый исключительно по Его милости, без всяких заслуг со стороны человека и предназначенный для его спасения.
Под благодатью подразумевается также действие Бога, изменяющее сердце человека.
«Морального осуждения достойны успокоенность и довольство достигнутым, наслаждение богатством и вытекающие из этого последствия — бездействие и плотские утехи — и прежде всего ослабление стремления к «святой жизни». …Следовательно, главным и самым тяжелым грехом является бесполезная трата времени. …Нежелание работать служит симптомом отсутствия благодати».
«Слова апостола Павла: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» — становятся общезначимым и обязательным предписанием. …Богатство не освобождает от этого безусловного требования апостола Павла.
Пуританин позднего времени контролировал не только свое поведение, но и поведение Бога и усматривал перст Божий в каждом событии своей жизни. Он совершенно точно знал, почему Бог принял то или иное решение…».
Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных «добрых дел», а святости, возведенной в систему. Здесь не могло быть и речи ни о характерном для католицизма, столь свойственном природе человека чередовании греха, раскаяния, покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых… Практическая этика кальвинизма… создавала последовательный метод всего жизненного поведения».
«…Требуемый религией, отличный от «природного» существования, особый уклад жизни святых складывался теперь не вне мира в монашеских организациях, а внутри мирского устройства».
«Я отвергаю диктат. Кто хочет исповедаться, пусть исповедуется. Мне лично тайная исповедь часто приносила истинное облегчение совести. Но я не желаю и того, чтобы церковь предписывала ее»;
«…Нам необходимо и терпение. Поэтому всякий должен делать не то, на что он имеет право, но должен и поступаться своим правом, видя, что то или другое нужно или полезно его брату. Того, что должно быть свободным, прошу вас, не делайте обязательным, как вы делаете это теперь, чтобы не пришлось вам отдать отчет перед теми, которых вы ввели в соблазн вашей лишенной любви свободой»;
«Слово создало небо и землю и все существующее, то же Слово должно действовать и здесь, а не мы, бедные грешники. …Я буду проповедовать, буду говорить, буду писать; но принуждать и заставлять силою никого не буду, ибо вера должна быть свободной и приниматься без принуждения»;
«Вступление в брак, уничтожение икон, поступление в монахи и монахини, оставление монахами монастырей, употребление или неупотребление мяса в пятницу и многое тому подобное — все это зависит от свободной воли и не должно никем запрещаться; если же запрещается, то это несправедливо. Если ты можешь в этих вещах придерживаться установленных правил без отягощения совести, то продолжай придерживаться, а если не можешь, то оставь их, чтобы не отяготить свою совесть еще больше»;
«Если бы мы захотели отвергать все, чем люди злоупотребляют, то что бы это вышла за комедия…»
«Не следует… представлять дело таким образом, что провозглашенный Лютером принцип свободного толкования Библии сыграл… революционную роль [в развитии свободы]. На самом деле авторитет католической Церкви был сейчас же заменен авторитетом новых пророков… Фанатизм новых сект нисколько не уступал нетерпимости старой Церкви. Протестанты жгли и вешали еретиков с не меньшим усердием, чем католики… Менее всего можно было ждать признания свободы со стороны религиозных радикалов»;
«Но для судеб свободы имел огромное значение тот факт, что в Англии… господствующее «англиканское» исповедание не смогло стать религией всего народа. Религиозная буря, поднявшаяся с начала XVII столетия, привела… к образованию множества сект, боровшихся страстно, но безуспешно за господство»;
«Английская революция, или, правильнее, гражданская война, не принесла ничего для свободы — ни религиозной, ни политической. После тирании Кромвеля Англия вернулась к исходной точке, к реставрации Стюартов с прежними темами борьбы: Церковь и секты, король и парламент. Свобода пришла вместе с терпимостью,.. когда выяснилась невозможность объединения Англии…
Почти то же мы видим и в Америке. Здесь не англиканская церковь, а конгрегационалисты или пресвитериане пытались установить режим вероисповедного единства в отдельных колониях. Удушливая атмосфера нетерпимости Новой Англии была не лучше старой: в Коннектикуте вешали квакеров. Однако дробность сект и их чересполосица заставляли создавать островки свободы для совместной жизни иноверцев: таков Род-Айленд.
Так постепенно создавалась свобода, или ее оазисы, в мире нетерпимости, принимались не принципиально и не радостно, а по необходимости — как неизбежное зло. Но уже «из необходимости создавалась добродетель». На перекрестках духовных дорог встречаются люди — и число их растет, — которые утверждают свободу как принцип, которые исповедуют религию свободы. Для этих избранных умов… свобода неотъемлема от христианства. И тезис этих утопистов, заблудившихся в жестокий век религиозных войн, восторжествовал. Свобода оказалась практичнее насилия. Принудительное единство грозило бесконечной войной и гибелью культуры; свобода ее спасала»;
«Терпимость поневоле мало радует… По счастью христианская свобода имеет более глубокие корни, чем практическую безвыходность. Прошли века, и убеждение немногих утопистов времен Реформации вошло в плоть и кровь большинства христиан».
Колония Род-Айленд была основана в 1636 году Роджером Уильямсом, после того, как он был изгнан из Колонии Массачусетского залива из-за его религиозных взглядов. Он поселился на мысе, ограждающем залив Наррагансетт возле реки Мошасак, назвав это место Провиденс и объявив там свободу вероисповедания для баптистских поселенцев.
Указом английского короля Карла II Род-Айленд стал единственной из 13 американских колоний, получившей полную свободу вероисповедания.
Кстати, в 1652 году Род-Айленд принял первый в Северной Америке закон, запрещающий рабство.
«Свобода, о которой мы говорим здесь, свобода социальная, утверждается на двух истинах христианства.
Первая — абсолютная ценность личности («души»), которой нельзя пожертвовать ни для какого коллектива — народа, государства или даже Церкви…
Вторая — свобода выбора пути — между истиной и ложью, добром и злом. Вот именно эта вторая страшная свобода была так трудна для древнего христианского сознания, как ныне она трудна для сознания безбожного.
Признать ее — значит поставить свободу выше любви, значит признать трагический смысл истории, возможность ада. Все социальные инстинкты человека протестуют против такой «жестокости»…
И в древнем мифе о грехопадении… Бог создает человека свободным, зная, что этой своей страшной свободой человек погубит прекрасный Божий мир. И Бог желает спасти падший мир не властным словом («да будет»), а жертвой собственного Сына. Как же может эта жертва отменить свободу, ради которой она и была принесена? В свете этого откровения мы скорее признаем, что ошибалось и грешило полтора тысячелетия христианское человечество, чем что ошибся Бог, создав свободным человека, или ошибся Христос, взошедший на крест, чтобы спасти человека в свободе».
В эти переломные века «Европа пришла в какое-то странное брожение, которое не могло успокоиться и в течение следующих столетий»
(Тимофей Грановский, историк)
Ни один добросовестный историк не осмелится утверждать, что ему доподлинно известны причины европейского «скачка» из Средневековья в Новое время.
В число причин может быть включена почти любая черта средневековой европейской цивилизации, отличающая ее от других: особое географическое положение Европы, античное «наследство» в ее культуре, христианское мировосприятие, великие географические открытия и т.д.
Особое географическое положение? — А у какого региона в мире оно не «особое»? Античное наследство? — А у народов какого региона не было своего богатого прошлого? Великие географические открытия? — Так ведь многие народы совершали дальние плавания и походы. Христианское мировосприятие? — Дааа… в этом именно Европа была уникальна. Давайте попробуем поискать причин того скачка здесь, на этом поле.
А пока мы не знаем, какая из этих причин главная, увидим в тех событиях главное для нас — что история это дело рук человеческих.
Это мы просто так говорим — «дело рук». Но обратите внимание на то, что, прежде чем стать делом рук, сначала это стало делом голов. До рук пока дело не дошло, а вот в головах произошло нечто такое, что изменит со временем всю картину мира. Так что же там произошло?
Но сначала надо прояснить ценности, которыми руководствовался европеец тех времен. И первой ценностью была посмертная (после смерти тела) вечная судьба его бессмертной души. Ужас перед ее погибелью, перед нескончаемыми адскими муками был настолько велик, что толкал людей на поступки, которые для нас сейчас кажутся малообъяснимыми, странными, мазохистскими — они изнуряли свое тело всеми доступными им способами, они страдали от боли и голода, они мучили себя в надежде, что земные страдания дадут им шанс избежать мук после смерти тела.
И надежда у них была не только на собственные усилия, но и на Церковь. Церковь взяла на себя заботу о посмертной судьбе душ своих прихожан. Она была убеждена, что в ней аккумулируются, усилиями всех ее святых накапливается благодать, которой хватит и на тех членов Церкви, которые не совершают подвигов веры.
Революция, произведенная Мартином Лютером, не была богословской. Убеждению, что человек спасется верой, в христианском богословии было более тысячи лет. Но Лютер был первым, кто из дела спасения души исключил Церковь.
Он разрушил тот достаточно уютный мир средневекового человека, в котором действовал известный принцип: «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься». Он разрушил его главную опору — чувство, что за спиной стоит требовательный, но и всепрощающий земной бастион, который не даст пропасть крещеной душе. Крик, раздавшийся из Виттенберга, что нет на земле никого, кто мог бы простить совершенный грех, был похоронным звоном по Средневековью.
Надо сказать, что сама Церковь немало поспособствовала собственному разрушению. Всегда было убеждение, что, какими бы ни были пастыри, они все равно смогут защитить перед творцом пасомые ими души. Но в «реннесансное» столетие Рим перешел уже все мыслимые границы нечестия и даже едва скрываемого атеизма, за что и поплатился Реформацией.
Следующим этапом реформатской революции был переворот Жана Кальвина. О нем достаточно написано в Главе, а здесь хотелось бы привести описание его последствий знаменитым историком и экономистом Максом Вебером. Обратите внимание на последний вывод Вебера в приведенных фрагментах — отныне стены монастыря для истово верующих раздвигаются до пределов всего светского мира.
И новые светские «монахи» показали, на что способен человек, строго следующий библейским заповедям и взявшийся создавать вокруг себя мир по «божескому» проекту!
Жажда богатства, страсть к наживе была всегда и везде, но никогда и нигде она не порождала чего-то нового. И только соединенная с моральными принципами ставшего массовым христианства она стала «мотором» переделки и развития мира. Не будет большой натяжкой сказать, что кальвинисты и пропитанные его главным духом многочисленные христианские секты создали то общество, в котором мы сейчас живем.
Но и в реформатском движении не оказалось той свободы в делах веры, о которой говорил неоднократно сам Мартин Лютер. Это значит, что протестантское движение само по себе не создавало еще одного — важнейшего — условия развития христианского мира — личной свободы. Внутри множившихся и враждующих между собой протестантских сект существовали очень жесткие порядки, отступления от которых строжайшим образом пресекались. И каждая из этих сект стремилась распространить свои рецепты спасения душ на всех, каждое из учений стремилось стать единственным и уничтожить все остальные.
Но сект было так много, а их сторонники были столь фанатичны, что продолжавшиеся целый век религиозные и гражданские войны окончились ничем. Постепенно, медленно из всеобщей ненависти и нетерпимости, из кровавых смут рождалось признание за каждым человеком права распоряжаться своей душой так, как он сам считает правильным.
А это означало, что вынужденно, со «скрежетом зубовным» был решен вековечный внутрихристианский спор о том, что для христианина важнее — любовь или свобода.
Полторы тысячи лет и Римская Церковь, и все периодически откалывавшиеся от нее секты руководствовались в отношении своих приверженцев принципом приоритета любви. И действительно, если можно утопающего за волосы вытащить из воды, то неужели же так же, «за волосы» нельзя — ради любви к нему — вытащить душу его из ада!? Если Церковь видит, что человек заблуждается в своем пути в Богу, то почему же нельзя — из любви к нему — применить силу, костер даже, для того, чтобы направить его душу на правильный путь?!
Но в ситуации, сложившейся после лютеровой проповеди, душ, идущих по «неправильному» пути, оказалось столь много, что целого века религиозных войн не хватило, чтобы направить их на «путь истинный». Да и где уже был этот «путь истинный»?..
И после массовых боен 16-17 веков постепенно все согласились на том, что человек должен сам определять свои пути к Господу. А «еретичество», а «заблудившиеся»? — Что ж, сказано же в Евангелии в притче о плевелах и пшенице: «Оставьте расти вместе то и другое до жатвы». Свобода оказалась выше любви…
«Политическое влияние Польши на Литву, сближая литовско-русский государственный строй с польским, в XV и первой половине XVI в. кое-как поддерживало многократно обновлявшийся новыми договорами династический союз обоих государств, то имевших отдельных государей, то соединявшихся под властью одного.
В XVI в. сложилось новое сочетание обстоятельств, закрепившее польско-литовскую унию и сообщившее более единства соединенным государствам; это сочетание сопровождалось чрезвычайно важными следствиями для всей Восточной Европы и особенно для Юго-Западной Руси.
Я разумею великий церковный раскол в Западной Европе XVI в., т. е. церковную реформацию. Казалось бы, какое было дело Восточной Европе до какого-то немецкого доктора Мартина Лютера, который в 1517 г. затеял какой-то спор об истинном источнике вероучения, о спасении верою и о других богословских предметах! Тем не менее этот церковный переворот на Западе не прошел бесследно и для Восточной Европы; он не коснулся ее своими прямыми нравственно-религиозными следствиями, но задел ее по отражению или как отдаленный отзвук.
Известные вольнодумные движения в русском церковном обществе XVI в. имели довольно тесную связь с реформацией и поддерживались идеями, шедшими с протестантского Запада. Но я не решаюсь сказать, где реформация сильнее подействовала на международные отношения, на Западе или у нас, на Востоке. С этой стороны она является немаловажным фактом и в истории русского государства.
Вообще я с большой оговоркой принимаю мысль, будто древняя Русь жила полным особняком от Западной Европы, игнорируя ее и игнорируемая ею, не оказывала на нее и не воспринимала от нее никакого влияния. Западная Европа знала древнюю Россию не лучше, чем новую. Но как и теперь, три-четыре века назад Россия, если и не понимала хода дел на Западе, как должно, то его следствия испытывала на себе иногда сильнее, чем было нужно. Так случилось и в XVI в.
Чтобы упрочить династическую связь Литвы и Польши, польское правительство с духовенством во главе предприняло усиленную пропаганду католицизма среди православной Литовской Руси. Эта пропаганда особенно была напряжена при третьем Ягеллоне — Казимире около половины XV в. и тотчас вызвала сильный отпор со стороны православного населения Литвы.
Благодаря тому уже в конце XV в. началось распадение Литовского княжества: православные русские и даже литовские князья начали отходить от Литвы на службу к московскому великому князю. Реформация круто изменила отношения.
Протестантские учения нашли в Польше восприимчивую почву, подготовленную тесными культурными связями с Германией. Много польской молодежи училось в Виттенбергском и других немецких университетах. Три года спустя после спора в Виттенберге, в 1520 г., съехалось в Петрокове польское духовенство и запретило полякам читать немецкие протестантские сочинения: так быстро и успешно они здесь распространялись. Поддерживая духовенство, и польское правительство на Торунском съезде того же года издало постановление, грозившее конфискацией имущества и вечным изгнанием всякому, кто будет ввозить, продавать и распространять в Польше сочинения Лютера и других протестантов.
Эти строгие запрещения все усиливались: через несколько лет угроза конфискацией была заменена угрозой смертной казнью. Но все это не помогало. Протестантизм овладевал польским обществом; даже киевский бискуп Пац открыто проповедовал лютеранский образ мыслей. Из Польши и других соседних стран протестантизм проникал и в Литву.
Около половины XVI в. здесь в 700 католических приходах уцелела едва тысячная доля католиков; остальные прихожане перешли в протестантство.
Прусский Тевтонский орден в 1525 г. отпал от римской церкви вместе со своим магистром Альбертом, который принял титул герцога. В этом ордене стали появляться переводы протестантских сочинений на литовский язык. Главным распространителем протестантизма в Литве был учившийся в северной Германии и получивший там степень доктора литвин Авраам Кульва, который потом нашел себе преемника в немецком священнике Винклере. Оба этих проповедника распространяли лютеранство. Еще успешнее прививался там кальвинизм, поддерживаемый влиятельным литовским магнатом Николаем Радзивилом Черным, двоюродным братом королевы Варвары, сначала тайной, а потом явной жены короля Сигизмунда-Августа.
В начале второй половины XVI в. огромное большинство католического дворянства уже перешло в протестантизм, увлекши за собою и некоторую часть литовско-русской православной знати — Вишневецких, Ходкевичей и др. Эти успехи протестантизма и подготовили Люблинскую унию 1569 г.
Протестантское влияние ослабило энергию католической пропаганды среди Литовской Руси. Последние Ягеллоны на польском престоле Сигизмунд I и Сигизмунд II Август (1506 — 1572) — были равнодушны к религиозной борьбе, завязавшейся в их соединенном государстве.
Сигизмунд-Август, мягкий и праздный гуляка, воспитанный среди новых веяний, насколько ему позволяло государственное его положение, даже покровительствовал новым учениям, сам выдавал для чтения протестантские книги из своей библиотеки, в придворной церкви допускал проповеди в протестантском духе; ему было все равно при выезде из дворца в праздник, куда ехать, в костел или в кирку.
Покровительствуя протестантам, он благоволил и к православным; постановление Городельского сейма, запрещавшее православным занимать государственные и общественные должности, он в 1563 г. разъяснил так, что разъяснение было равнозначительно отмене.
С ослаблением католической пропаганды, которую поддерживали прежние короли, православное население Литвы перестало относиться боязливо или враждебно к польскому правительству. Этот поворот в народном настроении и сделал возможным продолжение политической унии Литвы с Польшей.
Сигизмунд-Август приближался к смерти бездетным; с ним гасла династия Ягеллонов, и, следовательно, сам собою прекращался династический союз обоих государств. Пока католическая пропаганда, покровительствуемая польским правительством, действовала в Литве очень напряженно, православное литовско-русское население не хотело и думать о продлении союза. Поднимался тревожный вопрос о дальнейших отношениях Литвы к Польше. Но благодаря веротерпимости или благожелательному индифферентизму Сигизмунда-Августа православные перестали пугаться этой мысли.
Противодействия продлению унии можно было ожидать только от литовских вельмож, которые боялись, что их задавит польская шляхта, рядовое дворянство, а литовско-русское дворянство именно потому и желало вечного союза с Польшей.
В январе 1569 г. собрался в Люблине сейм для решения вопроса о продлении унии. Когда обнаружилось противодействие этому со стороны литовской знати, король привлек на свою сторону двух влиятельнейших магнатов Юго-Западной Руси: то были Рюрикович кн. Константин Острожский, воевода киевский, и Гедиминович кн. Александр Чарторыйский, воевода волынский. Оба этих вельможи были вождями православного русско-литовского дворянства и могли наделать королю много хлопот. … Эти два магната и увлекли за собой юго-западное русское дворянство, и без того тяготевшее к шляхетской Польше, а за ним последовало и литовское, что и решило вопрос об унии.
На Люблинском сейме политический союз обоих государств был признан навсегда неразрывным и по пресечении династии Ягеллонов. Вместе с тем соединенное государство получило окончательное устройство.
Польша и Литва соединялись как две равноправные половины единого государства, называвшиеся первая Короной, вторая Княжеством, а обе вместе получили название Речи Посполитой (respublica).
Это была республикански устроенная избирательная монархия. Во главе управления становился король, избираемый общим сеймом Короны и Княжества. Законодательная власть принадлежала сейму, составлявшемуся из земских послов, т. е. депутатов шляхты, только шляхты, и сенату, состоявшему из высших светских и духовных сановников обеих частей государства».