«Легендарный герой» — выражение, избитое донельзя. А как прикажете называть личность, оказавшую столь большое воздействие на судьбу Ближнего Востока, молодого британского разведчика, организовавшего всеарабское восстание в Османской империи, фактически руководившего им до полной победы, единственного европейца, которого до сих пор считают героем, как арабы, так и его соотечественники, человека крайне своеобразного, довоенная и послевоенная жизнь которого была столь же причудлива, как и его военная судьба?
Томас Эдвард Лоуренс родился в 1888 году в небогатой, вечно переезжавшей с места на место, семье. Он очень рано ушел в самостоятельную жизнь и никогда больше о семье не вспоминал. Еще в детстве он самостоятельно освоил три языка, увлекся археологией и военной историей. Его страстью стали Крестовые походы (правда, симпатии юноши были отнюдь не на стороне европейцев).
На велосипеде и пешком, не думая, где преклонит голову ночью и на что будет жить завтра, Томас исколесил Францию, фотографируя руины замков 12 века. Потом наступила очередь Сирии. Добравшись до этого тогда богом забытого уголка мира, Лоуренс бродяжничал там налегке со своим фотоаппаратом, засняв более полусотни развалин крестоносных замков, не зная еще, что ему предстоит в этих местах в самом ближайшем будущем.
Он останавливался в арабских деревнях и пользовался там неизменной симпатией и гостеприимством хозяев. Никогда не баловавший себя комфортом, Лоуренс не просил ни европейских напитков, ни мяса, а также не имел ничего против трапез без ложек и вилок. «Моя бедность позволила мне изучить те круги людей, от которых богатый путешественник отрезан своими деньгами и спутниками»… Его страсть к вольному бродяжничеству, отказ от условностей «цивилизации», его безразличие к окружающей обстановке — все это делало его «натурализованным арабом», который в традиционной местной одежде мало чем отличался от тамошних жителей. Тем более, что его арабский был более богат и разнообразен, чем у деревенских обитателей — он мог уловить характерные различия говора жителей разных областей, отстоящих друг от друга всего на три десятка километров.
Он пристал к английской археологической экспедиции, руководимой известнейшим историком профессором Хоггартом, который «по совместительству» был и агентом британской разведки. Они раскапывали курганы древних хеттов на Евфрате, и Лоуренс был неоценим, как человек, пользовавшийся непререкаемым авторитетом среди рабочих — арабов и курдов. А палатка его всегда была завалена книгами — история и военное дело — так что, ее можно было назвать «Оксфордом на Евфрате».
Времена славы и могущества арабов давно были в прошлом. Теперь территории, населенные многочисленными племенами, говорившими по-арабски (Палестина, Сирия, Ливан, Аравия, Месопотамия) входили в состав обширной Османской империи. Турки правили здесь достаточно разумно, не подрывая традиционного образа жизни племен и не часто вмешиваясь в их дела, но решительно пресекая любые попытки неповиновения с необыкновенной жестокостью. Арабский же мир был разобщен, раздроблен на вечно враждующих друг с другом кочевых бедуинов, оседлых земледельцев и обитателей древних, некогда славных и богатых, но запущенных городов. И все они были разделены на так же не доверявшие друг другу племена, а те, в свою очередь, дробились на кланы, тоже старавшиеся держаться друг от друга подальше. Объединяла их лишь религия, осознание святости земли, на которой они живут, и паломничества в аравийскую Мекку к Черному камню Кааба. Власть в наиболее чтимых городах Аравии осуществляли потомки пророка Мухаммеда — шерифы. Так жили арабы Ближнего Востока столетиями, не зная, что происходило за пределами их священных земель и совершенно этим не интересуясь.
Разобраться во всей этой пестроте ближневосточной жизни, стать в ней «своим», объединить дремавший до поры народ вокруг единой цели, организовать его, направить его силы на достижение целей своей родины в Великой войне, сбросив турецкую власть — это предстояло совсем молодому человеку, не достигшему еще и тридцати…
Начало Первой мировой войны застало Лоуренса в Англии, в Оксфорде, где он обрабатывал свои записи и составленные им карты Палестины. Он, будучи человеком глубоко штатским, вступил в военную службу и довольно быстро очутился в штабе английских войск в Каире, действовавшего против вступившей в войну на стороне Германии Османской империи. Турецкая армия стояла на границах Палестины, угрожая Суэцкому каналу.
В Каире Лоуренс во всех подробностях изучал турецкую армию и вербовал агентов, в Греции координировал работу секретной агентуры, ездил в командировку в Ливийскую пустыню и в Месопотамию, превратился в главного специалиста в новой области — изготовлению карт по результатам аэрофотосъемки.
«Он был по-лисьи хитер, дьявольски ловок, не считался ни с кем и плевал на начальство, чем восстановил против себя почти весь британский генеральский штаб. Только небольшая группа экспертов ценила его поистине энциклопедические знания и умение вести дела с арабами. … Он, не стесняясь, гнал от себя тех, кто мешал ему или просто ему не нравился. Самоуверенный и дерзкий, мечтательный и надменный, Лоуренс в двадцать лет стал офицером отделения Интеллидженс сервис [Secret Intelligence Service, МИ-6 — служба внешней разведки Великобритании] в Каире, лучше всех изучил арабов и имел наиболее широко разветвленную и хорошо организованную агентурную сеть на территориях, занятых турками. Замкнутый, тщеславный, обожающий преклонение перед собой, он был храбр перед лицом опасности и авантюристичен до предела» [отзыв о Лоуренсе из книги «История шпионажа» итальянского института «Агостини»].
Летом 1916 года вспыхнуло арабское восстание против турок. Начавшееся по приказанию шерифа Мекки, оно было абсолютно неподготовленным, не было ни продовольствия, ни вооружения (на 50 тыс. восставших было всего 10 тыс. устаревших винтовок, артиллерии же и пулеметов не было вовсе). Но эпизод обстрела турками восставших в Мекке, когда снаряд пролетел буквально в нескольких метрах от Черного камня, позволил поднять лозунг «защиты ислама против турецких святотатцев».
Это восстание было давней мечтой Лоуренса и он с энтузиазмом принялся за его «раскрутку». Для турок арабы всегда были «падалью», которая и внимания не стоила, англичане долгое время были с ними в этом согласны, ни во что не ставя военные способности племен. Лоуренс решил доказать и тем, и другим, что это не так.
Бесполезно было приучать арабов к организованности и дисциплине. Они могли покинуть отряд, чтобы передохнуть от тягот военной жизни с семьей, и при удалении от территории племени приходилось уговаривать вступать в повстанцы следующее племя, они были крайне нестойки и очень чувствительны к возможности погибнуть в бою. Для «регулярной» войны они, конечно, не годились. Но в то же время собранные из добровольцев и постоянно обновлявшие состав арабские отряды обладали одним несомненным достоинством — они были необыкновенно мобильны, их легкая подвижность не шла ни в какое сравнение с тяжеловесной поступью частей европейского образца. Они могли абсолютно неожиданно для засевших в своих укреплениях турок появляться из пустыни и после короткого боя так же бесследно исчезать в ее песках, холмах и скалах.
Лоуренс был в самом сердце начавшегося арабского движения. Познакомившись с сыновьями мекканского шерифа, он понял, что единственным вождем восстания сможет стать лишь один из них — Фейсал. И он стал ему советчиком, другом и братом, вместе они пережили все превратности той войны в пустыне. Фейсал подарил ему отделанный золотом кинжал и арабскую одежду — именно в этом одеянии Лоуренс остался в истории Ближнего Востока.
Крайний индивидуалист, не терпящий над собой никакого начальства, Лоуренс и внутренне походил на своих арабских товарищей по оружию. Но при этом он досконально изучил не только противника, но и свое разноплеменное воинство, знал сильные и слабые стороны многочисленных шейхов, с которыми ему приходилось иметь дело, и умел, когда ему это было надо, тактично напоминать им о не слишком достойных эпизодах их жизни. Он освоил верблюда и пулеметы, артиллерийские орудия, которые подбрасывали ему из английской армии, и подрывное дело. Он понял, что тысяча арабов с оружием — сброд, бегущий от любого нажима неприятеля, но несколько их десятков под умелым командованием способны смести любого противника. Он знал, когда им надо было дать возможность пограбить, а когда компенсировать невозможность грабежа английским золотом («бумажки» те не признавали). Он в совершенстве овладел искусством играть на чувствительных струнах душ своих арабских соратников, в которых одновременно уживалась жажда пограбить с мечтой избавиться от турок.
Своим опытом обращения с новыми союзниками Лоуренс поделился со своими английскими коллегами в секретной памятке «ДВАДЦАТЬ СЕМЬ СТАТЕЙ». По сути, в ней дается описание самого Лоуренса, человека, «сидящего безмолвно, не отдающего никаких распоряжений, но пользующегося своим влиянием, наблюдающем за всем происходящим и обдумывающем свои планы». С началом активных боевых операций влияние Лоуренса начало быстро возрастать, и скоро уже ни одному арабу не пришло бы в голову презрительно относиться к «этому англичанину».
Воинство Фейсала/Лоуренса захватило несколько опорных пунктов, из которых можно было быстро достигать главной своей цели — построенной турками Хиджазской железной дороги. Постоянные набеги на нее, взрывы полотна, мостов, телеграфных столбов, атаки на укрепленные станции практически полностью парализовали эту стратегическую артерию, берущую свое начало в Палестине и через Дамаск доходящую до Мекки. И когда британские силы под командованием генерала Алленби начали активно давить на турок, арабский партизанский «пустынный фронт» надежно прикрыл фланг наступавшей английской армии и эффективно срывал попытки противника перебрасывать резервы.
Перехватив сообщение, что турки намереваются перебросить на палестинский фронт резервы из Аравии, Лоуренс, мучимый дизентерией, сел на верблюда и во главе небольшого отряда рванулся напрямик, через пустыню, к Мекке. Он едва мог сидеть, несколько раз падал в обморок и только сила воли держала его в седле. А тут среди его людей на редком привале случилось убийство, и Лоуренс вынужден был собственноручно применить закон пустыни «кровь за кровь», пристрелив убийцу. Доскакав до шатра другого сына шерифа, он передал ему приказ перехватить уходящих турок, после чего свалился в полном изнеможении на десять дней.
Несколько подобных эпизодов доказали окружающим, что Лоуренс превзошел всех героев тогдашней ближневосточной драмы в фантастической выносливости, необыкновенном упорстве и полной самоотдаче.
Широкая партизанская война, которую на огромных пространствах вел Лоуренс, походила на морскую войну. Недаром верблюд был назван «кораблем пустыни». Операции в пустыне были похожи на морские войны своей подвижностью, своей повсеместностью, независимостью от баз и коммуникаций. Тактика, которую применял Лоуренс, всегда соответствовала правилу «опрокинуть и бежать». Арабы никогда не должны были удерживать или развивать превосходство, после удара нужно было быстро отступить и вновь наносить удар где-нибудь в другом месте.
Такая тактика основывалась на необыкновенной выносливости арабов и их умении управлять таким «сложным животным», как верблюд, который, так же как танк, показывает в умелых руках удивительные результаты, в неумелых же легко «сдает». Арабы были свободны от затруднений, связанных с системой снабжения — каждый боец снабжал себя сам, имея в седле запас продовольствия на шесть недель — двадцатикилограммовый мешок муки, из которой он сам выпекал себе лепешки. Да и сами верблюды, на худой конец, могли оказаться едой, правда, настолько жесткой, что справедливо назывались «железным пайком». Сами же верблюды жили тем кормом, который им встречался по дороге. После шести недель езды они становились тощими и нуждались в отправке их на продолжительный срок на пастбище, что фактически означало необходимость замены верблюдов или одного племени арабов другим.
Это не создавало особых препятствий, так как невозможно было использовать людей одного племени на территории другого племени. Это мешало бы сосредоточению в одном пункте больших сил, но у Лоуренса была совсем другая задача — максимально расширить зону восстания, максимально рассредоточить свои силы, чтобы противник мог ожидать нападений отовсюду и всегда.
Сил в распоряжении Лоуренса всегда было немного, но он умел распорядиться ими так, что их эффективность возрастала пропорционально их подвижности (по сравнению с турецкими частями — впятеро).
Ну, и, разумеется, давал о себе знать также ближневосточный «колорит», с которым постоянно надо было разбираться с неиссякаемым терпением и тактом: «В течение одной поездки мне приходилось выносить судебное решение по 12 случаям нападений с оружием в руках, четырем делам о кражах верблюдов, одному брачному делу, 14 ссорам, двум последствиям от «дурного глаза» и одному случаю колдовства. Подобные дела отнимали все свободное время».
Турки объявили огромную награду за убийство Лоуренса, и ему надо было подумать о своей охране. Через некоторое время невысокого блондина с голубыми глазами, которого издали узнавали в Палестине, Сирии и Аравии, одетого в белоснежный бурнус с золоченым кинжалом, плотно окружала сотня лично отобранных им совершенно безбашенных арабов в самых причудливых одеяниях [«Они могли тратить деньги на украшение своих собственных персон и вырядились так, что были похожи на клумбу тюльпанов, так как носили все цвета, кроме белого, который постоянно носил я, и они не считали это возможным для себя»]. Коллеги-англичане называли их головорезами, что, в сущности, было недалеко от истины, но головы они резали только по приказанию самого Лоуренса, не дорожили своей жизнью и были свободны от семейных и клановых уз. Это был самый боеспособный отряд всей его разноплеменной, пестрой армии, но и потери в нем были большими — за время службы у Лоуренса 60 его охранников погибли.
Сам Лоуренс возил на своем верблюде авиационный пулемет, которым он заменил свою винтовку. После войны ее купил для своей коллекции оружия английский король Георг. На ней имелся ряд зловещих отметок: их делал Лоуренс каждый раз, как сбивал турка, пока не потерял интереса к ведению подобного учета.
Когда однажды на привале арабы стали давать друг другу различные прозвища и титулы, Лоуренса спросили, какой титул он выбрал бы себе, он ответил: «эмир Динамит». Это так к нему подходило, что на некоторое время титул «эмир Динамит» стал его прозвищем у арабов.
Майор Стерлинг, офицер для связи со штабом британских войск, вспоминает о посещении Лоуренса: «Прибыв в АбуЭль-Лиссал, расположенный примерно в 5 000 футов над уровнем моря, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке сидящим на великолепном персидском ковре, добытом из какого-либо турецкого поезда. Он был одет, как обычно, в белоснежные одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов из его охраны, занятых чисткой винтовок.
Арабы, напевая про себя, несомненно, наслаждались воспоминаниями о каких-либо особенно интересных подробностях той дьявольской проделки, которую они только что закончили. Они представляли собой чрезвычайно интересную компанию численностью около 100 человек. Большинство из них являлось по профессии наемными солдатами. Каждый прославился каким-либо отважным подвигом, а с точки зрения умения ездить верхом и ругаться они были самыми искусными в Аравии. Охрана была весьма необходимой предосторожностью, так как голова Лоуренса была оценена в 20 000 фунтов стерлингов, а арабы являлись вероломным народом, пока они вам не присягнули и пока они не получают от вас денежного вознаграждения. Любой человек из охраны Лоуренса с восторгам отдал бы за него жизнь.
Имелась и другая причина, почему были нужны отборные люди. Передвижения Лоуренса были внезапными, а его поездки — продолжительными и тяжелыми, и лишь немногие обыкновенные арабы были в состоянии покрывать такие расстояния. Как это ни удивительно, но англичанин смог побить все рекорды Аравии и по быстроте передвижения, и по выдержке.
Что же позволяло Лоуренсу овладеть и держать в своем подчинении арабов? На этот вопрос ответить трудно. Арабы отличаются своим индивидуализмом и дисциплине не поддаются, но, несмотря на это, любому из нас было достаточно сказать, что Лоуренс хочет, чтобы то или другое было сделано, и это делалось. Каким образом он приобрел себе такую власть над ними?
Частично это может быть объяснено тем, что Лоуренс являлся как бы душой освободительного движения арабов. Последние поняли, что он оживлял их дело, что он может сделать все и выдержать все даже несколько лучше, чем сами арабы, и что, имея золотой кинжал Мекки, он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним, как со своим братом, как с равным, что он, по-видимому, обладал безграничным запасом золота, а средний араб является самым продажным человеком.
Однако я думаю, что искать ответа мы должны главным образом в таинственной способности Лоуренса воздействовать на чувства любой группы людей, среди которых он находился, в его умении читать их задние мысли и обнаруживать силы, заставлявшие их предпринимать те или иные действия».
В сентябре 1918 года Алленби начал решительное наступление в Палестине. Тщательно подготовленное, сопровождаемое умно построенной дезинформацией, оно увенчалось полным успехом — турецкие армии были разгромлены наголову. Лоуренс не спал пять суток, обеспечивая правый фланг этой широкой операции, а когда свалился без сил, общая победа была достигнута. Турецкие солдаты разбитых дивизий под огнем толпами брели на север. Редко кому в военной истории такое удавалось — фактически горстка арабов в момент решающего удара регулярной армии отвлекла на себя почти половину армии противника!
Дорога на Дамаск была открыта. Арабы взяли власть в городе даже не дождавшись выхода из него турецких солдат. Примчавшийся в Дамаск Лоуренс фактически руководил созданием первого независимого аппарата управления города — быстро, буквально на другой день, создал полицию, наладил денежное обращение, установил новые цены и подавил едва начавшийся мятеж. Когда в Дамаск прибыл Алленби, Лоуренс был в состоянии передать ему город в относительном порядке, почти совершенно очищенным от следов войны, с функционировавшим правительственным аппаратом.
Проведя командующего по Дамаску, Лоуренс неожиданно обратился к нему с просьбой возложить его обязанности на кого-нибудь другого. С трудом получив на это разрешение, он тут же, ни с кем из своих друзей и соратников не попрощавшись, уехал в Каир, а затем в Англию. [Еще в Каире Лоуренс попросил произвести его в полковники. Неожиданная эта просьба при общеизвестном равнодушии его к чинам объяснилось просто — ему надо было получить спальное место в штабном поезде: «Спальные места предоставлялись только лицам в чине полковника и выше. Я ехал … в чине полковника (полученном от Алленби) и чувствовал себя великолепно. Я люблю комфорт!»]
Османская империя признала свое поражение, а в день прибытия Лоуренса в Лондон сдалась и Германия. Начался дипломатический этап урегулирования мирового конфликта. Но это уже другая история…
Лоуренс еще увиделся с Фейсалом на Версальской мирной конференции, где отстаивал арабские интересы. Того французы вскоре изгнали из Сирии, но стараниями министра по делам колоний Уинстона Черчилля и его политического советника Лоуренса он позже стал королем Ирака. А когда им обоим удалось создать Иорданию и посадить на ее трон брата Фейсала, Лоуренс посчитал, что его «обязательства чести» перед товарищами по оружию выполнены — и ушел в отставку.
Его следующее решение было столь же необычным, как был необычен и он сам — он поступил в авиацию рядовым. Он назвался вымышленным именем, покончив с легендарной историей «Лоуренса Аравийского». Армейская жизнь складывалась благополучно, он был исполнителен и дисциплинирован, но через полгода его инкогнито раскрыл случайно узнавший «знаменитого Лоуренса» офицер. Пришлось перебраться в танковый корпус, заметая за собой следы — он вновь принял другое вымышленное имя. Там ему поручили работу на складе обмундирования и он вновь выполнял свои нехитрые обязанности дисциплинированно и точно. Лишь однажды «рядовой Шоу» был наказан лишением увольнительной за то, что оставил на постели свою рабочую форму.
Но разведка вновь призвала его на службу. На этот раз Лоуренс был переброшен в забытый богом форт на самой границе с Афганистаном. О его работе по свержению афганского эмира Аманнулы, привезшего из СССР программу либерального обновления страны, сведения весьма скудны и засекречены до сих пор. Известно лишь то, что эмир был низвержен, и в 1929 году Лоуренс вернулся в Лондон.
И вот, он снова рядовым в авиации, без права летать, выезжать за пределы Англии и видеться с лидерами тогдашней «большой политики». Он испытывает новые типы быстроходных катеров, предназначенных для спасения гидропланов и одновременно по заказу американского издательства переводит на английский «Одиссею» Гомера. Кажется, на этом этапе он устроился жить так, как ему всегда хотелось — с интересной ему работой и без начальства у него над душой.
В 1935 году истек срок его армейской службы и Лоуренс вышел в отставку. А через несколько месяцев на своем мотоцикле, пытаясь объехать мальчишек на велосипедах, он не справился с управлением и погиб… Он похоронен в месте последнего упокоения великих людей Великобритании — в лондонском соборе св Павла.
Нам хотелось бы, чтобы у вас возникло хотя бы самое общее представление о некоей осмысленности и целенаправленности внешней политики государств, о том, что наряду с прочими у каждого из них есть и геополитические интересы. Отрадно будет, если, хотя бы на уровне подсознания, у вас сложится впечатление, что такие цели и интересы были и есть не только у России но и у множества наших соседей по «шарику». И уж совсем было бы здорово (хотя и маловероятно), чтобы вы впредь не подозревали весь остальной мир в тайных кознях против нашей любимой Родины. Ведь окружающий нас мир занят вовсе не тем, чтобы нашим российским интересам нарочито противодействовать, — у других народов и государств есть свои собственные интересы и стремления, и надо их тоже понимать и учитывать.
Эта глава, помимо конкретных исторических событий начала прошлого века — о ГЕОПОЛИТИКЕ.
Давайте задавать вопросы. Это хороший способ учиться понимать, что происходило в стране и куда все это вело, какие возможности были упущены, а какие — нет, был ли неизбежен уже известный нам дальнейший путь страны или были возможны варианты.
Вообще-то, вопросы предполагают ответы. Но даже, если ответов нет или они очень разные (что, в принципе, одно и то же), задать достаточно много точных, «правильных», по-существу вопросов — уже половина дела (вторую же его половину — ответы — можно искать сколь угодно долго).
Мы зададимся сейчас некоторыми вопросами. А потом попробуем ответить на них так, как это понимаем мы, авторы. Другие соображения иметь не возбраняется.
____________________________________________
Обратите внимание на внешнюю парадоксальность событий и их последствий:
— на окраине Европы, в Сараево, раздались револьверные выстрелы, – сербский националист, школьник, убил наследника австрийского престола. Событие это, безусловно, трагическое, но совершенно несопоставимое по масштабу со своими последствиями – мировая война на множестве фронтов, в которой участвовали десятки миллионов солдат, и погибло около 9 миллионов человек. Как такое могло произойти?
Давайте восстановим цепь событий после сараевского покушения, чтобы понять, каким образом связан выстрел серба в столице Боснии в австрийского принца с тем, что через месяц Германия напала на Бельгию и ее армии, перейдя франко-бельгийскую границу, устремились на Париж, ведя бои не только с французскими, но и английскими частями, а русские корпуса ударили по Восточной Пруссии.
В Главе достаточно внятно описано как сработал механизм развязывания войны. Теперь нам нужно понять, почему каждая из держав повела себя летом 1914 года так, а не иначе. Давайте все разложим «по полочкам».
Почему Австро-Венгрия так демонстративно вела дело к войне с Сербией? Чем мешала маленькая Сербия огромной многонациональной империи?
Сербия – знаменосец славянского объединения и независимости, база национальных движений народов, населяющих Австро-Венгрию – угроза смуты и распада империи.
Почему Россия так повела себя во время этого кризиса, почему она решила ни в коем случае не допустить подчинения ее Австро-Венгрии, а тем более ее разгрома? Каковы были стратегические планы России в этом районе и какую роль играла в них Сербия?
После перехода Болгарии под «покровительство» Германии и Австрии, Сербия оставалась последним союзником России на Балканах, ее плацдармом в борьбе за овладение черноморскими Проливами, открывающими России свободный выход в Средиземное море и далее – в южные моря.
Почему Германия так откровенно толкала свою союзницу Австро-Венгрию на расправу с Сербией – ведь Германии сербский, славянский национализм был не опасен? Зачем Германии нужен был австрийский контроль над территорией Сербии?
По территории Сербии проходил участок германской стратегической железнодорожной магистрали в Азию – Берлин – Вена — Белград – София – Стамбул – Багдад – Персидский залив, и Россия могла руками сербов перерезать эту трассу и тем самым воспрепятствовать Германии утвердиться в зоне Проливов.
Становятся ли теперь понятны причины непримиримого столкновения Германии и России?
Почему Николай II вынужден был бороться со своим родичем Вильгельмом II, становится понятным. Но почему с конца 19 века лучшими друзьями на континенте стали самодержавная Россия и республиканская, демократическая Франция (целый век до этого относившиеся друг к другу крайне неприязненно)? Почему и Александр III, и Николай II на правительственных встречах стоя, безропотно выслушивали французский государственный гимн – революционную песню «Марсельезу» – со словами, призывающими к борьбе с тиранами?
Сдерживать Германию можно было, только угрожая ей войной на два фронта; серьезных противоречий в мировой политике у России с Францией не было (их сферы влияний были далеко друг от друга), широкое экономическое сотрудничество было выгодно обеим странам (огромные французские капиталы работали в российской экономике).
А почему Россия не боялась, что останется в одиночестве в войне с Австро-Венгрией и Германией? Почему она была уверена, что Франция будет воевать вместе с ней?
Отторгнутые Германией после франко-прусской войны Эльзас и Лотарингия были незаживающей раной в сознании французов, они постоянно ощущали военную угрозу со стороны восточного соседа, а победить Германию можно было только вместе с Россией.
А что заставило Англию вмешаться в войну на континенте (ведь ей, как будто, ничего серьезного с континента не угрожало – островная страна, защищенная сильнейшим в мире флотом, страна, с независимой от континента промышленностью, почти все необходимое для жизни получающая из колоний)? Почему Англия опасалась усиления Германии и готовилась воевать именно с ней? Почему Англии ни в коем случае нельзя было допустить полного контроля Германии над Балканами за счет подчинения Сербии?
Германия упорно торила себе путь к границам самых ценных английских колоний и сфер влияния, путь, который Англия не в силах была перерезать.
Итак, военные блоки «по интересам» сформировались, союзники уладили прошлые обиды и взаимные претензии, договорились о совместных действиях в недалеком будущем – к европейской войне все было готово.
Теперь можно задавать вопрос: Политика какого государства способствовала разжиганию мировой войны? – Сербии? Австро-Венгрии? России? Германии? Турции? Англии? Франции? США?
Попробуем по каждой стране составить логические «цепочки». Примерно такие:
«Сербия хотела создать собственную маленькую югославянскую империю – конфронтация с Австро-Венгрией, а это вызывало конфликтную ситуацию России с Австро-Венгрией, что, в свою очередь, сталкивало Россию с Германией, русско-французский договор вовлекал в столкновение и Францию, а через англо-французскую «антанту» также и Англию – следовательно, политика Сербии способствовала разжиганию общеевропейского военного конфликта») – и так по каждой из перечисленных стран.
Стремление любого государства в той обстановке во что бы то ни стало достичь своих геополитических целей (какие бы благие мотивы ни лежали в их основе) вело, в конечном итоге, ко всеобщему международному конфликту, к войне.
Можно ли было избежать мировой войны?
Выбор рецептов по ее предотвращению, собственно, невелик: это либо международная организация типа ООН, либо международная конференция, которая могла бы быть созвана для улаживания данного конфликта. Обратите внимание на то, что миротворческие конференции давно были известным способом улаживания межгосударственных споров, но летом 1914 года идея такой конференции (кстати, предложенная) как-то повисла в воздухе – энтузиастов ее созыва так и не нашлось.
Почему? – Тут не стоит вдаваться в хитросплетения дипломатической жизни, а надо указать на главное: войны хотели. Некоторые (подготовленные к ней «до последней пуговицы на штанах последнего солдата») войны не боялись и ее хотели, другие (не успевшие перевооружиться) ее боялись, но все равно хотели (хотя бы потому, что очень давно жаждали расквитаться за прошлые обиды), третьи были готовы принять ее по идейным соображениям («здоровье нации» и пр.). А самое главное – и те, и другие, и третьи готовились, строили планы, теоретизировали, находясь в сильном «поле» общественных настроений десятков миллионов своих сограждан, относившихся ко всему военному и к самой войне с восхищением и энтузиазмом.
Мы тут попробовали написать некий текстик о том, что мы думаем об этих «общественных настроениях»:
«Разнонаправленные интересы, противоречащие и даже взаимоисключающие цели у разных народов и государств всегда были, есть и в обозримом будущем будут. И война неизбежна, если руководители государств, общественные лидеры, «властители дум» из интеллектуальной или художественной братии, чуть что, хватаются за дубину, из-за пояса рвут пистолет или тянутся к «кнопке». Но ни один диктатор не решится на войну, а в демократических государствах излишне воинственных политиков избиратели даже близко не подпустят к власти, если у миллионов молчаливых подданных или вольноголосых граждан не будут постоянно чесаться руки по железяке-арматурине, «калашу» или «кнопке». Войны не будет, если эти миллионы будут своих военных уважать и контролировать, а не млеть при виде их погон, аксельбантов или портупей. Войны не будет, если эти миллионы не будут заражены романтикой кровавых подвигов на полях брани, а в слове «война» им будет слышится не победное «ура!», а смертный хрип раненого в живот и корчащегося в окопной грязи брата, отца – солдата».
Читая ЧЛД, обратите внимание на то, какой грозой может разрешиться такая наэлектризованная общественная атмосфера: наиболее воинственно настроенным германским деятелям уже в 1913 году такого кайзера, как Вильгельм II, было мало – лидер влиятельной националистической организации (Г. Гласс) призывает какого-то нового вождя из будущего. И как в воду глядит – замкнутый, романтический юноша уже бросается в экстазе на колени, благодаря судьбу за то, что вот она, наконец-то, – долгожданная война! Сохранилась фотография огромной толпы на главной площади Мюнхена, празднующей известие об объявлении войны, и там, среди множества лиц при сильном увеличении историки признали в одном из бледных пятен физиономию молодого Гитлера…
Проблема может быть сформулирована и посложнее:
Мы знаем, какие державы составили в Европе два противостоящих блока, между которыми и вспыхнула мировая война. Но была ли она неизбежной? Может быть, если бы европейские державы сгруппировались как-то по иному, создали бы какие-то другие коалиции, войны можно было бы избежать?
Давайте попробуем построить такой союз, против которого никто не посмел бы выступить с войной.
И для начала зададимся вопросом: Могли ли стать союзницами Германия и Франция?
Здесь придется припомнить итоги франко-прусской войны, военно-экономическое и особенно психологическое значение для французов Эльзаса и Лотарингии… Нет, ни те, ни другие союзниками бы не стали ни в коем случае, исключено.
А может быть, легче было объединиться трем европейским авторитарным монархам – царю, кайзеру и австрийскому императору – в противовес демократическим Англии и Франции?
Ох, вот только не надо который раз повторять глупости об «извечном» противостоянии «русских» и «немцев»! Две большие войны 20 века как-то заслонили тот факт, что с «немцами» «русские» (новгородцы) воевали до этого только на Чудском озере да в Семилетнюю войну зачем-то влезли при Елизавете Петровне полтора столетия назад – и все!
А ведь Вильгельм II такой союз со своим русским кузеном заключить очень хотел, и почти его заключил на частной встрече с царем, но российские министры, узнав об этом, буквально за головы схватились — и договоренности монархов были немедленно разрушены.
Мы можем лишь констатировать, что перебранные нами варианты государственных союзов, которые бы исключали общеевропейскую войну, оказались либо неосуществленными, либо нежизнеспособными.
Ни личные отношения правителей, ни сами по себе культурные связи между великими державами не смогли стать решающими в их стратегическом притяжении или отталкивании. Значит, существовали какие-то более глубокие и сильные интересы у этих держав, которые мы пока не учитывали в своих моделях – какие?
Давайте еще раз посмотрим на действующих лиц той трагической истории начала 20 века:
Германия.
Бедность позже всех захваченных колоний; бесперспективность морского соперничества с Англией. Основное избранное направление экспансии в Азию — сухопутный путь на Ближний и Средний Восток через Австро-Венгрию, Балканы и далее по территории Османской империи. Пропагандистское обеспечение экспансии – лозунг «Германия – защитница всех мусульман»; транспортное – Багдадская железная дорога; политическое – стратегическая трасса должна идти только по территориям стран-союзниц.
Англия.
Готовность отхватить куски у слабеющей Османской империи (Ирак, Аравия, Палестина); стремление защитить подступы к своим колониям и сферам влияния (Индия, Персия). Можно добавить, что Англия недаром энергично поддержала восстание арабских племен в районе Персидского залива и поспособствовала образованию там независимого (не от нее) Кувейта, когда Багдадская ж. д. стала приближаться к Заливу.
Австро-Венгрия.
Главное – сохранить империю. Опасность исходит от Сербии – манит славян империи мечтой о независимости; раздавить ее нетрудно, но ее обязательно будет защищать Россия.
Османская империя.
Удерживает свои колонии уже из последних сил. Знает, что все в Европе ждут ее распада, но продолжает держаться «на плаву», играя на соперничестве держав между собой – принимает помощь от Германии, которой нужен союзник против Англии и России.
Франция.
Национальная задача – вернуть Эльзас и Лотарингию и вместе с союзниками сокрушить Германию так, чтобы надолго избавиться от угрозы новых нападений. Интересы вне Европы – окончательно закрепиться в Северной Африке и добавить к своим арабским владениям территории, отпадающие от Османской империи.
Российская империя.
Возможности расширять влияние на Дальнем Востоке и в Средней Азии ограничены соответственно Японией и Англией. Основное направление экспансии – Закавказье (Персия) и Проливы (Балканы). Плацдарм на Балканах – союзная Сербия.
Давайте проведем по карте направления, по которым развивалась экспансия этих стран, и посмотрим, не пересекаются ли их пути, кто кому мешает так сильно, что никакой компромисс невозможен. И мы уверены, что такой анализ приведет вас к тому же, что получилось у держав в реальной истории — состав противостоящих друг другу блоков закономерен и обусловлен сложным переплетением имперских, экспансионистских устремлений европейских держав.
________________________
И тут мы выходим на понятие «национальных интересов», И как только речь заходит о них, мы вступаем на зыбкую почву до сих пор «открытых» вопросов. Давайте эти вопросы пока только поставим. Ну, например, такие:
«Национальный интерес» это:
– сумма желаний, устремлений большинства населения?
– или стратегия развития страны, разработанная интеллектуальным, «элитным» меньшинством?
– или их определяет и осуществляет узкая группа руководителей государства (профессионалов, обладающих всей полнотой информации и власти)?
Общество состоит не только из разных «горизонтальных» слоев, интересы которых могут весьма различаться, но оно, как правило, расколото по «вертикали» на части, у каждой из которых свои собственные долгосрочные устремления. Можно ли в таких условиях говорить об объективном (самом по себе существующем вне зависимости от отдельных людей) «национальном интересе» – или это все же выдумка борющихся друг с другом политических сил?
Мы привыкли думать, что «национальный интерес» – это внешние, мировые устремления страны. А может ли быть «национальный интерес», обращенный внутрь страны, общества?
Есть ли разница между «национальными интересами» и стратегическими целями государственной машины?
Возможен ли «национальный интерес» в многонациональном государстве?
Когда «национальный интерес» осуществлен в большей мере – когда обеспечено благосостояние населения или когда страна стала сильной, авторитетной, влиятельной на мировой арене? Совместимы ли эти две задачи?
Какие национальные интересы были у Российской империи в начале 20 века?
– сохранили ли они свое значение для Российской Федерации к началу 21 века?
– какие национальные интересы есть у сегодняшней России?
________________________
А вот шикарная цитата из ЧЛД. Обязательно надо попробовать написать то, что вы по этому поводу думаете:
«И пусть нашим основным принципом станет: по праву ли, без права ли, но мое Отечество в делах внешней политики, в той великой борьбе между народами, которая ныне еще более обострилась, всегда должно оставаться правым…»
Ну как, интересная материя для свободных размышлений? – Мы знали, что вам понравится!
Россия в Первой мировой войне
Стратегия и принципы мировой политики на рубеже 20 века. Внешнеполитическая стратегия государств и взаимоотношения между ними на мировой арене в 19 – начале 20 века существенно отличались от нынешних.
Высшей ценностью признавалась нация, и международная жизнь рассматривалась, как борьба между народами за выживание.
Так представляли себе международные отношения не только политики. Какие бы внутренние конфликты не раздирали европейские страны, во внешней политике общество и государство были едины. Француз, англичанин, немец, русский мог сколько угодно критиковать государство своей страны, но когда речь заходила о действиях правительства или армии за пределами его Отечества, каждый из них, с гордостью или горечью, говорил – мы: («На Балканах мы настояли на своем…», «В Африке мы дали им отпор…» «Они нас вытеснили из Китая…» и т. д.).
Каждое государство, при поддержке всего народа, в своих действиях на мировой арене преследовало только собственные выгоды, добивалось только своих целей.
Британские правительства и в начале 20 века продолжали руководствоваться старым принципом: «У Англии нет друзей – у нее есть интересы», – и под этой формулой могли бы подписаться в то время политики всех европейских стран.
В обстановке скрытой или явной «войны всех против всех» опираться можно было только на собственные силы – прежде всего, на военную мощь.
Российский император Александр III высказался по этому поводу очень определенно: «У России только два союзника – армия и флот».
Ни народы, ни их руководители еще не осознавали, насколько мощное оружие дала им в руки новая индустриальная цивилизация. Они еще не пережили страшного опыта двух мировых войн с десятками миллионов жертв. Мало кто задумывался, что пулеметы и тяжелая артиллерия, мины и боевые газы, нарождающиеся авиация и бронетехника сделают и поражение, и победу в современной войне одинаково тяжкими и разрушительными. Поэтому войны не слишком боялись и вполне допускали ее возможность и даже необходимость для решения международных споров. А труднопримиримых противоречий, могущих вызвать войну между крупными державами, было более чем достаточно.
Борьба за «сферы влияния». Экономический рост в странах индустриальной цивилизации происходил экстенсивно, преимущественно за счет расширения производства. Производство же могло расти лишь пропорционально массе сырья, которую во все возрастающем количестве перерабатывают все новые и новые промышленные предприятия. Но ни одна европейская страна (кроме Российской империи) не имела на своей территории полного набора природных ресурсов, необходимых ее промышленности.
Европейские державы чувствовали себя очень неуютно, если не имели возможности обеспечить автономного существования своей экономики, а особенно нетерпимым считали внешнюю сырьевую зависимость военных производств. Поэтому так привлекательны были в глазах европейцев обширные и еще неосвоенные индустриальной цивилизацией территории Африки и Азии. Именно территориальные приобретения, контроль за тем или иным регионом объявлялись национальными интересами европейских народов.
Каждое из государств стремилось закрепить за собой определенный район мира, чтобы обеспечить внутри него максимально благоприятные условия для «своих» предпринимателей, не допуская туда конкурентов. Государственной собственностью – колониями – объявлялись огромные территории (Африка, Южная Азия), у народов которых не было своей сильной государственности. Те же страны, где издавна существовали собственные государства (Персия, Марокко и др.), объявлялись той или иной промышленной державой ее «сферой влияния», и конкуренты из других развитых стран туда не допускались.
К началу 20 века крупнейшие державы поделили на колонии и «сферы влияния» практически весь мир. Франция захватила Индокитай, поставила под свой контроль Северную Африку. Цепь английских колоний протянулась от Южной Африки до Египта, «бриллиантом в короне Британской империи» называли богатейшую и многолюдную Индию, и Англия ревниво оберегала ее от соперников, окружая «сферами влияния» в Южной Азии. Активно действовала и Россия – она присоединила к своей территории Среднюю Азию, упорно пыталась подчинить своему влиянию Персию (Иран), Афганистан, Тибет, северные районы Китая.
Отношения между европейскими государствами никогда не были безоблачными, но из-за дележа мира их междоусобицы особенно обострились. Так, с большим трудом удалось погасить угрозу англо-французской войны из-за соперничества в Африке; десятилетиями продолжалась конфронтация между Англией и Россией, которые в своем встречном расширении в Азии столкнулись «лоб в лоб». Но самый серьезный общеевропейский конфликт стал назревать тогда, когда на арену мировой борьбы за передел уже в основном поделенного мира вступила Германия.
Германская экспансия. С приходом к власти молодого кайзера Вильгельма II осторожность и расчетливость во внешней политике Германии сменились высокомерной, неосмотрительной и довольно примитивной ставкой на силу.
Началось строительство большого военного флота. В Англии к этому отнеслись крайне болезненно. Английское правительство попыталось было договориться об ограничении морских вооружений, но Вильгельм резко отверг эти предложения, назвав их «наглостью, которая граничит с оскорблением германского народа и его императора». Отношения с Англией были безнадежно испорчены.
Франция уже давно старалась сблизиться с Россией, и только уговоры и посулы Бисмарка удерживали русского самодержца от такого союза. Но Вильгельм II довольно легкомысленно не обратил внимания на сближение царя с республикой. После нескольких лет раздумий Александр III принял принципиальное решение – в 1893 году был заключен франко-русский военный союз. По этому договору Россия обязалась начать войну с Германией, если та попытается напасть на Францию. Франция приняла на себя аналогичное обязательство в случае войны России с Германией или Австро-Венгрией. Теперь Германии пришлось бы в случае новой войны с Францией воевать на два фронта.
Несколько раз Вильгельм пытался вмешиваться в колониальные споры европейских держав, надеясь получить свою «долю», но не очень успешно. Военные угрозы и требования к Франции поделиться «добычей» не действовали – та уже чувствовала себя под защитой союза с Россией в безопасности. Силовое соперничество с Англией на заморских территориях также было бесперспективным – британский флот был явно сильнее. И тогда Германия обратила свои взоры на восток, надеясь сухопутным путем проникнуть на территории Малой Азии, Ближнего и Среднего Востока. Кайзер Вильгельм во всеуслышанье объявил себя «другом и защитником мусульман».
С начала века Германия особенно активно стала «помогать» Турции сохранить империю, рассчитывая проникнуть и укрепиться в ее арабских владениях. Кайзеровское правительство предоставляло султану крупные займы, присылало своих советников и инструкторов для обучения армии и постепенно превратило Турцию в своего послушного союзника.
Турция разрешила Германии проложить по своей территории стратегическую Багдадскую железную дорогу (Берлин – Стамбул – Багдад с дальнейшим выходом в Иран и к Персидскому заливу). Эта магистраль открывала широкие возможности для проникновения немецких товаров и капиталов вглубь Азии, для быстрой переброски туда германских войск (причем, по пути, который трудно было перерезать державам-соперницам).
Германский «Дранг нах Остен» («движение на Восток») всерьез обеспокоил обе соперничавшие в Азии великие державы – Англию и Россию.
Великобритания не могла допустить нового конкурента к богатствам Персидского залива, да еще в непосредственной близости от ее самых важных колоний. Россия также не хотела иметь еще одного конкурента в Персии, куда она успела уже вложить немалые капиталы. Но самое главное – германский контроль над Турцией грозил перечеркнуть самую заветную мечту Российской империи – овладение Константинополем (Стамбулом) и проливами Босфор и Дарданеллы.
Проблема Проливов. После присоединения к России северного Причерноморья (18 век) тамошние степные черноземы стали обильной житницей страны, а со второй половины 19 века там развился и один из самых значительных промышленных районов. Почти все внешнеторговые связи юга России шли через черноморские порты. Значение этого торгового потока многократно возросло, когда после Великой реформы 1861 года стал быстро расти российский хлебный экспорт – главный источник валютной выручки страны. За пятьдесят лет (1861-1911 годы) вывоз зерна вырос в 11 раз и составил четверть мирового хлебного экспорта. И почти 90% его шло через черноморские порты! Но для того, чтобы доставить этот хлеб главным потребителям и покупателям, караваны торговых судов должны были проходить в Средиземное море через два узких прохода – проливы Босфор и Дарданеллы, которые в случае необходимости могли насквозь простреливаться береговой артиллерией. Тот, кто контролировал эти проливы, в буквальном смысле держал Россию за горло (российские дипломаты называли Босфор и Дарданеллы просто Проливами – с большой буквы!).
Турция, на чьей территории находились проливы, обязалась не допускать в них никакие иностранные военные корабли и беспрепятственно пропускать все торговые суда, но, тем не менее, всегда была опасность, что в случае каких-то внутренних потрясений или войны турецкие власти откажутся выполнять эти обязательства. Поэтому овладение Стамбулом (Константинополем, Царьградом) – турецкой столицей на берегу Босфора – было одной из главных целей российской внешней политики.
Принадлежность проливов слабой Турции еще можно было терпеть, но постепенно фактический контроль над этой жизненно важной артерией переходил в руки одной из великих держав-соперниц – с этим Россия не могла примириться ни в коем случае. Основной противник в будущем военном столкновении вырисовывался для России все яснее – Германия.
Складываются военные блоки. Дипломатическая подготовка к войне началась с попыток России и Англии заключить союз против общего конкурента.
Постепенно, с трудом, но были все же улажены взаимные претензии в Азии: Россия и Англия разделили территорию «суверенной» Персии (Ирана) на «сферы влияния», что исключало конкуренцию торговых, промышленных компаний и банков двух государств в экономическом освоении этой страны; Россия «отдала» Афганистан под влияние Англии; в Тибет обязались «не лезть» обе державы; Англия и Франция склонили Японию к уступкам на переговорах с Россией, и на Дальнем Востоке был заключен прочный мир.
Когда англо-русское соперничество было урегулировано, стал возможным военный союз трех великих держав – Англии, Франции и России, направленный против Германии. Его стали называть «Антанта» («согласие»).
В свою очередь, Германия склонила к союзу свою былую соперницу – Австрию (Австро-Венгрию), на ее стороне готова была воевать и Турция, свою помощь пообещала Италия. Германский военный блок называли Тройственным союзом или блоком центральных держав.
Балканский «узел». В германских планах проникновения на Восток было слабое звено – путь из Германии в Азию проходил через славянские государства на Балканах. Немецкой дипломатии удалось подчинить своему влиянию Болгарию, но Сербия продолжала упорно держаться за союз с Россией. Она оставалась последним плацдармом России на Балканах в борьбе за район Припроливья и была настоящим «камнем преткновения» для Германии. Поэтому именно небольшая Сербия оказалась «в фокусе» большой игры великих держав за преобладание в мире.
Настоящей «занозой» Сербия была и для Австро-Венгрии. После изгнания с Балкан давних завоевателей – турок – среди южнославянских народов очень популярной стала идея возрождения общего государства. Сербское правительство и особенно националистические сербские организации вели активную борьбу (явную и тайную) за присоединение к Сербии южных областей Австро-Венгрии со славянским населением. При этом сербы опирались на поддержку России, заинтересованной в сильном союзнике на Балканах. Австро-Венгрия же старалась подавить этот очаг национальной борьбы, грозивший развалом империи.
Отношения между Австро-Венгрией и Сербией все больше накалялись, конфликты следовали один за другим. За спиной сербов стояла Россия, а германский кайзер подталкивал к решительным действиям австрийское правительство.
Первое же открытое столкновение между Сербией и Австро-Венгрией неизбежно должно было привести к общеевропейской войне – России, вступившейся за свою балканскую союзницу, пришлось бы воевать не только с Австро-Венгрией, но и с гораздо более сильной Германией, а в этом случае, согласно договору, войну Германии объявляла Франция, которая в свою очередь рассчитывала на помощь Англии. Весь этот сложный механизм взаимных договоров европейских стран уже несколько лет перед 1914 годом стоял «на боевом взводе».
России необходимо было время для проведения внутренних реформ и перевооружения армии. Поэтому российское правительство во внешней политике действовало очень осторожно: уговаривало Сербию не обострять конфликты с Австро-Венгрией, старалось внешне поддерживать подчеркнуто дружественные отношения с Германией, шло на уступки во время многочисленных кризисов в кипящем «балканском котле». Но наступал момент, когда нужно было либо решиться воевать, либо распрощаться с мечтой овладеть Проливами и выйти к «теплым морям».
Зависимость Османской империи от Германии к концу 1913 года дошла до того, что султан поручил германскому генералу-«советнику» командовать константинопольским армейским корпусом, прикрывающим подступы к черноморским проливам, а затем в состав турецкой военной эскадры, контролировавшей морской путь из Черного моря в Средиземное, были включены два германских броненосца новейшей постройки. Это делало Германию, по существу, хозяйкой этого стратегического прохода. В Европе явственно запахло порохом.
Европа скатывается в войну. Когда сербский мальчишка-террорист убил в Сараево наследника австрийского престола Франца Фердинанда, правительства европейских держав повели себя так, что из этой «искры» разгорелось пламя мировой войны. Австро-Венгрия (подстрекаемая Германией) предъявила унизительный ультиматум Сербии, а та, надеясь на поддержку России, отказалась принять его полностью. После этого конфликта автоматически стал срабатывать механизм международных договоров – взаимных обязательств европейских государств. Австро-Венгрия объявила Сербии войну, а в ответ Россия начала всеобщую мобилизацию своей армии. Вильгельм II тут же бросил свои дивизии на нейтральную Бельгию, после чего германские войска кратчайшим путем ринулись к французской столице. После недолгих колебаний Англия объявила войну Германии. Через некоторое время турецкие броненосцы обстреляли Одессу, – на стороне Германии в войну вступила Османская империя.
Мировая война началась.
Читать дальше:
Мир и Россия вступают в ХХ век
«Позорная» война и политический кризис. При всех своих внутренних проблемах Российская империя вступила в 20 век могучей державой, активно участвующей в разделе мира. Военная мощь страны и ее влияние в мировой политике были в глазах патриотически настроенных подданных едва ли не последним оправданием самодержавия. Когда же непродуманная, не обеспеченная реальными возможностями российская экспансия на Дальнем Востоке привела к чувствительному поражению в войне с Японией, на самодержавную власть обрушился вал обвинений, – мало того, что не контролируемый обществом монарх втравил Россию в войну неведомо за какие выгоды, так его государство еще и неспособно как следует организовать военные действия!
Так, уже не в первый раз в российской истории, неудачная война послужила толчком к внутренним преобразованиям. «Теперь не свободолюбие, а патриотизм требует реформ», – так в конце 1904 года заявил впервые разрешенный властями съезд земских деятелей.
«Образованный класс» открыто требовал всеобщего избирательного права, выборов парламента и конституции, законодательно ограничивавшей права монарха. Растерявшаяся власть не знала что делать и все еще надеялась восстановить контроль над страной силовыми методами. «Показательный» расстрел массовой демонстрации петербургских рабочих был последней жестокой глупостью царского двора, – самодержавная власть сама показала еще сомневающимся свою полную «невменяемость». После Кровавого воскресенья разъяренное общество и слышать не хотело ни о каких компромиссах с царем.
Сторонники революции получили огромный моральный перевес над теми, кто еще продолжал верить в «дарование» реформ. Сам же царь и его министры были подавлены и деморализованы, не зная, что делать дальше. Впервые за последние четыре столетия страна перестала «слушаться руля», и любые действия верховной власти оборачивались против нее самой. Вся страна, казалось, объединилась под лозунгом «Долой самодержавие!».
Привычный страх перед «начальством» вдруг куда-то испарился, явочным порядком отменялись все запреты и ограничения. То, что еще недавно считалось немыслимой дерзостью, стало в порядке вещей. Рабочие бастовали при полном одобрении а иногда и материальной поддержке со стороны владельцев предприятий. Гимназисты и студенты совершенно «отбились от рук», бросили учебу и с головой окунулись в «политику». Газеты не обращали внимания на цензуру, и тон их с каждым месяцем становился все зажигательнее. Уличные толпы вели себя агрессивно и нередко сами нападали на полицейских. В Польше фактически шло открытое восстание, и там приходилось держать огромное количество войск. Крестьяне отказывались платить за арендуемые участки, самовольно распахивали помещичьи земли, а убедившись в беспомощности властей, переходили и к насилию против землевладельцев. Даже Святейший синод позволил себе взбунтоваться против своего многолетнего бессменного обер-прокурора Победоносцева, высказавшись за освобождение православной церкви от государственной «опеки» и восстановление патриаршества.
Все, кто мечтал довести революцию «до конца», т.е. до свержения монархии, усиленно «расшатывали» армию. Однако, хотя отдельные волнения в армии и на флоте в революционные годы были, в целом войска остались верны присяге, и это тогда спасло страну от полномасштабной гражданской войны.
Самым действенным средством давления на власть стала всеобщая политическая стачка в октябре 1905 года, организованная дружными усилиями всех либеральных организаций и социалистический партий. Всероссийская политическая стачка парализовала жизнь крупнейших городов империи. Бастовали не только рабочие, но и служащие, студенты, учителя, лавочники… Эта грозная демонстрация единства общества принудила, наконец, Николая II «поступиться принципами».
Первая российская конституция. Царский манифест от 17 октября 1905 года «даровал» всему населению страны «незыблемые основы гражданской свободы» – свободу слова, собраний, союзов, вероисповеданий. Самодержец объявлял, что через несколько месяцев будут проведены выборы в Государственную Думу, наделенную правом не просто давать царю советы, а принимать или отвергать новые законы.
После опубликования Манифеста [подробнее] всеобщая забастовка была прекращена, «единый антиправительственный фронт» раскололся. Либералы выходили из подполья, создавали легальные партии для борьбы на предстоящих выборах, вели переговоры с правительством. Однако социалистические партии, накопившие за несколько революционных месяцев солидный политический капитал, разветвленные организационные структуры в виде Советов, забастовочных комитетов и т. п., решили во что бы то ни стало продолжать революцию. Они стремились всеми силами поддерживать «народный гнев», провоцируя вооруженные столкновения с полицией и войсками и не давая утихнуть вражде.
Социал-демократы и эсеры попытались организовать вооруженные восстания одновременно в нескольких крупных городах. Партийные ораторы призывали не верить ни одному царскому слову, надеяться только на собственную силу и «добить» самодержавие. Знаменитое московское вооруженное восстание в декабре 1905 года стало кульминацией этой тактики. Но все попытки городских восстаний потерпели поражение – власти уже начинали контролировать ситуацию. Успокоения в стране не наступило, но паралич власти закончился.
Обещания Манифеста 17 октября были закреплены в новых Основных законах Российской империи, утвержденных царем за несколько дней до созыва первой Государственной Думы. Страна получала новое государственное устройство, основанное на принципе разделения властей. Исполнительная власть осталась целиком подчиненной монарху: только он мог назначать или отправлять в отставку главу правительства, определять внешнеполитический курс, решать вопросы войны и мира. Зато без утверждения Государственной Думы и преобразованного (ставшего на 50% выборным) Государственного совета не мог теперь вступить в силу ни один закон.
Независимые друг от друга законодательная и исполнительная власти были способны заблокировать решения друг друга – согласованно и плодотворно работать они могли лишь при полном взаимном уважении и обоюдной готовности к компромиссам. Многие поначалу надеялись, что так и будет. Сложный избирательный закон был разработан таким образом, что большинство депутатов посылалось в Думу голосами крестьян [подробнее].
Первые в российской истории парламентские выборы прошли без всяких злоупотреблений со стороны властей и соперничающих политических партий.
Первый российский парламент. Государственная Дума открылась 27 апреля 1906 года. Она избиралась в основном голосами российского крестьянства: составители закона о выборах надеялись, что «простой народ» не станет голосовать за враждебных царю городских интеллигентов. Но крестьяне «подвели» – больше всех мест в I Думе получила самая «городская», интеллигентская партия конституционных демократов (кадетов).
I Государственная Дума, избранная в основном крестьянскими голосами, сразу же начала обсуждать земельный вопрос. Споры при этом велись не о том, отбирать или не отбирать у помещиков землю (этот вопрос был для большинства депутатов очевидным), а о том, платить им компенсации или не платить, отбирать все земли или все же часть оставить. Все согласились в том, что конфискованные земли следует не раздавать крестьянам в частную собственность, а предоставлять в пользование через общины.
Думские дебаты через газеты становились известны всей стране. Слухи о том, что господская земля вот-вот отойдет крестьянам, подливали масла в огонь деревенской смуты: грабежи и поджоги барских усадеб стали массовым явлением, помещики в страхе бежали в города. Правительство сочло необходимым прекратить эти «поджигательные» речи. Глава правительства, пришедший на заседание Думы, объявил депутатам, что ни малейшего посягательства на частную собственность царь не допустит, а значит все думские споры – пустое сотрясение воздуха. Точно так же и другие радикальные предложения депутатов (об амнистии политических заключенных, о замене существующего избирательного закона на всеобщее равное прямое избирательное право) правительство не собирались не только обсуждать, но и выслушивать.
Вместо дружной работы правительства и Думы получился взаимный обмен ультиматумами, за которым скоро последовал полный «разрыв отношений» – первый российский парламент после всего двух с половиной месяцев работы был распущен.
На пост премьер-министра был назначен молодой и деятельный саратовский губернатор Петр Столыпин, начавший решительно пресекать как «революционный террор», так и «черносотенные» погромы.
Вторая Дума, избранная по тому же избирательному закону, оказалась еще более «революционной», чем первая, и также была неспособна договариваться с правительством о чем-либо. Депутаты решительно отвергли программу либеральных реформ, предложенную Столыпиным, и снова принялись «делить землю».
Убедившись в том, что не удастся договориться и с этой Думой, исполнительная власть решила на сей раз не только распустить ее, но и изменить избирательный закон так, чтобы парламент стал более «договороспособным». Делать это царь не имел права – ведь ни один закон, а тем более избирательный, не мог быть изменен без согласия самой Думы. Однако к лету 1907 года обстановка в стране достаточно успокоилась, и правительство могло не опасаться слишком бурной реакции общества даже на такой откровенно противозаконный шаг. 3 июня 1907 года, одновременно с императорским указом о роспуске Думы, было опубликовано новое Положение о выборах, резко сокращавшее представительство «неблагонадежных» избирателей в пользу более консервативных слоев общества – землевладельцев и городских собственников.
Эта дата – 3 июня 1907 года – традиционно считается датой окончания первой русской революции: с этого момента правительство окончательно освободилось от давления «снизу» и вновь обрело «свободу рук».
Состав III Государственной Думы, собравшейся в ноябре 1907 года, оправдал ожидания авторов нового избирательного закона. Больше всего мест в ней получили «умеренные» – сторонники либерального курса главы правительства. Эта Дума просуществовала все отпущенные ей законом пять лет. Состав ее депутатов был таков, что правительство могло обеспечить принятие практически всех своих законопроектов. За меры по «наведению порядка» в стране октябристы голосовали вместе с правыми партиями (монархистами и националистами); для проведения либеральных реформ октябристы объединялись с кадетами. Конституционный механизм взаимодействия двух ветвей власти начал налаживаться.
Итоги революции. За два революционных года Российская империя стала во многом другим государством. Главный принцип самодержавия – «подданные – вне политики» рухнул. Политические партии, не призывавшие к насилию, получили легальный статус (даже социалисты, продолжавшие подпольно готовиться к революции, тоже получили возможность открыто пропагандировать многие из своих идей и проводить депутатов в Думу).
В стране сохранилась относительная свобода слова – газеты и журналы выходили без предварительной цензуры (за свои критические статьи они часто подвергались различным наказаниям со стороны властей, но уже после публикации, и многие редакторы готовы были идти на риск ради повышения популярности своего издания). Количество изданий и тиражи газет, журналов, брошюр выросли многократно.
Рабочие теперь имели право легально создавать профессиональные союзы, а забастовки перестали считаться уголовно наказуемым преступлением, если они проходили в мирных и законных формах. Прекратились преследования и притеснения неправославных – всем религиозным общинам, кроме «изуверских сект», была дана свобода отправления культа [Православная церковь, однако, так и не получила того, о чем просила, – царь не разрешил ей созвать Поместный собор и избрать патриарха].
Россия начинала превращаться фактически в конституционную монархию, и правительство должно было научиться работать в новых условиях – под постоянным контролем Думы и свободной прессы. После долгой «войны на уничтожение» между властью и обществом многим это казалось просто невозможным. Премьер-министр Петр Столыпин был первым из бюрократов высокого ранга, кто стал на практике решать эту задачу.
Замысел реформ. Столыпин видел неизбежность и необходимость серьезных изменений внутри страны и считал, что в России для их осуществления необходима сильная, не зависимая ни от каких выборов царская власть. В начале своего премьерства Столыпин представил царю и обществу целую программу либеральных реформ, которые должны были законодательно закрепить все обещания Манифеста 17 октября и постепенно превратить Российскую империю в правовое государство, а ее подданных – в полноправных и равноправных граждан. Премьер-министр был убежден, что революционным «скачком» достичь этой цели нельзя, и требования немедленного «введения» неограниченных политических прав и свобод в России наивны и опасны. Поэтому его программа состояла из множества небольших шагов, которые, особенно после достижений революционного времени, казались современникам совсем ничтожными.
Подготовленные правительством законопроекты должны были не только «на бумаге», но на деле обеспечить неприкосновенность личности, свободу совести и равенство людей всех вероисповеданий перед законом; предполагалось ввести всеобщее начальное образование через широкую сеть светских (нецерковных) школ; намечалось расширить полномочия земств и т. п.
Разработка и принятие новых законов проходили с большим трудом: законопроекты составлялись месяцами и даже годами, потом подолгу обсуждались в Думе, а когда наконец принимались Думой, прочно «застревали» в Государственном совете. В процессе обсуждений и согласований все либеральное содержание законопроектов нередко испарялось. Но премьер не слишком расстраивался по этому поводу – он верил, что главное дело его жизни сделано, и когда оно принесет свои плоды, все остальные преобразования пойдут гораздо легче. Этим главным делом Столыпина была аграрная реформа.
Аграрная реформа. Столыпин был категорически против любых даровых «прирезок» земли общинам за счет частновладельческих имений: разорить помещиков легко, да только крестьянам это не поможет, если не изменится их отношение к земле. Пройдет несколько лет, семьи снова вырастут, и земли им опять не хватит – даровых и «ничейных» благ всегда не хватает.
Единственный способ помочь крестьянину – помочь ему перестать быть крестьянином и превратиться в фермера, работающего на рынок. Столыпин приводил в пример немецких земледельцев, у которых земли не больше, чем у российских крестьян, но которые ведут свое хозяйство гораздо более рачительно и добиваются достойного уровня жизни. Премьер-министр утверждал, что русский крестьянин сумеет стать таким же зажиточным хозяином, если почувствует себя единоличным и полным собственником своего участка земли и приучится растить урожай в основном на продажу.
9 ноября 1906 года вышел знаменитый столыпинский указ, разрешавший каждому домохозяину в любое время выйти из общины и требовать, чтобы его доля земли была навечно закреплена за ним и его наследниками в частную собственность. Столыпин не ставил своей целью насильственное разрушение общины; его указы никого ни к чему не принуждали, а только разрешали, устраняли старые запреты и ограничения.
Тогда же была уничтожена и зависимость крестьянина-общинника от общины. Каждый крестьянин мог теперь получить бессрочный паспорт и распоряжаться собой так же свободно, как люди других сословий. Все особые наказания, применявшиеся только к крестьянам, были отменены, как и право властей следить за «надлежащим» ведением мужицкого хозяйства.
Это был полный переворот в традиционной политике государства.
Столыпина упрекали в том, что он отдает маломощных крестьян на растерзание «денежным» кулакам, которые в новых условиях смогут быстро прибрать к рукам все общинные земли. Правительство учло эти опасения и сохранило существенные ограничения на куплю-продажу крестьянских наделов.
Продавать их за долги или представителям других сословий по-прежнему было запрещено; закладывать их для получения денежной ссуды можно было только в государственном Крестьянском банке, а не у частных лиц; завещать землю крестьяне имели право только кровным родственникам; наконец, по закону 1910 года в одних руках нельзя было сосредоточить более шести наделов (примерно 12 – 18 десятин).
Правительство не могло оставаться вовсе глухим к проблеме крестьянского малоземелья, но бесплатно землю предложили лишь тем, кто готов был переселиться на Восток – за Урал. Им выдавались денежные ссуды, мужчины получали отсрочки от призыва в армию, по Транссибирской железной дороге пустили специальные составы для переселенцев, проезд в которых стоил очень дешево. Остающиеся в центральной России могли увеличить свои земельные владения только за деньги. Крестьянский банк стал скупать помещичьи имения и в рассрочку продавать или сдавать их в аренду крестьянам.
Результаты реформы. Столыпинская политика разочаровала деревню, ждавшую от правительства совсем другого – помещичьей земли даром. Однако желающих воспользоваться новыми правами среди крестьян оказалось немало. За семь лет около четверти домохозяев вышли из общин; а многие другие, не подавая заявлений о выходе, закрепили за собой участки в частную собственность. Почти половина из новых «частников» сразу же продали свои наделы – многие из них давно жили в городах и крестьянами только числились; теперь у них появилась возможность, ничего не теряя, порвать с деревней навсегда. Три миллиона человек сумели обосноваться на новых местах за Уралом, и количество распаханных земель там за несколько лет удвоилось.
Переток помещичьих земель в руки крестьян, начавшийся после отмены крепостного права, благодаря деятельности Крестьянского банка заметно ускорился. Сельское хозяйство постепенно крепло, Россия прочно сохраняла первое место в мире по вывозу зерна. Быстрее, чем прежде, строились новые школы для крестьянских детей, грамотных в деревнях становилось все больше. Тысячами создавались кредитные, сбытовые и потребительские кооперативы, ослаблявшие зависимость крестьян от ростовщиков и спекулянтов. Но все эти сдвиги к лучшему были слишком медленными, чтобы современники могли их оценить.
Реформы не только не успокоили, но еще больше растревожили деревню. Разбогатеть на «приватизированных» клочках земли крестьянам не удавалось, и общий вопль о малоземелье не стихал. Ненависть к помещикам росла, а вышедших из общины хуторян подчас начинали ненавидеть еще сильнее. Хуторянин для деревни становился чужаком, отступником от «мира», – нередки были избиения новых «частников», поджоги их домов.
Приступая к реформе, Столыпин убеждал царя, что крестьянин, став частным собственником, потеряет наклонность к бунту и превратится в законопослушного подданного своего государя. Вероятно, через много лет так бы и вышло, но поначалу скорее оправдывались опасения российских консерваторов. Крестьянские «миры» теряли свою замкнутость стали очень восприимчивы к внешним влияниям; здесь начинали читать газеты, по-своему толковать о государственных проблемах; городских агитаторов-социалистов уже не сдавали в полицию, а внимательно слушали и «мотали на ус». Власть главы большой семьи над «чадами и домочадцами» лишилась законодательных подпорок и ослабла. Молодежь теряла почтительность к старшим и вообще к любому начальству – вековые устои деревенской жизни рушились, а ведь от них во многом зависела и устойчивость всего государства.
Конец реформ. Не удался и замысел Столыпина вернуть правительству утраченную им роль «двигателя прогресса» и тем укрепить его авторитет в обществе. По мере того, как забывался страх 1905 года, слабела и готовность Николая II не только проводить реформы, но и просто терпеть возле себя «слишком самостоятельного» премьера. Зная о нелюбви царя к Столыпину, крупнейшие землевладельцы и высшие чиновники, составлявшие большинство в Государственном совете, позволяли себе противодействовать премьер-министру, – верхняя законодательная палата стала настоящим «кладбищем» реформаторских законопроектов. Авторитет Столыпина таял на глазах.
В последние два года своего премьерства Столыпин пытался опереться на националистические чувства русских и усилить политику «русификации» окраин. Однако популярности этим Столыпин себе не снискал даже среди черносотенцев.
1 сентября 1911 года премьер-министр был при довольно странных обстоятельствах убит «двойным агентом» (полицейским провокатором в революционном подполье). Убийство произошло в преддверии его неизбежной отставки и было воспринято царской семьей с едва скрываемым облегчением.
Николай II снова взял бразды правления в собственные руки. Ярких личностей, способных придать реформам новый импульс, в окружении царя уже не появлялось. Никто больше не «заслонял» императора от глаз народа, и в центре внимания, впервые с 1905 года, снова оказался он сам. Учитывая непопулярность монарха, вряд ли это способствовало сохранению спокойствия в стране.
Последние мирные годы. Выборы в IV Думу, прошедшие в 1912 году, дали кадетам несколько больше мест, чем на предыдущих выборах, а фракция октябристов, напротив, уменьшилась. И хотя принципиальных изменений в составе депутатов не произошло, новая Дума сразу стала вести себя менее сговорчиво, чем предыдущая. Отношения двух ветвей власти постепенно обострялись: депутаты вновь стали «дерзить» министрам, министры в ответ бойкотировали заседания Думы, то и дело проносились слухи, что царь готов то ли вообще лик ликвидировать Думу, то ли урезать ее полномочия…
Либералы, даже самые умеренные, снова стали склоняться к тому, чтобы счесть революцию «меньшим из зол», и тайно совещались с социалистами о способах «внепарламентского» давления на власть.
Между тем экономика страны переживала бурный рост. Невиданные урожаи 1909-1910 годов и рекордный экспорт зерна при повышении именно в это время мировых цен на продовольствие влили в российскую экономику массу валютных доходов. Усилился и приток иностранных кредитов и инвестиций. Темпы промышленного роста России в годы, предшествующие Первой мировой войне, были самыми высокими в мире. Цены на акции предприятий росли так быстро, что на биржах вспыхнул настоящий ажиотаж.
Как всегда, экономический подъем сопровождался ростом рабочего движения, все более частыми становились забастовки. С 1912 года лозунги бастующих снова приобрели ярко выраженный антиправительственный характер. К лету 1914 года обстановка в крупных городах отчетливо напоминала 1905-й. В столице полиция уже не справлялась с политическими забастовками и массовыми демонстрациями – в город были вызваны войска, в рабочих кварталах началось строительство баррикад. Дальнейшее развитие этих событий прервала мировая война.
Читать дальше:
Мир и Россия вступают в ХХ век
РЕФОРМЫ И ТРАДИЦИИ
Со времен Петра I Россия развивалась, постоянно сравнивая себя с западными державами. Независимо от того, перенимала ли страна европейский опыт или отвергала его, подражала ли своим западным соседям или обличала их, завидовала им или высокомерно их презирала, – Россия жила в «культурном поле» Европы.
Но в первой половине 19 века в России не сразу оценили тот грандиозный общественный переворот, который пережила Европа в ходе индустриализации. В начавшейся промышленной революции «русские европейцы» видели кризис, упадок, «закат» всей западной цивилизации и не хотели, чтобы Россия следовала тем же путем. И гонитель «западного духа» Николай I придерживался того же мнения – европейские новшества, быстро размывавшие старые традиции, были угрозой величавой стабильности огромной империи.
Понадобилось унизительное поражение русской армии на собственной территории от западного морского десанта (Крымская война), чтобы всем стало понятно: без новой масштабной «европеизации» общественных порядков и ускоренного заимствования достижений Запада Россия не сможет сохранить свой статус великой державы. Правительству пришлось снова взять на себя роль главного «европеизатора» страны и спешно наверстывать отставание, накопившееся за полвека высокомерной изоляции.
Модернизация «сверху». По воле верховной власти было отменено крепостное право, введена европейская система судопроизводства (гласность, соревновательность обвинения и защиты перед судом присяжных, избираемые мировые судьи), созданы выборные органы местного самоуправления, реформирована по европейским стандартам армия. В стране создавались условия для активного частного предпринимательства, но у правительства не было времени ждать, пока вырастут отечественные капиталисты – срочные (прежде всего, военные) нужды требовали быстрого создания современной машинной промышленности. Поэтому самым активным предпринимателем, «мотором» индустриализации России стало государство.
Правительство начало активно субсидировать строительство железных дорог, и к концу 19 века они связали почти всю огромную территорию империи в одно экономическое целое, выровняли местные цены и сделали гораздо более выгодным производство и торговлю, нарушили покой российской провинциальной «глубинки», вдруг оказавшейся гораздо ближе к столичным «центрам цивилизации».
Правительство стимулировало и защищало от иностранной конкуренции отечественных фабрикантов. Благодаря этим «тепличным» условиям капитал, вложенный в российскую промышленность, давал огромные по европейским меркам прибыли. Это делало страну весьма привлекательной для иностранных инвесторов, но «расхолаживало» отечественных фабрикантов, – в начале 20 века их товары были в целом дороже и хуже, чем западноевропейские, и могли продаваться только на защищенном таможенными барьерами внутреннем рынке.
После Великих реформ 60-70-х годов в Россию пришло многое из того, что еще недавно считалось здесь чисто «западным» злом – отравляющие природу крупные фабрики и заводы, растущие, как на дрожжах, города с грязными фабричными казармами, «язва пролетариатства», конкуренция и погоня за прибылью… Страна вслед за западноевропейскими соседями вступила в индустриальную эпоху.
Как и повсюду в Европе, это сопровождалось демографическим взрывом – за полвека после отмены крепостного права население страны почти удвоилось. Бурно росли города. Если до начала промышленного переворота «европеизации» подвергалось только дворянство (и то лишь в сфере «умственной», духовной), то теперь к благам и бедам индустриальной цивилизации приобщались сотни тысяч и миллионы российских подданных. «Сонное царство», полтора столетия пассивно сопротивлявшееся преобразовательным усилиям верховной власти, пришло в движение…
Как и в других странах, главной проблемой индустриализации и общей модернизации России была патриархальная деревня.
Крестьянский мир. Ни в одной западноевропейской стране крестьянство к началу индустриализации не составляло столь подавляющего большинства населения (около 90%) и не сохранило своих древних понятий, обычаев и образа жизни в столь первозданном виде, как в России. Города вступили в век машин и электричества, а деревня продолжала жить почти так же, как много веков назад, – довольствуясь скудными урожаями за тяжкий, но малопроизводительный труд, вымирая от голода в неурожайные годы, почти не зная ни медицинской помощи, ни элементарной гигиены, и упорно держась дедовских понятий и привычек. К началу века на шестерых крестьян в России приходился только один умеющий читать хотя бы по слогам. Грамотность в деревнях распространялась медленно – крестьяне не видели в учении большой пользы.
Крестьянским идеалом было безденежное, самодостаточное хозяйство, ничего не покупающее и не продающее. На рынок гнала нужда, необходимость платить деньги государству – и только: представления о всеобщем разделении труда, о взаимовыгодном обмене товарами, о труде на земле ради зарабатывания денег были крестьянам чужды. В товарно-денежных отношениях и вообще в неземледельческом труде настоящий крестьянин видел что-то нечистое, греховное, несовместимое с праведным укладом жизни. Все, что предлагал город, воспринималось как необязательное «баловство», а то и опасный «соблазн».
Крестьянин мечтал не о «прогрессе» и новых возможностях, и даже не об облегчении своего труда, – а лишь о том, чтобы все шло своим заведенным чередом, чтобы было в достатке земли для прокомления, да чтобы остаться с этой землей один на один, без чиновников и «господ».
Но прокормиться только земледельческим трудом с каждым десятилетием становилось все труднее, и миллионы крестьян вынуждены были искать заработка в городах.
Из деревни – в город. Промышленные рабочие составляли в России к началу 20 века не более 3% населения, но и из них большинство сохраняли свое хозяйство в деревне и работали в городе лишь в промежутках между основными полевыми работами. Более бесправных, забитых и несчастных людей, чем эти полукрестьяне-полурабочие, в городах не было. Зачастую они жили прямо в цехах или даже ночевали в чистом поле рядом с фабрикой; платили им гроши, да к тому же старались не давать денег до конца срока найма, чтобы они не разбежались раньше времени. Правда, и работники из них были такие, что к сложным, дорогим машинам не подпустишь, – на фабрике они работали, как на барщине или на каторге. Изобилие такого рода дешевых рабочих рук тормозило технический прогресс в промышленности и ухудшало качество российских товаров.
«Аграрный вопрос». За сорок пореформенных лет сельское население выросло почти вдвое, и количество надельной земли, приходящейся на каждого работника, соответственно, уменьшилось. При сохранении традиционных способов ведения хозяйства это означало все более острый земельный голод, прозябание крестьянства в бедности на грани нищеты.
Сами крестьяне были убеждены, что помочь им можно только одним способом: царь должен отобрать землю у помещиков и отдать ее общинам. Ведь большая часть господских земель обрабатывалась теми же мужиками, их же лошадями и сохами – лишь меньшинство помещиков сумело организовать хозяйство «по-европейски», с применением машин, удобрений и наемных батраков.
С каждым десятилетием, по мере измельчания наделов, крестьяне смотрели на имения своих бывших господ со все большим вожделением. Время от времени то тут, то там проносился слух, что долгожданный царский указ уже подписан – и целые деревни отправлялись захватывать барское добро. На рубеже 19-20 веков таких беспорядков-«грабижек» с каждым годом регистрировалось все больше, однако «крестьянский» способ разрешения аграрного вопроса в правительстве даже не обсуждался. Дворяне-землевладельцы традиционно были самой надежной опорой трона и подрывать эту опору монархия не могла.
Но верховная власть не решалась порвать и с другой древней традицией – общинной жизнью русской деревни. Разделить «мирскую» землю между крестьянами и сделать ее их частной собственностью с правом купли-продажи, сделать крестьян самостоятельными хозяевами, позволить разориться «слабым» и дать разбогатеть «сильным» – на такое решение «аграрного вопроса» правительство решилось лишь под давление чрезвычайных обстоятельств.
Традиция русского самодержавия. К началу 20 века русский царь остался среди европейских монархов единственным, чья власть была самодержавной, не ограниченной никакими выборными органами. У российских самодержцев были основания считать такую политическую систему не просто лучшей, но единственно возможной для страны. Европейский взгляд на государство как на «слугу народа» казался вовсе не применимым к России: здесь с давних времен не государство служило народу, а народ служил государству, надеясь больше на «государевы милости», чем на какие-то «права и свободы».
«Семейную» модель государства с монархом в роли справедливого и любящего «отца», одинаково заботящегося обо всех своих «детях», многие считали драгоценным национальным достоянием. Наследников престола с детства готовили к служению народу, внушали им чувство их высокого долга и единоличной ответственности за страну.
В этом духе был воспитан и последний российский император. Николай II был глубоко убежден, что только самодержавная форма правления способна сохранить целостность Российской империи, а любая демократизация грозит ей немедленным распадом. Поэтому в стране не только не разрешалось создавать никакие, даже самые умеренные политические партии, но и органам местного самоуправления – земствам и городским думам – запрещено было проводить общероссийские съезды и обсуждать общие проблемы. Запрещалось и обсуждение действий властей в печати. Все подданные российского государя оставались политически «несовершеннолетними», а любые их претензии на участие в управлении государством расценивались как бунт, подлежащий усмирению полицейскими методами.
Империя: историческое наследство. На протяжении столетий Российское государство как бы поневоле «втягивалось» на соседние территории евразийского материка, на которых еще не сложилась (или по каким-то причинам ослабла) самостоятельная государственность. После того, как Екатерина II заявила, что России не нужны новые земли – у нее их и так слишком много, – Империя поглотила большую часть Польши, причерноморские степи с Крымом, Бессарабию, Финляндию, Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию. Все эти приобретения обосновывались не столько необходимостью, сколько возможностью – Россия на юге и востоке не имела ни четко очерченных естественных географических рубежей, ни сравнимых с ней по военной мощи соседей. К началу 20 века под властью русского царя оказалась шестая часть земной суши.
По пестроте своего национального состава Российская империя не имела себе равных на земле, но до середины 19 века правительство не видело в этом большой проблемы. Лучшую гарантию внутреннего мира и целостности империи власти видели в «милостивом дозволении» каждому народу сохранять свои традиционные верования, правовые нормы и формы самоуправления. Мусульманские области жили по законам шариата, «бродячие инородцы» Сибири – по своим племенным обычаям, в Финляндии была собственная армия и валюта, законы принимались ее собственным национальным парламентом (сеймом) [исключением из общего правила была Польша (Царство Польское), «наказанная» за былые восстания роспуском Сейма (парламента) и уничтожением автономии].
Однако в эпоху пробуждения национальных чувств эта «идиллия» не могла сохраняться в неизменном виде. Пестрота национальностей, культур и вер, которой российские самодержцы всегда гордились, стала восприниматься как угроза целостности страны. Поэтому в последние десятилетия 19 века на смену прежнему «попустительству» пришла политика целенаправленной «русификации» национальных окраин.
Смысл «русификации» заключался в том, чтобы сделать пространство империи более однородным, ввести единые законы, приобщить все народы к русскому языку и русской культуре, объединить их чувством принадлежности к одному государству. В реальности эта политика выражалась запретах на преподавание на родных языках и введение обязательного «русскоязычия» в гимназиях и университетах, урезание автономии неправославных церквей и местного самоуправления и т. п. Результаты такой политики были обратны ее целям – вместо сплочения народов она растравляла национальные страсти на окраинах империи (особенно в наиболее развитых – западных – областях) [О «государственном антисемитизме»].
Православная церковь и государство. В то время, как в католической Европе понятие «государственной религии» уходило в прошлое, русская православная церковь полностью сохраняла свои позиции. Император по закону был ее главой и покровителем и обязан был способствовать распространению и укреплению православия на вверенной ему территории. Православная церковь, единственная из всех, получала финансовую поддержку государства. Во всех русских гимназиях изучался Закон Божий, в университетах имелся обязательный курс богословия. Земствам запрещено было открывать свои школы в тех деревнях, где уже имелись церковно-приходские.
В паспортах не было графы «национальность», но была графа «вероисповедание», и от содержания этой графы зависели права и возможности человека в Российской империи [не иметь никакого вероисповедания было запрещено законом]. На государственную службу могли поступать только христиане. Переход из православия в любое другое вероисповедание был запрещен.
Все, кто «отпадал» от православия и вступал в какую-либо секту (к началу 20 века таких было в России около 10 миллионов человек), считались нарушителями закона. Этих «заблудших овец» стремились вернуть в лоно церкви с помощью полиции.
Перевод Библии на современный русский язык появился в России только в 1876 году, но церковь и после этого не поощряла ее чтения простыми людьми, опасаясь «неправильных» толкований [такой политики придерживалась и католическая церковь до Реформации. С 16 же века переведенная на все европейские языки Библия стала самой читаемой книгой христианского мира].
Государственная поддержка дорого обходилась православной церкви. С тех пор, как Петр I отменил патриаршество, она окончательно лишилась самостоятельности и превратилась в «идеологическое ведомство» государства. Полновластным хозяином в этом «ведомстве» был обер-прокурор Святейшего синода, входивший в состав кабинета министров.
Хотя духовенство и считалось привилегированным сословием империи, основная его масса – сельские приходские священники – жила ненамного лучше крестьян. Это было самое униженное и бедное из образованных сословий. Получая от казны мизерное жалованье, священнослужители часто вынуждены были, как и крестьяне, пахать землю, и главной их заботой было не воспитание народа в христианском духе, а прокормление семьи. Авторитет их среди прихожан был, как правило, невысок, а общение с крестьянским «миром» ограничивалось исполнением необходимых церковных обрядов.
Закон запрещал православным священнослужителям принимать участие в земствах, и это закрепляло их изоляцию, отчужденность от других сословий. Церковные приходы в России (в отличие от западных стран) не были центрами благотворительности, образования и разнообразной помощи сельскому населению – всю эту работу взяли на себя гораздо более деятельные земства.
Православная церковь считалась главной опорой самодержавия, но эта роль ей была явно не под силу. Более того, в среде духовенства росло возмущение против государства, которое не столько поддерживало церковь, сколько «душило ее в объятиях». Все чаще раздавались пожелания освободить церковь из-под государственной опеки, восстановить ее древнюю соборную организацию, но тогдашний обер-прокурор святейшего синода Константин Победоносцев был категорическим противником каких-либо изменений.
Победоносцев, оказавший огромное влияние на двух последних самодержцев, был одержим мрачными предчувствиями – скорая гибель монархии и всего государства Российского казалась ему неминуемой, если позволить стране развиваться естественным путем. Поэтому всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы притормозить движение России и тем отсрочить час ее гибели. Православие интересовало Победоносцева как средство поддержания спокойствия в Империи и предотвращения революции. Превращение церкви в независимую общественную силу казалось ему опасным.
Самоуправление и самодержавие. Так же, как православную церковь, правительство стремилось удерживать под своим полным контролем и все мало-мальски самостоятельные общественные движения и организации, которые начали набирать силу после либеральных реформ 60 – 70-х гг.
Но отношения между новорожденной «общественностью» и властями складывались трудно.
Полномочия земств с самого начала были ограничены только местными хозяйственными делами; им не подчинялась полиция; любое их решение могло быть отменено губернатором или министром внутренних дел. По закону земства были «вне политики» и не имели права высказываться ни за, ни против каких-либо законов и реформ. Однако сама по себе их выборность и независимость от правительства тревожила консерваторов, видевших тут противоречие основному принципу самодержавия.
Опасения правительства вызывала и концентрация вокруг земств так называемого «третьего элемента» – учителей, врачей, агрономов, землеустроителей, статистиков и других наемных служащих интеллигентных профессий [раньше в губерниях и уездах распоряжались два «элемента» – чиновники и дворянство]. Зарплату земства платили очень скромную, туда шли работать в основном «за идею», а такие люди не боятся начальства и плохо управляемы – во всех конфликтах между крестьянами и чиновниками они становились на сторону крестьян. Власти очень боялись (не без оснований), что «третий элемент» станет рассадником «революционной заразы» в деревне.
В царствование Александра III активно обсуждалась идея вообще отказаться от земств и заменить их назначаемыми «сверху» комиссиями. Этого не сделали, но контроль над земствами был усилен. Губернаторы получили право отменять их решения даже тогда, когда эти решения не противоречили никаким законам (достаточно, чтобы чиновник признал их «вредными»).
Эта откровенная подозрительность и мелочная опека властей оскорбляла земцев. Они лучше всех знали положение дел в стране; они бескорыстно трудились в очень нелегких условиях; они за тридцать лет сделали для крестьян больше, чем правительство на протяжении столетий – практически с нуля создали сеть начальных школ, начали строить систему общедоступной медицинской помощи, проложили дороги… В конце концов, именно благодаря земствам правительство впервые стало получать точную, надежную и подробную статистическую информацию о собственных подданных. Но все эти очевидные заслуги только усиливали опасения властей.
Николай II продолжил отцовскую политику. В первой же своей речи перед представителями земств он назвал их стремление участвовать в управлении государством «бессмысленными мечтаниями». Университетам не была возвращена отобранная у них автономия, остались в силе цензурные правила для прессы. Надежды на то, что консервативное царствование сменится либеральным (как это не раз происходило в 19 веке), не оправдались. С этого момента авторитет царской власти в обществе стал катастрофически падать.
Новое поколение революционеров. При Александре III практически все нелегальные организации революционеров-народников были разгромлены, но после его смерти разнообразные подпольные группы и кружки стали возникать и расти с новой силой.
В первые годы 20 века из молодежных групп и кружков стали формироваться уже целые нелегальные политические партии. Они ставили перед собой цель устроить в России революцию, причем не только политическую (свергнуть царя), но и социальную (устранить общественное неравенство). Руководители всех социалистических партий жили в основном за границей, там же печатались их главные газеты и агитационные брошюры, хранились в банках партийные деньги. Это были уже гораздо более многочисленные, разветвленные организации, чем народнические партии прошлого столетия.
Народовольцы, «охотившиеся» на Александра II, были одиноки в тогдашнем обществе, их в лучшем случае жалели, но уж никак не одобряли. В начале 20 века ситуация стала принципиально иной, и сила нового поколения революционеров заключалась прежде всего в достаточно широкой общественной поддержке, – «на революцию» жертвовали деньги богатые фабриканты, нелегалам помогали, укрывали их от полиции и т.п.
Все социалистические партии старались нести свои идеи «в народ». Завоевывать доверие крестьян было трудно, поэтому главным объектом революционной агитации стали промышленные рабочие, особенно сконцентрированные на крупных предприятиях Петербурга и других больших городов. «Связь с массами», долго остававшаяся для революционеров недостижимой мечтой, постепенно налаживалась, интеллигентские политические организации стали впервые пополняться выходцами из «низов».
Эсеры, социал-демократы, либералы. В 1901 году объявила о своем создании партия социалистов-революционеров (эсеров). Основатели и теоретики этой партии считали себя наследниками народников прошлого века и тоже верили в особый «русский социализм», который легко можно построить, пока в России еще не прижились буржуазные порядки и понятия, и подавляющее большинство страны живет вполне «по-социалистически», в общинах. Эсеровская программа воплощала крестьянские представления о справедливом устройстве жизни – никакой частной собственности на землю, никаких помещиков, право на земельный надел по «трудовой норме» для всех желающих, освобождение общин от всяческого «начальства» и распространение общинных порядков на все общество.
Эсеры считали себя крестьянской партией, но, как и все социалисты, вели агитацию в основном среди рабочих. В начале 20 века слава этой партии гремела по всей России, но вовсе не благодаря привлекательности ее идей или талантам агитаторов. Главным «агитатором», привлекавшим в партию радикальную молодежь и денежные пожертвования, стала ее Боевая организация. Эсеры, как и народовольцы, верили, что самый надежный способ расшатать самодержавное государство и спровоцировать революцию – политический террор. В 1902 и 1904 годах эсеровские боевики убили подряд двух министров внутренних дел, пытавшихся жесткими полицейскими мерами покончить с «революцией». Буквально одно за другим следовали покушения на чиновников более низкого ранга, «приговоренных к смерти» партийным руководством за «преступления» такого же рода. Прослыть «реакционером» для царского чиновника стало смертельно опасно.
Главной соперницей эсеров в борьбе за влияние на рабочих была российская социал-демократическая партия (РСДРП), созданная в те же годы. Эту партию полиция считала менее опасной, и самые горячие и нетерпеливые юноши шли не в нее, а к эсерам. Социал-демократы не занимались террором, считая его бесполезной тратой сил – все равно приблизить революцию, «обмануть» законы истории невозможно. Зато гораздо больше внимания здесь уделялось теоретическим спорам, которые неподготовленному человеку казались абсолютно непонятными.
В отличие от эсеров, социал-демократы были убеждены, что располагают надежной научной теорией, которая позволит им в момент наступления революции действовать точно и наверняка. В своих кружках они настойчиво стремились «вооружить» этой теорией рабочих, и именно в этом видели пока главный смысл своей деятельности.
Отчаявшись дождаться от правительства новой серии реформ, даже принципиальные приверженцы законных форм политической борьбы – либералы – в начале 20 века занялись нелегальной деятельностью. С 1902 года они начали издавать за границей и нелегально распространять в России журнал «Освобождение», а в следующем году активные сотрудники этого журнала объединились в группу «Союз освобождения», признанным лидером которой был известный историк Павел Милюков. Это еще не была политическая партия – примкнуть к Союзу приглашали всех, кто согласен с одним-единственным лозунгом: «Долой самодержавие!»
Большинство интеллигенции мечтало о конституции и парламенте не потому, что испытывало желание взять в свои руки управление государством. Не только юные гимназисты, но и вполне пожилые и убеленные сединами профессора имели довольно смутное представление о том, как это делается. Опыта демократической борьбы, поисков практических компромиссов, принятия тяжелых, ответственных решений не было ни у кого в России – вся ответственность лежала на царе. На борьбу с самодержавием толкали не столько осознанные практические, жизненные интересы, сколько общее недовольство положением в стране, больная совесть и ущемленное чувство собственного достоинства, мешавшее смириться со своим положением «политически несовершеннолетних».
Левые либералы из «Союза Освобождения» призывали интеллигенцию «всю силу, всю энергию истратить на создание атмосферы общего недовольства и протеста», «не упускать ни одного случая, открывающего возможность обострить или создать конфликт между органами общественной самодеятельности и самодержавным режимом». Они готовы были закрыть глаза на все разногласия с революционерами-социалистами в интересах борьбы против общего врага – царского правительства.
Фактически либеральная интеллигенция, вынужденная выбирать из двух зол (самодержавие или революция), раскололась на два неравных лагеря. Меньшинство (в основном земские деятели) сохранило твердое убеждение в недопустимости насильственного переворота ни при каких обстоятельствах – а значит, не видело иного пути, кроме компромиссов с исторически сложившейся властью. Большинство же (прежде всего, городская интеллигенция, да и многие земцы) сочло революцию меньшим из зол и все больше сочувствовало «друзьям слева» – социалистам, отказываясь осуждать даже эсеровский террор, раз он направлен против ненавистной власти.
Кризис самодержавия. Верховная власть пыталась решать одновременно две противоположные задачи: обеспечить быстрое развитие страны – и в то же время, насколько возможно, затормозить связанные с этим развитием изменения в обществе, не допустить разрушения его традиционных устоев. Последовательно проводить такой политический курс с годами становилось все труднее. К концу 19 века не осталось сомнений в том, что, несмотря на видимые успехи, несмотря на огромный людской и природный потенциал, Россия заметно отстает от своих западных соперников и разрыв этот с годами не только не сокращается, но даже увеличивается.
Причину этого отставания европеизированный «образованный класс» России видел в том, что самодержавное государство, слишком озабоченное крепостью своих устоев, не хочет предоставлять своим подданным той степени свободы, которая сделала богатыми и сильными западные народы.
К началу 20 века о России уже нельзя было сказать, что в ней все делается только по приказанию начальства. И окрепшее частное предпринимательство, и земства, и независимые суды, и объединения людей «свободных профессий» (адвокатов, врачей, учителей, инженеров и др.), и разнообразные «кассы взаимопомощи», благотворительные организации – все это действовало и развивалось благодаря свободной инициативе активных и независимых людей, которых с каждым годом становилось все больше. Ростки гражданского общества, созданные многолетними усилиями самих же самодержавных государей, окончательно «привились» на русской почве и могли обходиться без правительственной поддержки.
Правительство потеряло свою роль единственного «двигателя прогресса», а вместе с тем пропало и главное оправдание самодержавия в глазах образованного меньшинства. Теперь даже вполне законопослушные и умеренные граждане считали неограниченную власть царя национальным позором, самым вопиющим признаком – и одновременно причиной – российской «отсталости».
Читать дальше:
Мир и Россия вступают в ХХ век
Обновленная европейская индустриальная цивилизация не признавала географических рамок и стремилась распространиться на весь мир. Прошли те времена, когда на планете могли существовать разные культуры совершенно независимо друг от друга. Фактически все неевропейские страны оказались перед принудительным выбором: либо покориться европейскому владычеству и потерять независимость (так случилось с Индией, Индокитаем, народами Африки), либо самостоятельно начать перестраивать на европейский лад свою экономику, политическую организацию и культуру. Так или иначе, самобытное существование многих традиционных обществ было прервано. С тех пор, как в Европе сложилась промышленная цивилизация, участью остального мира стало так называемое «зависимое», или «догоняющее» развитие.
Подавляющее большинство европейцев тогда еще не понимало, насколько драматичен тот конфликт цивилизаций, который вызывала экспансия «белого человека» во всем мире. Убежденные в превосходстве своей культуры, они были полны решимости привить ее всем жителям Земли – «для их же блага». Строя в «диких» странах свои фабрики, прокладывая телеграфные линии, заводя школы и переводя Библию на языки прежде не знавших письменности племен, Европа гордилась своей «цивилизаторской миссией» и не останавливалась перед применением силы к тем, кто пытался этому сопротивляться.
Одни европейцы ехали в далекие страны в надежде обогатиться, другие искренне стремились исполнить «миссию белого человека». Видимо, никогда не закончатся споры о том, в каких пропорциях тут смешивались алчность и бескорыстие, жестокий расизм и христианское самопожертвование, вседозволенность и строгое служение долгу – положение «белого человека» среди «туземцев» позволяло каждому развернуться во всю ширь своих природных задатков. Трагедия колониальной эпохи заключалась не в том, что европейцы были плохими людьми, а в том, что, даже при самых благих намерениях, они с легкостью расшатывали устои местных традиционных культур, разрушали вековые ценности людей других цивилизаций, – но при всем желании не могли привить им свои.
«Черная Африка». Большую часть континента европейские державы поделили между собой за последнюю треть 19 века. Африканские племена были совершенно беззащитны перед белыми пришельцами. Но их хранила сама природа – непроходимые джунгли, безводные пустыни, тяжелый для европейцев климат их континента препятствовали массовому 
наплыву сюда людей из Старого Света.
Возвышение «новых» империй имело для африканцев то несомненное благо, что Англия и Франция пресекли главное и самое отвратительное преступление «белых» перед «черным континентом» – работорговлю (которой в огромных масштабах промышляли, в основном, португальцы).
Впрочем, в конце 19 века державы поделили между собой скорее карту Африки, – реально освоить континент им было пока не по силам (в основном делили «впрок», на будущее). Политики часто проводили границы колониальных владений по тем территориям, о которых могли рассказать лишь редкие охотники или миссионеры. Близко познакомиться с белыми африканцы имели возможность только в их немногочисленных поселениях, расположенных в устьях крупных рек.
Исключение составляли лишь отдельные внутренние районы Южной и Юго-Восточной Африки, где оказалось возможным вести фермерское хозяйство и добычу золота и алмазов.
Индия в составе Британской империи. Индия официально вошла в состав Британской империи в 1858 году. Немногочисленная колониальная администрация, опираясь на местную знать и чиновников, поддерживала «закон и порядок», необходимый для свободного развития английского предпринимательства. Искоренялись наиболее дикие на европейский взгляд местные обычаи (самосожжение вдов, убийства новорожденных девочек, ритуальные религиозные убийства и т. п.). Английские ученые – этнографы, лингвисты, историки – познакомили Европу с богатейшей индийской культурой.
Но «рядовые» англичане в Индии сохраняли надменную уверенность в собственном безграничном превосходстве над «туземцами», проявлявшими полное безразличие к важнейшим ценностям «белого человека»: упорному, целенаправленному труду, комфорту, борьбе, личному успеху.
Индийская традиция учит человека считать свое «я» (со всеми его чувствами, желаниями, стремлениями) иллюзией, причиняющей страдания и мешающей увидеть истину. Чтобы освободиться от страданий, человек должен освободиться от своего «я». С этой точки зрения любой европеец (а англичанин в особенности), – существо низшего порядка, не имеющее ни малейшего понятия о смысле жизни и обреченное лишь увеличивать мировое зло своими пустыми хлопотами. Однако и борьба против англичан – тоже бессмысленна, поскольку внешний мир вообще не стоит большого внимания.
(1857-1858) Восстание сипаев в Индии
Англичане строили в Индии школы и университеты, посылали местных юношей учиться в метрополию, надеясь воспитать европеизированную элиту, на которую можно будет опереться. Но результат оказался противоположным – именно эти выпускники Оксфорда и Кембриджа, впитав идеи свободы, экономического прогресса и национализма, стали главными врагами британского владычества и начали организованную борьбу против него. В начале 20 века они развернули по всей стране кампанию бойкота английских товаров и ненасильственного гражданского неповиновения.
Исламский мир и Европа. Для мусульманских стран контакты с Европой не были чем-то новым – общение и борьба христианского и мусульманского миров длились уже много столетий, и Запад многое позаимствовал у исламского Востока. На протяжении всего Средневековья мусульманский мир был богаче, мощнее, образованнее христианской Европы. Но к концу 18 века соотношение сил резко изменилось в пользу Запада.
Способы установления европейского контроля над территориями, месторождениями полезных ископаемых и стратегически важными путями и пунктами были примерно одинаковыми: шахам и султанам предлагались крупные займы, помощь в перевооружении армий, и т. п.; затем, когда должники оказывались несостоятельными, над ними устанавливали финансовую опеку: иностранные консультанты брали под свой контроль сбор налогов и расходы казны. Кроме того, «опекуны» получали право разрабатывать природные ресурсы, строить железные дороги, беспошлинно продавать свои товары и контролировать внешнюю политику своих должников. Так правители Персии (Ирана) и огромной Османской империи к началу 20 века попали в полную финансовую и политическую зависимость от европейцев.
Пятисотлетняя Османская империя на карте по-прежнему выглядела гигантом – под властью турок все еще оставались Ирак, Сирия, Аравия, Ливан, Палестина, Египет. Но в 19 веке это был «колосс на глиняных ногах». Власть султана уже не вызывала былого трепета ни у покоренных в прошлом народов, ни у самих турок. Некогда грозный повелитель стал игрушкой в руках дворцовых интриганов. Правители провинций все больше чувствовали себя самостоятельными и независимыми от Стамбула.
(1869) Открытие Суэцкого канала
Одряхлевшая империя давно развалилась бы, если бы не поддержка европейских великих держав. Они тоже считали Османскую империю обреченной, но все никак не могли договориться между собой о дележе ее «наследства» – кто будет контролировать оставшиеся без «хозяина» территории.
Китай: гибель Срединной Империи под натиском новых «варваров». На рубеже 19–20 веков Китай, как и сейчас, был самой многонаселенной страной в мире (420 миллионов человек в 1900 году). Культура, основанная на иероглифической письменности, объединяла десятки народов, говорящих на разных языках (китайские «диалекты» отличаются друг от друга сильнее, чем европейские языки). Все завоеватели, с которыми приходилось сталкиваться Империи за тысячелетия ее истории, быстро растворялись в этой культурной среде и становились китайцами. Так что, убеждение жителей Срединной Империи в том, что за ее пределами обитают только варвары, и нет на Земле народа, у которого стоило бы чему-то учиться, было основано на солидном многовековом опыте.
В 17 веке китайские власти, неприятно пораженные «невоспитанностью» португальцев, запретили въезд в свою страну всем европейцам, и вплоть до середины 19 столетия Поднебесная оставалась для них «закрытой» страной.
В основе традиционной китайской культуры лежат идеалы и принципы, почти диаметрально противоположные тем, что захватили умы европейцев в 19 веке. Человек в этой культуре не существует сам по себе, он лишь часть целого – семьи, общины, государства. И именно поддержание гармонии этого целого должно быть главной целью каждого индивидуального существования. Поэтому можно представить себе, насколько дикими варварами выглядели в глазах культурных жителей Срединной Империи люди, не испытывающие особого почтения к «старшим», не признающие авторитетов, не стесняющиеся открыто конкурировать и конфликтовать друг с другом и выпячивать свое «я». Страшным шоком для китайцев стало открытие, что эти «варвары» обладают подавляющим техническим и военным превосходством: во время нескольких войн в середине 19 века имперские войска и флот были наголову разгромлены относительно немногочисленными силами англичан.
Великая страна оказалась бессильной сдержать натиск европейцев. Вслед за англичанами, боясь отстать, в Китай устремились и другие западные державы. Власти были вынуждены постепенно расширять список городов, где разрешалось селиться «белым» пришельцам, позволить им не только торговать, но и арендовать землю, вывозить за границу китайских рабочих, строить порты и железные дороги – и при этом не подчиняться китайским законам и даже управлять местным населением в «своих» городских кварталах.
Перед лицом такой беды императорское правительство провозгласило «курс на самоусиление» Китая. Смысл этой политики заключался в попытках ускоренного заимствования европейской техники (прежде всего, военной) при сохранении китайских традиций и культуры. Высокопоставленные сановники заводили судоверфи и оружейные заводы; началось строительство железных дорог; открывались инженерные, медицинские, военные заведения западного образца. При этом вся политическая система Поднебесной оставалась в неприкосновенности, никаких отступлений от традиций предков не допускалось.
Однако в 1895 году, когда Китай потерпел поражение уже даже не от европейцев, а от соседней Японии, стало ясно, что «самоусиление» не состоялось. А в 1900 году по суверенитету Китая был нанесен последний удар. Тайное общество «Ихэтуань», члены которого верили, что особые приемы рукопашного боя сделают их неуязвимыми для пуль, начало восстание против «заморских дьяволов». Ихэтуани (или, как их называли европейцы, «боксеры») убивали иностранцев, грабили и разрушали их имущество, крушили железные дороги и прочие иноземные нововведения. Обвинив правительство в том, что оно не защищает европейцев и потворствует «боксерам», восемь великих держав ввели свои войска в Китай, разгромили повстанцев и императорскую армию. Оплатить эту карательную экспедицию, естественно, должно было китайское правительство, – а поскольку денег у него не было, то в счет «долга»… От окончательного превращения в колонию страну спасало только соперничество великих держав.
Незыблемый дотоле авторитет императоров Поднебесной был подорван, и, начиная с 1911 года, государство стало разваливаться. Провинциальные наместники отказывались повиноваться распоряжениям центральной власти, начались восстания. Судьбу Империи решили высшие сановники – двухлетний император «отрекся» от престола. Была сделана попытка избрать парламент и президента, но это не прибавило силы центральной власти. Страна фактически распалась на отдельные провинции, которые начали кровавую междоусобицу, растянувшуюся на четыре десятилетия.
Япония учится у врагов. Как и Китай, Япония в 17 веке прекратила контакты с внешним миром, испугавшись их разлагающего влияния на местные традиции. Самоизоляция проводилась настолько жестко, что даже потерпевшим кораблекрушение и случайно оказавшимся в чужих странах японским рыбакам под страхом смертной казни запрещалось возвращаться на родину.
Как и в Китае, «открытие» Японии не было добровольным – когда в 1853 году с предложением заключить торговый договор прибыла американская военная эскадра, сёгун, учтя недавний опыт Китая, не решился отказать. Тут же к берегам Японии подошло и российское военное судно с аналогичным предложением, а вслед за американцами и россиянами интерес к Японии проявили и западноевропейцы.
(1852-1854) Миссии коммодора Перри и адмирала Путятина в Японию — «принуждение к открытию» страны для иностранцев
На этом, однако, сходство с Китаем закончилось. Унизительный опыт собственного бессилия перед иностранцами мобилизовал и сплотил Японию. Консервативное, «изоляционистское» правительство клана Токугава в 1868 году свергли, и страна стала жить под лозунгом: «Откроем страну, дадим свободу инициативе!» В Японии началась эпоха очень решительных и последовательных преобразований. Переход от полной самоизоляции к ускоренному заимствованию европейской культуры был в Японии гораздо более резким, чем в любой другой стране. «Европеизацию» страны проводила национальная элита – и не для того, чтобы жить, как в Европе, пользоваться западными благами, а чтобы сравняться в силе с великими державами Запада.
Новое японское правительство подошло к делу очень серьезно и вдумчиво: поняв, что позаимствовать только военную технику, не меняя всего общества, невозможно, оно приступило к масштабным реформам. Начали с основы основ – поземельных отношений.
Государство принудительно выкупило земли у удельных князей, а княжества были реорганизованы в провинции – с феодальной раздробленностью в Японии, таким образом, покончили, и вся страна стала централизованно управляться из Токио. Бывшие зависимые крестьяне-арендаторы получили свои участки в собственность с разрешением их купли-продажи – был дан «зеленый свет» расслоению деревни. Разорившиеся крестьяне могли искать себе заработка в городах – все былые ограничения на свободу передвижения по стране были сняты.
Новая налоговая система (деньги – вместо натуральных податей) дала правительству средства, необходимые для индустриализации страны. На казенный счет и с помощью иностранных специалистов строилась сеть железных дорог и «образцовые» промышленные предприятия, которые потом передавались в «доверенные» частные руки. Конкуренция не поощрялась – напротив, правительство выращивало монополии (и, как следствие, японские товары в начале 20 века «славились» своим отвратительным качеством). Однако главная цель индустриализации – наращивание военной мощи государства – была достигнута. Армия, которую с 1872 года начали комплектовать на основе всеобщей воинской повинности, быстро перевооружалась, появился современный флот.
Офицерский «костяк» новой японской армии составили самураи, и своих солдат они воспитывали в духе традиционной самурайской этики. Делом чести для японского солдата было отдать жизнь за своих командиров и императора в любой момент – беспрекословно и с радостью. Стремление сохранить жизнь считалось низким и недостойным; вернуться с войны живым было менее почетно, чем погибнуть на поле боя. Слава или позор воина ложились не только на его семью, но и на весь его род. Воспитанная таким образом армия способна была яростно сражаться даже в войнах, не связанных с непосредственной угрозой национальным интересам (западные армии в таких случаях были гораздо менее боеспособны – европейские солдаты не могли хорошо сражаться за непонятные им цели).
В 1872 году – примерно в то же время, что и в Европе, – началось создание системы обязательного всеобщего образования по западным программам для детей обоего пола. Сеть университетов, средних и начальных школ охватила всю страну, вплоть до самых глухих деревушек. Школы были платными, но население привыкло выполнять распоряжения властей, и европеизированная система образования развивалась очень быстро – в этом отношении Япония к началу 20 века не только догнала, но и перегнала многие европейские страны.
К началу преобразований две трети населения страны умели читать и писать – это значит, что между «низами» и «верхами» культурной пропасти не было, общество было относительно единым. Одновременное переучивание всей страны на западный манер не раскололо, а еще более объединило японское общество.
Реформирование политического устройства страны завершилось принятием в 1889 году конституции, в основу которой был положен германский образец. В Японии появился избираемый частью населения парламент, полномочия которого ограничивались утверждением законов и государственного бюджета; правительство отвечало только перед императором. Принятие конституции было в основном данью европейским «приличиям». О демократии речи не шло – реальная власть сосредоточилась в руках узкого круга лиц, окружающих императора, и из всех общественных сил политическим влиянием обладала только армия.
За полвека Япония прошла огромный путь – путь национального самоотречения ради национального самоутверждения. У тех, кого еще недавно не желали пускать в страну, теперь перенимали не только общественное и государственное устройство, не только науки, технику и военную организацию, но и архитектуру, фасоны одежды, прически, и т.д. и т.д.
Между тем, именно Япония в начале 20 века стала самым наглядным опровержением расистских теорий, первой из неевропейских стран войдя в число «великих держав». И, как у всякой «великой державы», у Японии появилась масштабная стратегическая цель – господство в Восточной Азии.
Началось экономическое проникновение Японии в страны Тихоокеанского бассейна. Американской и европейской торговой экспансии в этом регионе японцы противопоставили собственную стратегию. Они учли, что борьба идет за районы с бедным населением и буквально наводнили азиатские рынки (и свой собственный внутренний рынок) огромным количеством сверхдешевых потребительских товаров. Платой же за низкие цены было качество продукции, – вплоть до Второй мировой войны определение «японский товар» означало откровенную «дешевку» самого низкого сорта. Выходить с таким товаром на «белые» рынки смысла, конечно, не имело, но в Корее, Китае, Индокитае, Индонезии неказистые японские изделия были вполне конкурентоспособны и приносили значительные прибыли.
Японскую военную аристократию манила мечта о великой империи. Как только японские вооруженные силы достаточно окрепли, страна – следуя примеру своих европейских «учителей» – устремилась за территориальными приобретениями. Самым «лакомым куском» был одряхлевший и не сумевший вовремя перестроиться Китай – страна, на которую японцы столетиями смотрели «снизу вверх», как на недостижимый идеал могущества и культуры. В 1895 году японская армия наголову разгромила в Корее численно превосходящие ее китайские силы. Китайское правительство вынуждено было принять все продиктованные ему условия мирного договора.
Однако этот первый триумф японского оружия был омрачен вмешательством европейских держав. Россия при поддержке Франции и Германии выступила в защиту Китая, и плоды японских побед были «украдены»: Корея получила независимость, а китайские территории «защитники» вскоре поделили между собой.
Чтобы противостоять единому фронту «белых» держав, военных сил пока не хватало, так что японским правителям пришлось осваивать «большую» мировую политику. Японские дипломаты так и не научились элегантно носить европейские фраки, но быстро овладели искусством использовать разногласия между соперниками, чтобы добиваться собственных целей. Так, опираясь на английские и американские кредиты, Япония сумела еще больше нарастить свои вооруженные силы и изолировать от прежних союзников свою ближайшую соперницу, Россию. Теперь высокомерно третировать этого «новичка» в мировых делах стало опасно, – недооценившая противника Россия в 1904 году была атакована в Маньчжурии (Северный Китай) и терпела поражение за поражением, пока не запросила мира.
Ценой величайшего напряжения всех сил и полного истощения казны Япония выиграла эту колониальную войну за преобладание на Дальнем Востоке. В результате армия окончательно превратилась в главную национальную святыню и гордость японского народа, – и это определило исторический путь страны на следующие сорок лет.
Читать дальше:
